Есть несколько способов обращаться с чувством. Я сейчас очень упрощу: условно их три. Пока говорю только о чувствах, хотя на самом деле это характерно и для образов, и для мыслей, и для фантазий, и для выбора, и для телесных ощущений — везде примерно то же самое.
Первый способ — самый грубый. Он заключается в том, что эти феномены не получают права на жизнь. То есть я просто не осознаю свою злость. Я ее не чувствую как злость: просто чешусь, или, например, ломаю себе ногу, или все время кого-то бросаю. Сам феномен не распознается. Например, страх, злость, стыд — это как раз те чувства, с которыми человек чаще всего встречается в терапии XX–XXI столетия. Первый способ — не осознавать. Но тогда возбуждение, относящееся к этим чувствам, все равно будет прорываться в других местах. Чтобы не испытать стыд, я буду приближаться и бросать других: приближаться, бросать, приближаться, бросать. Или, например, будет страх близости, страх, что меня бросят. Все равно это как-то проявится. Иногда это заканчивается чистой соматикой. Иногда — депрессией. Если, например, я не осознаю свою ярость, велик шанс, что я окажусь на долгие годы в депрессии. Первый способ — не осознавать, игнорировать. Или, например, уходить в зависимость. Зависимость по дороге ведет к обманке. Это, пожалуй, самый истощающий и лекарственно поддерживаемый вид обхода, хотя с ним по силе и убийственности для основ Self может конкурировать и яростный обман.
Второй способ — разместить. И вот это «разместить» тоже делится на две части. Одна часть — это высказать. Долгое время в терапии мы думали, во многом благодаря принципу Фрица Перлза, что этого достаточно. И, мне кажется, до сих пор 70% терапии устроено именно на этом принципе. Нам надо отреагировать. Тогда если я никогда не видел своей злости, а потом узнал о ней, почувствовал ее и сказал о ней, кажется, что это победа. Но удивительным образом последние двадцать лет я снова и снова вижу одно и то же: я слышу и говорю, слышу и говорю, слышу и говорю, отреагирую — и все. Само по себе отреагирование прекрасно, да. В этом смысле оно освобождает человека: раньше у него такого не могло быть, а теперь может. Это как если у вас большое напряжение, и вы идете в бассейн, плаваете, бьете боксерский мешок или в качалке отбиваете кастрюльки — более экологично, чем срываться на людях. То есть вы сбрасываете напряжение. Но терапия не про это. От этого ничего не меняется. На поверхности может даже казаться, что изменения происходят, и клиент может быть доволен, потому что все время чувствует: раньше этого в терапии не было, а теперь есть. Но по сути человек ходит по кругу. И на этом большинство терапевтов, которых я видел, останавливаются. Начинается движение по одному и тому же кругу. Поэтому часть клиентов и говорит: мы на одной и той же теме висим два года. Тема-то может и меняться, но иногда люди висят даже на типичных способах организации пространства. Это происходит именно потому, что мы ограничиваемся отреагированием.
Третий способ, который предлагает диалоговая модель в психотерапии, основан на другом. Он называется переживание. Любой феномен — это акт сознания. Например, злость. Если ты осознаешь свою злость, это феномен. Если ты осознаешь свою печаль, это тоже феномен. Если ты смотришь мне в глаза, и я осознаю, что я это вижу сейчас, это тоже феномен. И одновременно в поле твоей жизни сейчас присутствует много феноменов, много элементов и условий. Это сложнее, чем я сейчас говорю; о феноменологии вообще, наверное, надо делать отдельную сессию. Но я вернусь к переживанию.
Что такое переживание? Это когда я даю этому феномену — например, злости — не просто возможность быть высказанным, а возможность жить. Что это значит? Если я клиент, а не терапевт, и я чувствую злость, а ты мне говоришь: «Скажи мне о своей злости», — и я начинаю говорить тебе о своей злости, то очень важно, чтобы я говорил лично про свою злость и лично тебе. Чтобы сформировалось пространство контакта, то присутствие на контакте, о котором я говорю. Если ты подготовленный терапевт, если ты диалогичен и присутствуешь, только тогда возможно восстановление процесса переживания. И тогда эта злость начинает жить.
Что дальше происходит — вот это важно. Я на этом не заканчиваю. Не так, что злость высказал — и повезло. Нет. Я говорю о злости и внимательно слушаю себя: что будет со мной происходить дальше. И ты внимательно слушаешь себя. И мы даем появиться в этом пространстве новому феномену, которого раньше не было. Например, я смотрю, как ты смотришь на меня, и вдруг ты говоришь какую-то фразу, которую я не ожидал, и я, например, пугаюсь. Или я слышу тебя и начинаю уважать свои слова. Или тебе становится грустно или больно. Это одни из тех чувств, с которыми мы торопимся столкнуться. А я продолжаю говорить и внимательно наблюдаю. И помимо злости, которая у меня есть и которая сейчас захватила все внимание, появляется что-то еще. Клиент часто устроен так, что если злость большая, ее много, он больше ничего не видит. Поэтому велик соблазн просто отреагировать и сбросить. Но этим вы просто избавляетесь от напряжения.
