Это наиболее простой, если угодно, традиционный вариант личной терапии. Возможно, позже, ближе к концу программы, когда вы будете готовы, я предложу некоторые альтернативы: как цикл контакта, как экспериментирование в рамках диалога. Но ваша личная терапия, пока я имею в виду экспресс-формат в течение сессии, будет более сложной темой. А сейчас, чтобы у вас появился опыт и чтобы вы могли внедрять это в свою практику работы с клиентами, будет довольно традиционная лекция.
Действительно, отличие личной терапии от других направлений, я повторюсь, о чем уже отчасти говорил вчера, заключается в особой ценности нового опыта. При этом новый опыт может быть, условно говоря, двух видов. В этом смысле я бы разделил две основные задачи эксперимента. Первая — это некоторое новое осознание. То есть когда эксперимент построен таким образом, что в результате его мы осознаем шире, больше или глубже, чем до него, и замечаем те феномены, которые раньше находились вне поля доступа. Мы расширяем сферу осознаваемости. Это одна задача эксперимента.
А вторая заключается в том, что в процессе эксперимента мы приобретаем некоторую возможность нового выбора. Мы делаем что-то такое, чего раньше не делали. Например, учимся заявлять о своих потребностях или приобретаем какой-то новый, неизвестный опыт: благодарить человека, проявлять нежность или злость, или любую другую форму агрессии. То есть одна задача нацелена на формирование более широкого репертуара выбора, а вторая — на более широкое поле осознаваемости.
Конечно же, это разделение в некотором смысле искусственно. Просто вы должны понимать, что эти две задачи очень важны. И в процессе одного и того же эксперимента мы довольно часто реализуем обе задачи, и оторвать одну от другой просто невозможно. Но бывает так, что в большей мере эксперимент фокусируется на расширении осознавания, а некоторые — в большей мере на новом выборе. Конечно же, если мы получаем новый выбор, если у нас появляется возможность экспериментировать с новым поведением, то и поле осознавания расширяется. И зачастую, когда мы расширяем поле осознавания, у нас появляются новые возможности. Но не всегда мы именно тренируемся.
Например, эксперимент, который мы проводили, когда ходили с закрытыми глазами, в основном был направлен на расширение осознаваемости. Я говорил: замечайте, что происходит, на что это похоже в вашей жизни. Это был основной вопрос. Но, если помните, я все время говорил и другое: попробуйте сделать что-то по-новому. Замечайте, что вы делаете обычно, и интересно — сделайте что-то иначе. Как правило, в эксперименте две задачи реализуются одновременно. Понятно, да?
При этом очень важно, и это одна из самых важных вещей, чтобы эксперимент вытекал из вашего актуального контакта с клиентом, из этого уникального контекста. Именно по этой причине эксперимент строится только на основании достаточно тщательно собранного контекста. Потому что если контекст не собран, у вас от тревоги может появиться какая-нибудь прикольная идея, которая не имеет никакого отношения к происходящему. Понимаете, о чем я говорю? То есть терапевт, если не собирает феноменологию контакта, как будто оказывается изолированным. Его тревога растет, поднимается вопрос: что делать? И зачастую в этот момент терапевт начинает придумывать что угодно, лишь бы не находиться в этом контакте. И тогда эксперимент становится способом разрушить контакт. Толку от таких экспериментов никакого. Даже если клиент получит новый опыт, этому опыту некуда будет встроиться. Это невозможно.
Поэтому очень важно, чтобы эксперимент вытекал из актуального состояния вашего контакта. Нужно следить за тем, что появляется. Если появляется что-то, что просится в эксперимент, дайте этому возможность. В гештальт-терапии весь смысл в том, что мы ничего не делаем насильственно. Мы просто даем возможность проявиться тому, что и так есть. Как мы это помогаем делать? В классической терапии есть несколько основных технических приемов. Я, по крайней мере, скажу о двух, потому что они в каждом эксперименте могут проявляться.
Первый технический прием называется амплификация. Что это значит? Усиление. Когда мы какому-то феномену, который появляется и становится центральным в эксперименте, даем возможность проявиться во всей красе, вырасти. Амплификация может носить множество разных форм. Например, то, что любил делать в калифорнийский период своей работы Фриц Перлз: он много экспериментировал с голосом. Например, клиент говорит что-то не слишком выразительно. И он что говорил? «Не верю, скажи громче». Потом: «А еще громче». И так далее — до тех пор, пока то, что есть в сердце клиента, не находило адекватного выражения.
