Проекция возникает, как правило, в тот момент, когда поле уже дифференцировано, потребность осознаваема, возбуждение сфокусировано, и я начинаю искать в окружающем меня поле некоторый очаг в этой ситуации, какой-то объект, человека или группу людей, которые могут быть полезны для удовлетворения этой потребности. И именно в этот момент возбуждение останавливается. Останавливается при помощи той самой проекции.
Что такое проекция? В некотором смысле это механизм, обратный интроекции. Если при интроекции среда двигалась в сторону «я», занимала некоторую площадь, и я думал, что это «я», хотя на самом деле это была среда, то при проекции происходит все наоборот: «я» оказывается в зоне среды. То есть я, часть себя, грубо говоря, размещаю в другом человеке или в других людях. Как правило, это материал, который по какой-то причине оказывается не переваренным, неудобным для ассимиляции. Например, я ловлю себя на некоторой злости, но знаю, что злиться нехорошо, или боюсь, что могу утратить любовь, если буду злиться. Как вы сегодня говорили: а вдруг я разозлюсь, а потом что-то случится? И тогда эту часть, эту свою интенцию, я присваиваю другому человеку. Теперь я думаю, что это другой завистливый, жадный, злобный и так далее. То есть часть себя размещается во внешнем. Граница передвигается в эту сторону.
Практически, конечно, можно спросить: что, проекция — это плохо? Да нет. На самом деле почти любой психический процесс в той или иной степени основан на проекции. По крайней мере, очень и очень многие психические акты на ней основаны. Когда, например, один человек говорит другому: «Я понимаю, как тебе сейчас трудно», — это исключительно проекция. Мы ничего не знаем про другого человека. Эмпатия, возможно, существует исключительно благодаря проекции. Мы никогда не будем знать, какой другой человек на самом деле, но сочувствовать можем только на основании проекции. Или, например, любой художественный акт в основании своем тоже содержит проекцию: поэзия, проза, живопись, скульптура. Мы нечто, что есть внутри нас, вымещаем вовне, а потом думаем, что это какой-то внешний объект. На этом, как вы понимаете, основано довольно много, в том числе диагностических методик.
Сложность здесь заключается в следующем: когда в одном и том же месте я все время сталкиваюсь с проекцией, она начинает мешать удовлетворению потребности. Например, потребности в любви, близости, в базовой потребности брать. Сталкиваясь в этой точке, я вдруг думаю, что если сейчас попрошу у этого человека любви, то, скорее всего, он меня отвергнет. И каждый раз думаю именно так. И все время оказываюсь в этой зоне. То есть здесь возникает такая зона ментальной мастурбации, которая не заканчивается никогда. Крайняя форма — это когда моя психическая реальность становится сильнее реальности, в которой я живу. Даже если кто-то говорит мне хорошие слова, я все время думаю, что на самом деле человек меня ненавидит.
Паранойя — это крайний, утрированный случай проекции. Если ты уверен, что жена тебе изменяет, то что бы жена ни делала, это будет доказательством того, что она изменяет. Что угодно. Запах в квартире — доказательство. Стоящее пианино — разумеется, доказательство: они трахались именно здесь, я вижу след. Если есть пыль на пианино — это доказательство, что жена изменяет, потому что она не успела вытереть пыль. Если пыли нет — конечно же, это доказательство, что жена изменяет, потому что она стерла все следы. Если висит зонтик — это тоже доказательство, и так далее. «Я же знаю, что вы… вот, вот, вот. Кто знает, что я прав? Потому что хочет меня разоблачить. А поэтому нужно сделать все, чтобы я замолчал». Так случается убийство как будто по неосторожности.
В этом смысле любой наш психический акт, в том числе восприятие, довольно часто произведен из проекции. Я вижу то, что так или иначе связано с моим прошлым опытом. Проекции довольно часто завязаны на прошлом опыте. Какие-то представления о себе, которые сформировались на протяжении всего опыта, так или иначе вторгаются в Self-процесс сегодня. И в одном и том же человеке, с одной и той же мимикой, два, три, четыре, пять людей будут видеть совершенно разное. Конечно, одна терапия на другую не похожа, в том числе потому, что проективный механизм включается по-разному.