Что я предлагаю? Ты говоришь мне: говори о злости, но при этом слушай, что происходит. Я начинаю говорить и внимательно слушаю. И вдруг начинаю замечать что-то, чего раньше не было. Например, вину. Или благодарность. Например, я говорю тебе, а ты меня до сих пор не отверг. Или я сталкиваюсь со стыдом. Или с чем-то еще. Либо, например, я сталкиваюсь с каким-то образом себя: в этот момент мое тело становится свободнее, и в каждый момент меня как будто больше. Или наоборот: я говорю о злости и начинаю съеживаться. И вот то, что происходит кроме злости, интересует меня в сотни раз больше, чем сама злость. Понимаешь?
Что я дальше делаю? Я говорю: это благодарность. Мне все время казалось, что если я покажу это, я должен буду разрушить себя. А если я не разрушился, я очень благодарен. И это складывается так, что я впервые в жизни говорю благодарность. Это может быть совершенно новым опытом. В этом смысле у тебя может вдруг появиться чувство, которого раньше не было. И ты, например, говоришь: «Знаешь, когда ты сейчас мне это говоришь, у меня появляется забота». И мы вдруг начинаем плакать. Или я говорю: «Не говори мне об этом, мне стыдно». А начиналось все с какой-то ерунды. Злость здесь не имела большого значения, потому что эта злость была способом соприкоснуться с нежностью, с тоской, с дефицитом любви, с болью. Вот это и называется процессом переживания.
Но я не останавливаюсь и на этом. Я теперь даю возможность жить и тому, что появилось после. И ты должен дать такую возможность, а я начинаю следить: что с этим сейчас происходит? Я чувствую себя маленьким. Мое тело сжимается. Мне хочется провалиться сквозь землю. Я думаю, что ты сейчас уйдешь. А ты, например, откликаешься как-то так, что мне это может показаться опасным. Но странное дело: я начинаю говорить, что хочу сбежать или что боюсь, что ты уйдешь, а тебе, наоборот, хочется приблизиться. И ты спрашиваешь: «Как тебе это?» И вдруг с одной стороны становится легче, а с другой — появляется ужас. Потому что если ты приблизишься, я, например, развалюсь. И так далее. Вот это переживание. Это динамика все время. Это установочная динамика. Она не останавливается, мы ее все время проверяем. Вот что это нам дает.
Например, история про девушку и маму. Ты никогда ей не говорил, что ты ее любишь. И она тебе никогда не говорила. Я говорю: она нормальная, взрослая. А ты отвечаешь: «Понимаешь, мама трудная». И вот знакомый рассказывает: скоро приедет доктор Ивановский, и кто-то говорит, что доктор разговаривает с полным выплаком, когда она это говорит. А девочка потом говорит маме: «Мама, я давно тебе…» Я не помню точных слов, они были трагичные, но смысл был такой: «Я тебе одно хотела сказать. Я никогда, когда ты была близко, этого не говорила. Мама, ты такая… Мама, я тебя…» И почти невыносимо это произнести. Потому что у них много лет был договор про то, кто виноват, кто прав. Потому что есть такой выбор. Поэтому ждать, что мы просто конкретно ударимся в выражение, не очень имеет смысл.
Идея в другом: если эта девушка правда меняется и осознает то, чего раньше не осознавала, — не злость к маме, которую она уже получила за предыдущие два года психотерапии как возможность выражать, потому что подростковая злость с мамой все-таки более доступна, — а вот это место, где все время был небольшой дефицит, потому что все было внутри, но не связано с тем, что любви никогда не было, тогда появляется шанс на новое. А если нового ничего не может быть, это большая проблема терапии. Противопоставление осознавания и изменения недостаточно. Если это вообще патологичная семья, конечно, вас будут встраивать обратно. Вот тебя встраивают обратно. Как психология тревожит, конечно, мама. И ты встраиваешься в свое окружение, в состав семьи. Человек будет тебя возвращать не потому, что они злобные или морально уродливые, а потому что у них все как резинка: мы возвращаем на прежнее место. Люди, которые этим всем занимаются, — белые вороны, понимаешь? Их очень легко исправить обратно. И когда мы наполовину играем с этим собственным «наполовину», действительно, это беда.
Я не считаю себя в этом смысле какой-то белой вороной. Я бы не сказал, что это что-то особенное. Мне кажется, мы не становимся белыми воронами. Мне кажется, человек в отношениях становится более живым. Да, удовольствие, правда, прерывается, но это не мешает мне быть устойчивым. Я не следую автоматически. Если надо дать отпор, я дам, и проблем нет. Я не становлюсь менее жизнеспособным, наоборот, я становлюсь более жизнеспособным. В этом смысле работа делает сильнее. Но это не значит, что если я стал тихим, спокойным, то на мне теперь можно нарушать мои границы. Ничего подобного, с границами все в порядке. Мы становимся ближе.