Но амплификация, я хочу, чтобы вы это понимали, не обязательно связана с тем, что мы кричим громче или бьем сильнее. Я помню как-то сессию в этой группе, кажется, с двумя участницами, которых сейчас нет здесь. Наташа Рафанкова была главным участником, и у нее была внутренняя борьба, я правильно помню? Где Наташа пыталась экспериментировать и говорила громче, сильнее. Но в конце концов какая-то простая фраза — «отойди, мне больно» или что-то вроде этого, сказанное из сердца, — была настолько сильна, что остановила всю группу. Помните, да? То есть в этом смысле амплификация не обязательно означает усиление громкости. Это может быть позволение феномену проявиться в том виде, как он есть. Это может быть сказано тихим голосом, но так, что это затрагивает всех.
Или, например, о чем я говорил вчера. Амплификация важна для того, чтобы появился тот феномен, который выходит из контакта и из сердца. Потому что если вы чувствуете боль, а вместо этого злитесь, амплифицировать злость бессмысленно. Клиент может кричать сильно и громко, при этом его потребность все равно окажется неудовлетворенной, опыт злости будет диссоциирован от него, то есть у человека не будет его собственного опыта. И он окажется еще дальше от своей боли. Именно поэтому очень важно экспериментировать с этим и в процессе эксперимента быть чутким.
Если вы видите, что амплифицируется, например, какой-то феномен злости, а разрешения в сессии нет, сердце не облегчается, то это важно заметить. По каким ощущениям это видно? Ну, как-то грустно, радости нет, облегчения нет. Поэтому важно дать возможность понять: да, ты говоришь о злости, а что еще? Я обычно говорю так: попробуй сказать об этой злости. Почему нет? Если она появляется, амплифицируйте ее. Но при этом замечайте: когда ты говоришь о злости, что еще происходит с телом, какие еще феномены появляются? И если человек говорит: «Только я начинаю говорить о злости — мне плохо», тогда что мы делаем? Амплификации подвергается уже новый феномен. Мы даем возможность ему. Понятно? И это важно заметить.
Если вы просто в эксперименте ухватились за какой-то феномен и ведете его до конца, не замечая при этом, что появляется что-то новое, возможно гораздо более интенсивное, эмоциональное, более важное и относящееся к более первичному опыту, то это действие бессмысленно. Поэтому в процессе эксперимента нужно быть внимательным. Возможно, по ходу его появится феномен, который нуждается в амплификации больше. Это может быть тембр голоса, как я уже сказал, это может быть телесное проявление.
Например, амплификация может иметь следующий вид. Клиент сидит и качается на стуле. А вы просите его сделать следующее: «Слушай, а можешь увеличить амплитуду?» И клиент начинает качаться сильнее. Но важно при этом следующее: сама амплитуда качания для нас большой роли не играет. Нам важна амплификация в данном случае для того, чтобы получить доступ к переживанию. Поэтому мы говорим: «Попробуй качаться сильнее и замечай, что с тобой будет происходить». Нам важно получить доступ к тем чувствам, к тем телесным реакциям, которые появятся в процессе, к фантазиям, образам, картинкам. И тогда вдруг клиент начинает качаться, и по ходу он начинает, например, слушать свое тело, начинает дергаться, становится совсем скрученным.
И в общем контакт удается. Но самое важное, конечно же, не сам этот внешний опыт. В жизни, возможно, человеку и не нужно будет ходить и просить милостыню. Самое важное, конечно, что на каком-то этапе эксперимента мы столкнулись с сильными чувствами: унижения, стыда, бессилия, благодарности. И в этих чувствах мы остались. Дальше эксперимент был уже не про шляпу, с которой мы шли, а скорее про то, чтобы с людьми, которых она встречала, обращаться в соответствии с чувством стыда, контакта и благодарности за то, что эти люди делают, насколько это вообще возможно. И вот это было фокусом. Понимаете, да?
