Как проявляется сопротивление? Мы вчера уже говорили о сопротивлении, а сегодня продолжим именно про формы его проявления. У Фрейда, кажется, есть довольно красивая формулировка: нет какой-либо формы активности человека, которая не могла бы служить целям сопротивления. То есть, по большому счету, сопротивлением может стать все. Вы опаздываете — это сопротивление. Вы приходите слишком рано — тоже сопротивление. Те, кто приходит вовремя, тоже вполне могут сопротивляться. А уж кто приходит раньше всех, про тех вообще можно молчать. Клиент приходит заранее, звонит без пяти минут, норовит войти раньше времени — и это тоже может быть сопротивлением. Есть клиенты, которые все время так и стремятся позвонить в дверь пораньше. Это, конечно, ужасно, потому что я не рассчитываю их увидеть в это время. После двух-трех раз я обычно им это говорю, потому что не хочется, чтобы они как будто выгоняли меня из моего собственного времени раньше срока.
Если вы ничего не осознаете в терапии — это сопротивление. Если, наоборот, слишком много осознаете — это тоже сопротивление. И тогда возникает почти комическая ситуация: а что же тогда не сопротивление? В общем, проблема в том, что угадать, где сопротивление, а где нет, невозможно. Если понимать его слишком широко, то сопротивлением становится вообще все. Клиент забывает — сопротивление. Клиент все помнит — тоже сопротивление. И тогда возникает закономерный вопрос: а что же такое сопротивление на самом деле?
Если вспомнить вчерашнюю формулировку Фрейда, то сопротивление — это то, что препятствует прогрессу аналитической работы. Мне самому хотелось бы уточнить: сопротивление — это то место, в котором следует работать, если оно становится заметным и мешает жить клиенту в терапии. Хотя и это не совсем точная формулировка, потому что есть масса форм сопротивления, которые очень радуют и терапевта, и клиента, а клиент при этом все равно никак не изменяется. Так что дело не в том, приятно это или неприятно, а в том, что именно происходит в процессе.
Прежде чем переходить к описанию конкретных форм сопротивления, важно сказать одну вещь, потому что от нее зависит стратегия терапевтической работы. С момента появления самого понятия сопротивления к нему относились по-разному. Сначала — просто как к препятствию. Потом — как к чему-то важному в анализе, как к месту, где маркирован значимый бессознательный материал. Но при всех различиях основная идея долгое время сохранялась одна: с сопротивлением следует работать, его нужно интерпретировать, преодолевать, продвигаться сквозь него.
В некоторых видах терапии, особенно тех, которые носят более тренинговый характер, сопротивление может вообще игнорироваться. Например, в НЛП или отчасти в поведенческой терапии сам инструментарий, связанный с работой с сопротивлением, просто не разработан. Там это не центральный феномен. И транс, например, тоже не предполагает сопротивление в том смысле, в каком его понимал классический анализ.
Если вернуться к началу XX века, когда аналитическая теория только формировалась, тогда появилась идея цензуры. Есть нечто, о чем не хочется говорить, о чем сказать не могу, и поэтому я могу это забыть. Или помнить, но удерживать всеми силами. И только тогда, когда цензура ослабевает, бессознательный материал получает возможность проявиться. Именно поэтому в анализе так ухватились за сновидения. Во сне цензура ослабляется. Но ослабляется не полностью, поэтому сновидение и выглядит так странно, как некая склейка, коллаж. Представьте себе целостную картину, которую разрезали на куски, а потом в случайном порядке собрали заново. В коллаже еще можно уловить смысл, фигуру, фон, какие-то фокусы. А во сне желание проявляется в очень причудливом и искаженном виде. Это не буквальное вхождение бессознательного материала в сон, потому что цензура не исчезает полностью. Поэтому материал приходит в искаженном виде благодаря так называемой работе сновидения: совмещению, смещению и другим механизмам. Об этом подробно написано в текстах о сновидении.