Еще раз повторю: нас интересуют те сложные места, где проекция мешает жить. Когда вместо того, чтобы заметить какие-то феномены реальности — например, что мир уже не угрожающий, что впервые я получил опыт признания, принятия и могу расслабиться, выдохнуть, — вместо этого включается проекция: мир небезопасен, со мной лукавят, меня обманывают, на самом деле думают, что я ничтожество, и сейчас это разоблачат. Вот это мешает жить. Поэтому главная задача на этой фазе заключается в том, чтобы дать возможность клиенту обнаружить помимо проекции еще какие-то вещи, которые он до этого игнорировал.
И здесь возникает важный вопрос: а бывает ли так, что проекция остается той же, а меняется само поле? То есть сама «нашлепка» та же самая, а приходит что-то другое. Например, у меня подруга, и для нее этот такой, этот такой, и она совершенно в этом уверена. То есть она привязана не столько к полю, сколько к своей проекции. Совершенно верно. Поле вообще не так уж сильно меняется. Конечно, поле играет какую-то роль, но эта роль ограничена. Помните фильм «Брат 2», когда он приезжает в Америку, едет с таксистом, и тот говорит: «Это моя родина, продал Горбачев мою родину». И дальше: «Вот раньше были люди как люди, а теперь все придурки». Ну и все, у него все были придурки, а раньше были люди как люди.
В некотором смысле поле, конечно, играет роль. Если убрать из рассмотрения какой-нибудь параноидный дефект, шизофрению или паранойю, то есть те случаи, где реальность уничтожается напрочь и не играет никакой роли, то в реальности, когда мы имеем дело с неврозами, разумеется, поле имеет значение. Я имею в виду более-менее зрелые расстройства. Смешно, наверное, прозвучало, но, например, если вы попали в бред, в эротический бред, убеждать человека, что он не любит эту женщину, бесполезно. Бесполезно. Потому что что бы вы ни говорили, это будет доказательством, что он ее любит. Это законченная система. А при неврозах поле, конечно же, играет роль. Есть некоторые ограничения, которые среда накладывает. Например, агрессию проще спроецировать на одного человека и гораздо сложнее — на другого. То есть среда все-таки задает рамки. Но чем серьезнее нарушение, тем властнее проекция и тем меньшее значение играет поле.
Когда клиент стал осознавать проекцию немного более детально, обнаружилось, что многие нарушения действительно имеют отношение к раннему возрасту. И здесь важно понимать: ты чувствуешь реакции, образы, которые у тебя реально есть, и тогда ты вносишь ту реальность, которая начинает конкурировать с его проекцией. В случае тяжелых нарушений это может затягиваться надолго. В том случае, о котором я вам рассказывал, клиент ушел из терапии. Мы несколько месяцев мучились, и он все равно ушел. В этом смысле вы как терапевт тоже ограничены. Ему было трудно, мне было трудно, обоим было трудно. Потом он вернулся в терапию, слава богу, через год-полтора, но пробыл в ней два месяца или четыре. Потому что для него реальность реальная всегда хуже, опаснее, чем та реальность, к которой он приспособился.
Это тот клиент, о котором я вам рассказывал: единственная радость в его жизни, первое детское вспоминаемое событие — когда он танцевал на Мавзолее. Отец, по описаниям, конечно, был очень цветистый. Он был счастлив и радовался, но убит он оказался уже до этого, на этих отношениях. То есть он никогда ничего не хотел, ничего чувствовать, добиться от него было нельзя. Он, конечно, был из ранних травматиков, из травмы развития, а не из острой травмы. Острая травма корректируется довольно легко. Даже хронический посттравматик, если травма получена в возрасте двадцати, тридцати, сорока лет, корректируется более-менее легко. Ранние травмы — совсем другое дело.