Я сейчас не спорю и не критикую, мне просто важно поддержать способ переживания контакта. Обещаю, что через некоторое время постараюсь уложить это в несколько минут. Потом, если получится, вы сделаете упражнение, связанное с метафорой и с разрушением вашего вопроса, потому что мне важно предложить вам пощупать, что это такое.
Классическая идея гештальта: посмотрите на цикл контакта. Получается следующее. В цикле контакта появляются точки, в которых мы можем сорваться. Эти точки называются прерываниями контакта, второе их название — нарушения Ego-функции. Общее название — сопротивления. Идея такая: хорошо бы, чтобы был контакт по поводу удовлетворения потребности, а он обрывается здесь, здесь, здесь, здесь, здесь — на любом из этапов цикла контакта. При помощи слияния, интроекции, проекции, ретрофлексии, дефлексии, эготизма, профлексии тоже здесь может быть прерывание. То есть контакт обрывается, и все, его нет. Поэтому главная задача в этой идеологии заключается в том, чтобы в тот момент, когда возникает прерывание, остановиться: стоп, стоп, стоп, давай посмотрим — и работать с этим местом.
Соответственно, если мы сталкиваемся со слиянием, мы дифференцируем потребность: слушай, вот есть это и это, чего бы тебе хотелось сейчас, давай выберем. В случае интроекции, например: слушай, расскажи мне про это, правда ли всегда важно делать именно так, а какое желание это останавливает? И мы поддерживаем соответствующее возбуждение и двигаемся дальше. В случае проекции — возвращаем проекцию. Я потом, может быть, покажу, как это делать. Например: расскажи это про себя, попробуй сам встать в ту позицию. Если я говорю: «Этот человек отвергающий», — можно предложить: попробуй сам побыть отвергающим. Или, например, женщина говорит про другую: «Блядь какая». Я могу сказать: слушай, попробуй сейчас две минуты в группе побыть «блядью». И тогда части отвергаемой проекции я возвращаю себе. То есть я работаю с каждой этой точкой.
В случае ретрофлексии мы это выпрямляем, помогаем это сказать. Вот то, что делал, например, Фриц Перлз: «Скажи маме, что она сука». Да, мама, ты сука. Понятное дело, от этого тошнит, человек плачет, а потом говорит: «Спасибо, Фриц. Наконец-то я могу сказать, что мама сука». Я сейчас, конечно, упрощаю, как вы понимаете. Но смысл в том, что с каждой этой точкой мы работаем. С эготизмом работать сложнее, он не работает через прямую интервенцию. Это из раза в раз, через обращение внимания. Потом я расскажу характеристики подробнее. Сейчас мне важно просто подвесить вам эту схему.
То есть по сути что мы делаем в этой модели? Мы предполагаем, что внутри Лены есть что-то, с чем мне нужно поработать. Вот я обнаружил какой-то крен и начинаю: тук-тук-тук, уже лучше, работа идет, давай дальше. Здесь еще подкрутили, здесь еще. Понятно? То есть я работаю с Леной как с набором элементов, которые мне нужно изменить. Интроект — покритиковать, разрушить. Проекцию — ассимилировать. И так далее.
А то, что предлагает модель переживания, устроено иначе. Во-первых, на самом деле эти прерывания контакта вообще могут быть никак не привязаны к этапам цикла. Например, кто из вас работал с клиентами, знает: ретрофлексия может быть уже здесь. Как только клиент открыл дверь и сказал «здравствуйте» — какой там цикл контакта? Ретрофлексия уже с первой секунды. Еще никакого цикла не было. Поэтому полная ерунда, когда говорят, что здесь первое, здесь второе, здесь третье. И слава богу, в некоторых учебниках модель уже меняется: любой способ прерывания контакта может быть на любом его этапе.
Другое дело, что сама идея цикла контакта в этом смысле работает более или менее хорошо на расстройствах, которые от избытка, а не от дефицита. Другими словами, для неврозов это еще работает. Ни с пограничными, ни с психотическими отклонениями это работать не будет, по той простой причине, что законы там совсем другие. Если у меня расстройство от дефицита, то зачастую только контакт с терапевтом помогает восстановить дефицит. То есть удовлетворение потребности предшествует ее осознаванию. Если у вас никогда не было опыта любви, и у вас появился терапевт, который с вами начинает работать, никогда осознавание любви не будет предшествовать опыту. Никогда. Потому что этого нет ни в одной клеточке моего тела. Вместо этого там токсический ужас, что я буду поглощен, например. И поэтому с пограничными клиентами это всегда будет сначала контакт, который восстанавливает некоторый опыт, и только после этого — осознавание. И эта модель, если к вам придут люди с невротической симптоматикой, еще может работать, а дальше начинаются совсем другие законы.