Чем отличается гештальт-терапия? Тем, что в ней сопротивление не обязательно рассматривается как нечто, что нужно немедленно преодолеть. Более того, сопротивление поддерживается как естественный феномен. В этом смысле мне иногда вообще хочется убрать слово «сопротивление», потому что оно становится бессмысленным, если мы признаем, что это естественная часть процесса. Если клиент молчит, значит, он имеет право молчать. Если ему стыдно, он имеет право стыдиться. Если он боится говорить, мы не говорим ему: «Все равно говори» или «Говори, не стыдись». Мы не преодолеваем это насильно. Мы даем возможность существовать тому, что есть.
Но спустя некоторое время существования этого феномена наша задача все-таки меняется. Работа в гештальт-терапии, как мне кажется, похожа на ножницы или на две палочки, одна из которых — поддержка, а другая — фрустрация. Иногда в психотерапии говорят: вот эта интервенция фрустрирующая, или терапевт фрустрирующий. Иногда даже говорят: он «зафрустрировал» клиента или, наоборот, «поддержал» клиента. Но это, по-моему, довольно нелепые формулировки. Поддержка и фрустрация — это две составляющие одной хорошей интервенции.
Фрустрация — это та часть интервенции, которая ставит человека в ситуацию, где его прежний способ жить, его привычный способ контакта с прошлым опытом, его хроническая ситуация низкой интенсивности больше не поддерживается. Мы как бы говорим: знаешь, так, как ты живешь, довольно трудно. Но если в интервенции есть только фрустрация старого способа, человеку становится одиноко. Получается что-то вроде: ты живешь неправильно, ты идиот, а нового способа у тебя нет. Поэтому очень важно, чтобы интервенция содержала и поддержку, то есть возможность создания нового способа. Например: знаешь, так, как ты живешь, это трудно, и мне кажется, ты имеешь право на свои переживания. Тогда выбор остается за клиентом. Он может сказать: да, я попробую по-другому. А может сказать: нет, я пока не готов. И это тоже нормально.
Мы подчиняемся идее контакта. Конфликт не может быть разрешен раньше, чем он может быть разрешен. Он разрешается сам, а мы поддерживаем переживание в этом процессе. Поэтому одна простая вещь, которую важно запомнить: работа с сопротивлением всегда важна. В любой вашей интервенции нужно думать, есть ли в ней баланс между поддержкой и фрустрацией, и работает ли она на зону ближайшего развития клиента. Если этот баланс соблюден, тогда что-то действительно происходит. Если нет, то терапевт либо слишком конфронтирует, либо, наоборот, только поддерживает и ничего не меняется. А мешать этому балансу могут и страх терапевта, и его желание быть хорошим, нравиться, быть важным, нужным, и его собственная склонность к слиянию.
Теперь о том, что может быть ярким показателем сопротивления. Одна из самых популярных форм, о которой многие спрашивали, и одновременно одна из самых сложных для переживания, особенно начинающим терапевтом, — это молчание. Клиент приходит и говорит: мне не о чем говорить. Или даже не говорит, а просто молчит. Что с этим делать? Как быть с молчанием?
Я не буду рассказывать про более экзотические формы, вроде спичек, заточенных под ногти, хотя, если хотите, можно и так разговаривать с человеком. Я даже когда-то думал придумать новый вид терапии — не гештальт-терапию, а гестапо-терапию. Терапевт надевает кожаный плащ, яркая лампа ватт на сто пятьдесят направляется в лицо клиента, и каждые тридцать-сорок секунд звучит вопрос: «Что ты сейчас чувствуешь? А сейчас? А сейчас?» Здесь, конечно, необходимо одно условие: хороший пациент — это хорошо зафиксированный пациент. Это, разумеется, шутка, но в каждой шутке есть намек на то, как иногда терапевту хочется обойтись с молчанием: продавить, вытащить, заставить.