Когда именно ранние? Я бы считал, что это примерно первые семь лет жизни, когда формируется представление о себе и мире. Некоторые называют это идентичностью или самостоятельностью. Я бы называл это типичными Self-паттернами Personality. К семи годам эта функция уже хронифицируется в рамках Self-парадигмы, и дальше менять ее довольно трудно. В случае неврозов мы можем менять это довольно легко в диалоге. В случае тяжелых травм — тоже в диалоге, но уже довольно трудно. Ничего лучше диалога в случае тяжелых нарушений пока не придумали. Самые большие открытия относительно тяжелых нарушений были связаны с Кернбергом и Кохутом, которые основывались именно на диалоге. У Кохута творчества больше, у Кернберга немного меньше, значительно меньше, но тем не менее самая эффективная работа все равно осталась на диалоге. Конечно, анализ все равно строится по принципу интерпретации, но миф о том, что аналитики не говорят о чувствах, неверен. На самом деле только о чувствах и говорят. Просто не о своих чувствах: аналитики чаще всего не вносят свои чувства, а мы это делаем. Но тем не менее с клиентом мы говорим именно о чувствах.
Нам важно понимать, что область проекции — очень богатая и интересная область в смысле осознавания. Здесь находится много интересного, чего мы про себя даже не знаем. Это некоторый мешок, в котором масса всего, что мы выбрасываем наружу в форме проекции. И вернуть это себе иногда полезно. Но не всегда полезно хвататься за первую попавшуюся проекцию. Так делают недоученные психологи, которые выходят из университета: «А, это проекция». Такая терапевтическая работа никуда не годится. От того, что вы уличите клиента в проекции, никакого толку не будет. Например, если мы просто скажем: «Это проекция, скажи это про себя», — то такая попытка вернуть проекцию довольно агрессивна. В случае легких неврозов это пройдет, если у вас очень устойчивый альянс с клиентом. Во всех остальных случаях вы довольно быстро разорвете отношения.
Это тоже то, о чем говорят учебники: проекцию нужно ассимилировать. Ничего подобного. В пяти случаях из ста ее следует обратить. Как я вам вчера рассказывал про это в личном взгляде: даже лучше не сказать, а подольше побыть в этой области. Что мы предложим сделать после того, как заметим проекцию? Вы сказали про проекцию — это точно, клиент проецирует, но это всего лишь феномен, способ организации контакта в настоящий момент. И за этим тоже стоит какая-то потребность. Понимаете, это лучшее из возможного для него сейчас. И если такая штука — лучшее из возможного, то представьте, какой риск для этого человека заметить что-то другое. Чем сильнее проекция, тем сильнее риск от нее отказаться. Вот это вы должны понимать. И бросаться сразу избавлять человека от проекции не надо.
Можно привести такой пример. Я смотрю на человека и говорю ему: «У меня такая проекция, что я легкий параноик. Слушай, ты меня хочешь убить?» Если это моя форма организации контакта, то я, получается, должен отслеживать, какая потребность у меня возникает. Если бы ты был моим клиентом и использовал фразу «Ты меня хочешь убить?», мне было бы интересно следующее. Если ты мне это говоришь, я тебя пугаюсь. Я бы не стал это скрывать, я бы сразу сказал, что испугался. Это не просто то, что приходит. На самом деле это один из ключевых вариантов работы. Главная аксиома здесь такая: я не должен игнорировать себя в этот момент. Потому что много ключей находится во мне.
Конечно же, я могу предполагать, что такого рода паранойя связана с какой-то большой уязвимостью человека. Чем сильнее паранойя, тем больше уязвимости. И я бы не спешил лишать клиента этой паранойи. Как говорил один мой приятель, который был советником премьера в Латвии: «Если я параноик, это еще не значит, что за мной не следят». Он смеялся, когда это говорил, но в этом есть правда. В этом смысле у любой проекции есть основания. Если человек собрал такую проекцию, значит, у него были основания. Да, он, наверное, получил до этого гораздо больше, чем мы видим сейчас. И лишать клиента этого я не готов. Почему? Потому что это спасает ему жизнь.