Если вернуться всерьез, то почему молчание так трудно? Потому что в этот момент страдает не только клиент, но и терапевт. Клиент может говорить очень неприятные для терапевта вещи: я прихожу и мне не о чем говорить; я плачу большие деньги и не понимаю, зачем; раньше терапия была хорошая, а сейчас испортилась; я надеюсь, что ты выведешь меня из этой ситуации; как только я прихожу к тебе, моя жизнь только ухудшается; у меня усиливается тревога от одной мысли, что я опять приду, мне опять будет не о чем говорить, и я опять за это заплачу двести, двести пятьдесят, триста, четыреста гривен. Все это звучит как прямой или косвенный намек: ну сделай же что-нибудь.
И вот этот вопрос «что делать?» терапевт, особенно начинающий, считывает мгновенно. У него в голове начинает крутиться: что делать, что делать, что делать. Потом это крутится все быстрее, потом медленнее, но паника от этого не уменьшается. И если говорить серьезно, правильный ответ заключается в следующем: никто не знает, что делать. И никто не узнает. Это старый славянский вопрос — «что делать?» — так же как и вопрос «кто виноват?». В гештальт-терапии он не работает. Наоборот, он очень быстро заводит в тупик.
Вместо вопроса «что делать?» нужен другой вопрос: а что есть? Что сейчас есть? Если у вас возникает вопрос «что делать?», остановитесь и спросите себя: а что сейчас происходит? Например, как клиент относится к тому, что ему не о чем говорить? Может вдруг оказаться, что он испытывает к вам сильную злость. Чем не материал для работы? Или он испытывает сильную вину и стыд, потому что, по его мнению, должен приходить к вам с темой, с содержанием, с чем-то важным. И тогда возникает вопрос: а для чего он должен? Для кого? Что будет, если он не принесет ничего? И тут может открыться очень интересное поле.
Например, может оказаться, что ему очень стыдно и неловко, если он не делает что-то, что его как будто утяжеляет, оправдывает, делает нужным. Если он развлекает других людей, если он приносит им что-то, тогда он нужен. А если нет — его, скорее всего, отвергнут. И вдруг перед нами уже не просто молчание, а страх отвержения, стыд, вина, необходимость быть полезным, чтобы иметь право на отношения. Я сейчас говорю это как пример, но именно так и разворачивается поле, если не бросаться сразу что-то делать.
На самом деле клиент не обязан знать и формулировать запрос в момент прихода к вам. Но это не значит, что вы обязаны сделать это за него. Вот это очень важно понять. Клиент будет всячески подталкивать вас к тому, чтобы вы помогли ему, придумали за него, вытащили, организовали. Но правда в том, что вы в равной степени нуждаетесь здесь в помощи друг друга. И можно сказать примерно так: да, ты сейчас не знаешь, о чем говорить. И я, кажется, тоже не знаю. Но я знаю, что это важное место, в котором стоит сейчас находиться, потому что именно здесь может родиться что-то действительно значимое для тебя. Давай немного побудем здесь, послушаем, что есть, как ты к этому относишься, что с тобой происходит.
Мы, терапевты, как мне кажется, специалисты по переживанию. И по переживанию таких ситуаций тоже. Сложность в том, что это может продолжаться довольно долго. Ладно, если это локальная ситуация, которая разворачивается быстро и красиво. Если у терапевта есть опыт, он может выдерживать это и работать с этим. Но бывает и так, что клиент приходит и каждый раз говорит, что не знает, о чем говорить. И это может означать, что мы находимся рядом с какой-то очень важной темой, к которой пока не готовы подступить. То есть наш контакт с клиентом пока переживается как недостаточно подходящий для озвучивания именно этой темы.
Иногда на это уходит очень много времени. В одном случае, например, потребовалось полтора года, прежде чем появилась действительно важная тема. А до этого человек ходил, и вроде бы были какие-то срочные вопросы, какие-то текущие вещи, что-то обсуждалось, что-то разрешалось, но в какой-то момент все это заканчивалось, и оставалось молчание. Говорить о чем-то менее важном уже невозможно, а о чем-то более важном еще не хочется или не получается. И тогда клиент как будто набирает не то.
Причем молчание может быть двух видов. В одном случае клиент знает, о чем важно поговорить, но не может. В другом — он действительно не знает, о чем говорить. Одно не лучше и не хуже другого. И то, и другое одинаково значимо. Просто в одном случае прорыв может случиться через две-три сессии, а в другом — через два года. Я условно говорю, но смысл именно такой. Молчание может продолжаться несколько месяцев. Может. Это трудный момент для терапии, но это и есть терапия. Не надо это обесценивать.
В этот момент происходит очень важное, даже если оно незаметно для вас. Иногда это становится понятно только постфактум. Я помню историю, когда одна клиентка приходила несколько сессий подряд и мучительно говорила: мне нечего рассказать. Она была из «хороших девочек», как я тогда думал. И я заметил, что чем больше она старается что-то выдавить из себя, тем тяжелее становится мне. Я буквально начинал засыпать сидя. Это было невыносимо. Я боролся с этим две, три, пять сессий подряд и понимал, что у меня просто отключается голова. А она это видела и спрашивала: «Ты со мной еще?» И я понимал, что мне приходится буквально давить себе под носом, растирать лицо, чтобы не уснуть и не впасть в раздражение. Я потом очень долго это разбирал.
И вот здесь возникает очень важный момент: вдруг в какой-то момент у вас появляется ваша собственная реакция, какие-то желания, какие-то чувства, которые рождаются именно в этом поле. И это уже не просто помеха, а материал. То есть сопротивление проявляется не только в клиенте, но и в том, что начинает происходить с вами рядом с ним. И тогда вопрос уже не в том, как победить молчание, а в том, как выдержать его, заметить, что оно делает с вами обоими, и превратить это в пространство для работы. Но еще раз повторю: терпение важно в том смысле, что это может продолжаться довольно долго.
Вторая часть, относящаяся к схожей форме сопротивления, — это пауза. Что делать с паузой? Стоит ли ее выдерживать? Какой она должна быть? Есть люди, которые держат паузу три-пять секунд, а потом считают, что обязательно нужно что-то сказать. Но пауза ведь выполняет функцию ассимиляции. Если клиент молчит, это значит, что внутри него что-то происходит. Вполне возможно, ему просто нужно это время. Возможно, он что-то сейчас про себя осознает. Или находится в каком-то переживании, в своих ощущениях, которые еще мало осознаваемы. Возможно, ему просто нужно время побыть в паузе. Поэтому способность выдерживать паузу для терапии очень важна.
Однако пауза может быть мучительной. И тогда возникает вопрос, каким образом давать клиенту поддержку. Например, он находится в паузе и ничего не может сказать в силу какой-то своей неловкости. Тогда поддержка может быть такой: если вы чувствуете, что сейчас важно вмешаться, потому что молчание уже не помогает, а, наоборот, усиливает напряжение, можно осторожно проверить, как ему в этом молчании. Комфортно ли ему молчать или не очень? Нужно ли его чуть-чуть подтолкнуть или не надо? Можно сказать: «Ты молчишь. Можешь чуть-чуть сказать, что происходит с твоим молчанием?» Но если вы делаете это в ближайшие десять секунд, то, скорее всего, вы просто обрываете процесс.
Вмешиваться в паузу или нет, вы поймете только с опытом. Нет такого ответа, который можно было бы теоретически встроить: до трех минут не надо, а после надо. Нет. Может быть выдерживающей одна минута. Может быть и пятнадцать минут. Вы можете дать клиенту спокойно в ней побыть. Например, если происходит что-то страшное, а клиент умный, мудрый, и видно, что ему важно помолчать. По опыту, по выражению лица, по интуиции, по тому, что вам подсказывает сердце, часто довольно ясно, в чем клиент сейчас нуждается. Если не ясно или вы не уверены — спросите: «Тебе сейчас важно, чтобы я оставил паузу?» Да — хорошо. Я сам знаю, когда это бывает важно. Поэтому молчание в этом смысле может быть незаменимым. Его функция — ассимиляция, и тогда важно дать ей состояться. Но молчание может быть и разрушительным, если человек в панике и не знает, что сказать терапевту. Тогда, наоборот, довольно важно вмешаться. Это нормально.