Запомните важную вещь в терапии: то, что клиент делает сегодня на вашей сессии, — это лучшее из того, что ему доступно. Лучшее. И это важно. Поэтому бросаться лишать его этого способа нельзя, если вы не можете дать ему что-то взамен. Но я могу в контакте создать что-то, что позволит ему заметить: есть нечто лучшее, чем его прежняя проекция. И если у него появляется выбор из двух, он может сказать: «Может быть, это и правда лучше, давай рискнем». Конечно же, он рискует, он переживает. Потом он приходит снова в терапию, и появляется еще один способ, третий, четвертый. И он начинает выбирать. Он всегда может вернуться к своей проекции.
У Гордона Уиллера, мне повезло у него учиться продолжительное время, есть интересная фраза, которой я очень придерживаюсь: психотерапия, по сути, процесс реконструктивный. Она скорее предназначена для того, чтобы разобрать опыт. Не деструктивный, а деконструктивный: разобрать конструкты, а потом без разрушения собрать что-то другое. Собрать клиент всегда может своим способом.
И вот пример из практики. Передо мной сидит человек — просто смесь тревоги, ужаса и злости. Смотреть на него, конечно, жалко. С одной стороны жалко, с другой стороны страшно, потому что говорил он, взрываясь. В какой-то момент нашего разговора он сам того не замечает, но достает пистолет. И продолжает рассказывать угрожающе, говорит какие-то злобные вещи в мой адрес, говорит, что я, может быть, один из тех гадов, которые выкидывают все это. Соответственно, я пугаюсь, конечно. И думаю: понятное дело, если я сейчас проеду это место, потом буду все время жить в страхе. Поэтому я не должен игнорировать свою реакцию. Именно она и становится той реальностью, которую я могу внести в контакт, чтобы рядом с его проекцией появилось что-то еще.
Но я ему сказал следующую фразу: мне очень страшно, и мне довольно трудно продолжать терапию. Я продолжу только в том случае, если он уберет свое оружие. И уберет его в такое место, откуда он сможет до него добежать с равной степенью вероятности. Я не встал, потому что, видимо, если бы я встал, это было бы опаснее. Он сначала сопротивлялся, говорил, что не может этого сделать. Я ему сказал: а что такого прибавляет тебе оружие, что тебе так важно его оставить? И вот тогда через злость стал появляться его большой страх быть униженным. Не побитым, не убитым, не разрушенным, а именно униженным. Мы стали говорить об этом, и его унижение не прошло, но тревога стала потихоньку спадать. После этого он больше не приходил с пистолетом.
Еще один случай. Пришел ко мне клиент, которого оплачивала третья сторона. Это была коллега из Москвы, я даже не знаю, кто она на самом деле, но она была убеждена, что меня знает. Она позвонила мне и просила принять ее племянника. И оплатила двадцать встреч. Пришел племянник, лет двадцати двух, и пришел с идеей, что весь мир ополчился против него. Его девушка его подставляет, и поэтому он должен убить ее любовника. Там был какой-то приятель. И он пришел с этой идеей, чтобы обсудить со мной убийство. В этом смысле, конечно, я был очень перепуган, потому что думаю: черт его знает, потом убийство, разборки с прокуратурой, милицией. Я и так уже разочек выступал в суде по уголовному делу с моим клиентом. И в этом смысле думаю: зачем мне это надо.
Я ему сказал так: если он собирается убить, то я должен остановить терапию. Более того, если он мне сообщил об этом, и если дальше он скажет хоть слово про свое намерение, я вынужден буду связаться с милицией. Первый шаг был такой. А второй шаг — после этого места, после того как он оказался раздетым в этом способе организации своей жизни. Это важно, потому что если проекция — единственный способ организовать жизнь, или, например, желание испугать всех — единственный способ организовать жизнь, то тогда, если это забрать, наступает большая растерянность. И вот с этой растерянностью уже можно говорить о тех чувствах, которые с этим связаны. Как правило, подобные действия, действия с угрозой, осуществляются от страха быть униженным, а не от какой-то правоты.