Следующее. Например, клиент говорит, что ему довольно сложно рассказывать о чем-то. То есть он знает, о чем хотел бы поговорить, но ему трудно про это говорить. Другими словами, это означает, что есть нечто, что препятствует этому разговору. Я думаю, что в следующий раз мы можем даже попробовать упражнение с этим сделать. Если клиент говорит: «Мне важно об этом поговорить, но я боюсь», «Я не могу сказать», — то очень важно, что мы с этим делаем.
Вы помните, что в гештальт-терапии есть фигура и фон. Если фигура умолчания существует, и клиент говорит: «Да, но я не могу об этом сказать», «Я не готов об этом сказать», — это значит, что в фоне находится нечто, что блокирует возможность разместить в контакте содержание фигуры. Поэтому не нужно биться головой в фигуру. Несмотря на то, что мы знаем по теории поля и в концепции клиента, что фигура определяет психическую активность, это не значит, что мы не можем исследовать фон. Разрешение отношений фигуры и фона в значительной степени находится именно в фоне. Поэтому вполне можно заниматься этим.
Если проще, вы берете следующий вопрос и можете вполне заняться тем, чтобы поисследовать, что, собственно, клиенту мешает говорить. И можно говорить об этом следующие две-три сессии. Это полезно. Это может оказаться значительно более важным, чем сама история, которую он в итоге расскажет. Например: «Когда ты сейчас думаешь об этой истории, с какими чувствами ты сталкиваешься?» И человек может сказать: «Я чувствую себя несостоятельным», или «грязным», или «если я расскажу, я боюсь, что ты изменишь свое мнение обо мне», или «боюсь, что наши отношения усложнятся». Тогда можно сказать: «Давай немножко об этом поговорим». Или: «Я вообще боюсь, когда меня открывают. Мне это невыносимо. Я испытываю сильную боль». И это будет действительно очень важная тема, имеющая отношение к нему. Занимайтесь этим. Страх, боль — вы находитесь в зоне живого процесса. Дайте возможность жить тому, что в фоне, примыкает к фигуре. Да, человек не может говорить об этом, но он может говорить о том. Пробуйте.
Очень важно, чтобы в тройках вы тренировались в разнообразии интервенций, в разнообразии формулировок. И избегайте следующего. Если мы обращаемся к мозгу человека с вопросом «что мешает тебе об этом говорить?», мы сразу отсылаем его к составлению причинно-следственных связей. Подавляющее большинство наших клиентов с сохранным интеллектом это сделает мгновенно, и вы окажетесь в тупике. Задача в другом. То, чего вы хотите получить, достигается иначе. Например, обращайтесь к клиенту так, чтобы он не начинал думать, а начал слышать свою историю внутри себя и отвечать вам из этого места. Вы обращаетесь к сердцу, а не к голове.
Таких интервенций очень много. Если вы делаете интервенцию в привычный для человека способ обращения с собой, то любой человек, выросший в западной культуре и доживший до двадцати лет в логике причинно-следственных связей, начнет их строить. Особенно если у него есть высшее образование. Поэтому старайтесь обращаться не к когнитивным объяснениям, а к комплексу переживаний. Если вы фиксируетесь только на когнитивных процессах, вы сужаете поле. Делайте шире, чтобы была возможность доступа к переживанию. Он может сказать: «Я не знаю, что я чувствую», — но тело у него сжимается, грудь сдавливает, в горле стоит ком. И тогда вы получаете доступ к тому, к чему хотели получить доступ. Пока это еще не разгадано, но это уже то место, где может начаться переживание. Понимаете, да?
Важно понимать и другое. Если клиент возвращается и повторяется несколько раз, и каждый раз возникает какая-то новая тема, мы понимаем, что то, что он рассказывает, стало актуальным. Нужно ли как-то направлять этот ручеек? Пусть идет как хочет. Я потом расскажу о малосущественных темах, напомните мне. А здесь я хотел еще сказать о форме сопротивления, когда фигура умолчания очевидна, но это секрет. Он не может рассказать, потому что это секрет, потому что обещал, потому что не позволяет какая-то лояльность или другой внутренний запрет.
Важно понимать, что если фигура умолчания действительно является фигурой и сохраняется в течение нескольких сессий, все время присутствуя в напряжении, то вам не избежать этого разговора. Да, вы исследуете фон, как я говорил. Но все равно идея в том, что фигура будет объедать значительное количество возбуждения. Это довольно известный феномен. Например, Ференци описывал его много лет назад, когда работал с военными времен Первой мировой войны, которые испытывали большие сложности с посттравматикой. Оказалось, что в процессе работы он всякий раз доходил с ними до какой-то точки, связанной с одним и тем же секретом — государственной тайной, в которую были вовлечены эти военные. Несколько человек было. Терапия доходила ровно до этой точки, а дальше все блокировалось. Он понял, в чем дело, и в течение полугода терапия оставалась заблокированной. До тех пор, пока Ференци не посвятили в этот секрет, с соблюдением всех требований тайны, не знаю, как это было оформлено документально, после чего терапия продолжилась легко. Это значит, что если действительно есть секрет, о котором клиент не может говорить, то прогресс терапии довольно часто связан с тем, чтобы он был озвучен.
Это не так уж часто, но случается. По состоянию здоровья, объективно говоря, на момент тренинга, наверное, не больны ли в другое время, но на момент групп все здоровы. Потом, после мажора, понятно, всплывают вирусы и так далее. Но картина девять из десяти: люди, правда, не выздоравливали. Потому что, соответственно, придется платить деньги, а болеют они потому, что просто есть возможность не прийти. Или прийти в плоскость болезни. Это тоже пример сопротивления. Оно может быть значительно сильнее, чем стоимость группы или сессии. Это тоже нужно учитывать.
О деньгах давайте отдельно поговорим, это большая тема. Но важно понимать: сопротивление может банально оказаться больше, чем те минусы, которые получает человек — необходимость оплачивать сессию, отрабатывать пропуск и так далее. Накал переживания оказывается значительно сильнее. Это как некоторые весы: мы устроены так, что выбираем меньшее из зол.
А пропуск клиента — это тоже не ничто. Например, в группе важно, как группа это переживает и какие чувства возникают. То, что сейчас происходит, нас особенно не волнует в смысле экстраординарности: волнует ее состояние и то, как она обходится с собой. Но группа реагирует в рамках нормы. Если бы она пропустила следующую сессию после этого, потом еще один участник пропустил, и в группе из двадцати человек сегодня было бы двенадцать, завтра двенадцать, и группа бы об этом не говорила на сессии, — понимаете разницу? Тогда группа становится нечувствительной.
То, что вы обратили внимание на Яну вчера, позавчера, и то, как реагируете сегодня, — это в рамках вполне разумного. Вы замечаете. Это не является для вас экстраординарным событием, но вы не проходите мимо. Вы говорили о злости, например, о том, что реагируете довольно резко. И в этом смысле здесь, конечно, важно учитывать и участника группы, и группу в целом. Поэтому это не является сейчас фокусом нашей совместной терапевтической работы как отдельная интервенция. Но если эти симптомы будут продолжаться и это будет игнорироваться, тогда группа превращается в травматическую среду.
Что такое травма, если упростить? Один из самых важных факторов — это нарушение границ контакта, при котором теряется чувствительность. И в группе тоже так. Я сам учился в третьей ступени в группе, где кто приходил когда хотел. Сегодня не могу, у меня клиенты, приду завтра; кто-то приходил только на один день, кто-то на два часа, кто-то опаздывал на четыре-пять часов. Сначала мы удивлялись, потом перестали. И удивительно, что в группе было двадцать человек, а иногда сидело восемь. Мы игнорировали это совершенно. И только один из тренеров, который приехал к концу программы, заметил, что вообще происходит. Это ощущалось так, как будто человеку оторвали руку, а он продолжает писать другой рукой; оторвали другую — и ничего, живем дальше. Мы же так не делаем. А травматики так ведут себя. Вот это и есть нечувствительность к боли. Потому что боли столько, что лучше не чувствовать.