Согласно закону я обязан это сделать. Риск был, конечно. Но я думаю, если я буду психовать, будет только хуже. Я тогда принимал дома и, если честно, был очень скован. Сказать вам точно, чего я больше опасался, трудно: не столько разборок с ним, сколько вообще того, что у меня ребенок, жена. Потому что в тот момент я впервые задумался, что, наверное, клиентов дома принимать точно не стоит.
То есть уверенности, что он выберет не нападать, у меня не было. Как и с мужиком с пистолетом — никакой уверенности. Но чем мучиться долго, я предпочел как-то быстро эту ситуацию разрешить. У меня не было ощущения, что он как-то особенно стал ускользать. Знаете, я не знаю, как это сказать: когда кто-то смотрит на вас со злобой, а в глазах вы видите страх. Бывает у вас такое? В этом месте вполне можно конфронтировать, но не унижающе конфронтировать, а с пониманием. Тогда гнев не обернется против вас. Если унизите, тогда правда можно ждать и дверь порезанную, и поджоги какие-нибудь, и что-нибудь такое.
Но человек, в общем, как-то вполне восстановился. Он ничего не совершил, а тетя перестала платить. Третья сторона оплатила двадцать сессий, и он все сессии отходил, причем очень добросовестно: писал дневники, не пропускал ни одной встречи. Это меня удивляло. А тетя, похоже, тоже исчезла. Я не знаю ни ее звания, ни фамилии, не смог сориентироваться, никогда ее не видел. Она передавала деньги через знакомых. Потом он ушел. Больше оплачивать не смог, но я дал ему телефоны нескольких психологических центров, куда он может пойти на поддерживающую терапию, где работали мои коллеги, и нескольких своих студенток программы. Я понимал, что он сейчас в таком состоянии, что вполне может продолжить за символическую сумму, а студентки брали недорого. К кому именно он пошел, я не слышал. Думаю, что или в центр обратился, или, может быть, никуда. Этого я не знаю.
На самом деле то, что мы видим в терапии, иногда создает иллюзию большой победы, а потом оказывается, что это, скорее всего, на пару месяцев. Поэтому то, что мы иногда считаем большим прогрессом, не всегда им является. Я вообще-то расценил это не как выход из депрессии, а как состояние, связанное с принятием решения. Облегчение, скорее, наступает, когда решение принято. На фоне депрессии это часто бывает. Просто это не выход из депрессии. Скорее, если говорить грубо, в любом смысле «убил себя» — это тоже решение. То есть я думаю, что это не надо путать. В депрессии такое облегчение вполне может возникать.
У меня был еще такой эпизод. Я знал одного человека, который возглавлял, да, главный наш травматолог города. И когда пришли такие ребята, я сказал: ой, слушайте, я вас не смогу принять, потому что я боюсь. Это как-то само по себе у меня вырвалось. Я боюсь, что если при пистолетах кто-то дернется, кто-то что-то сделает, и они меня пристрелят. Я ему это в лицо говорил. Он так выдохнул. И ему, как мне показалось, это было важно услышать. Я сказал это тише, но у меня с ним были какие-то нормальные, искренние отношения, нормальная работа. То есть он открылся мне, и работа пошла.
Важно понимать следующее. То, что работает в терапии, в диалоговой терапии, — это способность поддерживать контакт, присутствовать в контакте. В этом смысле, если вы боитесь, если вам страшно, то именно это и должно быть включено в контакт, а не спрятано за техникой или за правильными словами. Потому что тогда появляется не унижение, не борьба за власть, а живая встреча, в которой можно выдержать и страх, и злость, и ту самую проекцию, не разрушая человека, а помогая ему разбирать его способ жить и собирать что-то другое своим способом.