В этом смысле то, что касается Яны, довольно важно в перспективе: обратить внимание на те чувства, с которыми она сталкивается и которые не может внутренне иметь в полной мере. Я даже не знаю точно, что это. Возможно, с одной стороны сильная злость, на которую она реагирует отвержением, а с другой стороны, похоже, большая нужда. А эту нужду мы пока знаем только по тому способу, которым она ее удовлетворяет: сказать, что у нее все плохо. Какое-то время это развлекало подруг, друзей, участниц группы, но, похоже, пришло время, когда это всех задолбало. То есть этот способ удовлетворять какую-то важную потребность Х не работает.
Задача заключается в том, чтобы получить доступ к тем переживаниям, которые связаны с этой ситуацией, чтобы они оказались доступны в переживании. Когда появляется эта нужда, у нас появляется возможность создать новый способ. В этом, собственно, суть любой терапевтической работы, в том числе на эмоциях. Понятно? Если появляется прямой способ обратиться со своей нуждой, то, возможно, нет необходимости третировать всех окружающих. И из-за самой потребности вы почувствуете себя более счастливым. Однако, возможно, сначала ожидается период довольно сильной злости. Что сейчас косвенно мы и получаем. Потому что то, что сейчас происходит, — довольно сильная агрессия. Я не знаю, сознаете вы это или нет. Практически человек уходит из группы и не приходит, мы его возвращаем, все это происходит, и сегодня еще мы о нем спрашиваем. Вообще-то говоря, это довольно агрессивное действие. Пока косвенное.
В этом смысле текст, явно относящийся к примерам, был значительно более перспективным, чем все остальное. Да, он все такой же, пока еще неясный, но по крайней мере относится к этой нужде. Почему довольно важно бывает в подобных ситуациях, построенных на созависимости, что сначала проявляется ярость, а только потом — нужда в любви, о которой уже можно попросить, которую можно признать и которой можно питаться? А до тех пор, пока я одновременно уничтожаю и хочу питаться, я в тупике. Понимаете?
Почему ярость? Почему ярость? Интересно, неспроста ли именно к Игорю пошла эта агрессия? Просто так ничего не бывает. Конечно, неспроста. И случайно ли то, что Игорь детонировал такой интонацией голоса, — тоже, возможно, не случайно. Может быть, они нашли друг друга, я не знаю. Но факт остается фактом: даже на мои довольно резкие высказывания, на ваши довольно резкие высказывания, на высказывания подружек она не реагировала. Думаю, возможно, по той причине, что потерять вас значительно сложнее. А значит, вся эта злоба Игорю достается потому, что он относится к более близкому кругу. А вы пока оберегаетесь.
Давайте пока на этом остановимся. И вернемся к этим малозначащим событиям. С этим следует конфронтироваться. Этот способ следует конфронтировать. Как конфронтировать? Просто обращать внимание. Слушай, мне кажется, из раза в раз повторяется одно и то же. Есть какой-то столб, в который мы все время упираемся. Может быть, мы сейчас остановимся и соберем мужество для того, чтобы показаться теми, кто мы есть. Может быть, ты не помнишь, что это было в прошлый раз? Было вот это, вот это, вот это. Хотелось бы об этом поговорить.
Как правило, когда клиент вспоминает, сознание... это ведь сопротивление, как правило, механизм малоосознаваемый. Когда такие вещи становятся осознаваемыми, люди меняемы. В этом смысле они чаще всего говорят: да, я понимаю, трудно, но я остался. То есть это не то, что он обязательно будет что-то делать. Хотя психопаты, скорее всего, там будет отыгрывание на отыгрывании: поведение, действие. «Не хочу, я хочу, ты меня заставляешь, мудак ты вообще», и так далее. Но тогда вы просто оказываетесь на три такта дальше от точки работы.