То есть амплификация может быть связана и с усилением метафоры. «Я чувствую себя как ненужная собачка». Почему бы с этим не поработать? Вполне можно, например, встать на четвереньки, побыть собачкой в отношении участника группы и посмотреть, как он с этой собачкой общается. Понимаете? То есть любая метафора, которая рождается из чувств, может быть использована. Амплификация — это усиление, и я хочу, чтобы вы понимали, что оно возможно в разных сферах: телесно, голосом, утрированием до какого-то предела — с тем, чтобы появилась возможность наконец пережить этот феномен. Понятно?
Второй важный технический прием, известный еще со времен Фрица Перлза и особенно модный в калифорнийский период, — это монодрама. Монодрама заключается в следующем: мы предлагаем клиенту стать каким-то феноменом, который мы заметили и про который хотим что-то понять. Монодраму, помните, мы однажды делали, когда делали антикварный магазин. Делали же антикварный магазин. Когда мы становились старой лампой, обоями, торшером. Это и есть монодрама. Точнее, метод, которым мы обрабатывали этот эксперимент, был монодрамой: «Стань сейчас этим торшером. Поговори от его имени».
Монодрама может быть чем угодно. Дальше я еще буду говорить о тех формах, в которых и монодрама, и амплификация участвуют вместе. Можно попросить стать, например, чертой характера. Можно стать почкой, можно стать симптомом. Мы тоже это делали, когда работали с ретрофлексией, когда разворачивали симптом. Например, если головная боль сдавливает мне голову, то я то же самое могу делать другим людям. То есть я становлюсь головной болью. И здесь уже одновременно работают и монодрама, и амплификация. Если я становлюсь тем, кто сдавливает, то я усиливаю симптом, сам являясь этим симптомом. Понимаете, да? То есть это технические приемы, и в эксперименте они могут быть смешаны в разных ситуациях и в разных пропорциях.
Мы можем, например, не сдавливать, а сказать: «Попробуй сейчас с этим симптомом поговорить от его имени». Тогда в большей степени мы задействуем не амплификацию, а монодраму. Понятно? А можем в процессе этого разговора, когда симптом говорит: «Я-то, я-то, не знаю, геморрой», — усиливать это дальше. Тогда мы включаем систему амплификации.
Или, например, читал ли кто-нибудь книгу Перлза, которая у нас вышла под другим названием, по-моему, «Эго, голод и агрессия» или сборник семинаров? Помните, когда он работал с клиенткой, которой снился сон? Вот классическая работа со сновидениями внутри гештальт-терапии, о сновидениях можно отдельно поговорить, как раз в основном и полагалась на монодраму и амплификацию. Когда клиентка говорит: «Мне снится старый автомобильный номер, лежащий на дне озера», он говорит: «Прекрасно, станьте этим автомобильным номером, поговорите от его имени». И она начинает говорить: «Я старый автомобильный номер», и так далее, и так далее от его имени.
Монодрама имеет радикальное отличие от психодрамы. Потому что в монодраме главный принцип гештальт-терапии заключается в следующем: все, что мы выбрасываем за пределы себя, за пределы «я», все равно является мною. То есть симптомы, про которые мне говорят: «Вот у меня есть симптом», — фактически ведь это тоже я. Монодрама как будто заключается в том, что мы присваиваем себе себя. Например, когда женщина говорит: «Мой муж негодяй», на самом деле она ведь говорит о себе, поскольку речь идет об образе мужа, а не о самом муже. Если это не семейная терапия, которая работает по совершенно другим принципам, а индивидуальная гештальт-терапия, то в данном случае мы имеем дело лишь с образом, и вполне можно дать возможность клиенту с этим образом контактировать. Монодрама как раз для этого и нужна.
Соответственно, то, что известно под названием «пустой стул», — это такой вспомогательный прием гештальт-терапии. В любом учебнике вы можете встретить описание пустого стула. Причем интересно, что даже люди, которые никогда о гештальт-терапии не слышали, знают в основном про пустой стул. Гештальт-терапия — это, мол, те, которые заставляют людей разговаривать с пустым стулом, а заодно еще с подушками, ботинками, игрушками и чем-то еще. Поставил ботинок и разговаривает с ним. Ну, то есть со стороны это, конечно, кажется довольно странной вещью.
Но, конечно же, пустой стул — это технический прием, который предполагает восстановление способности клиента контактировать с его же собственными образами других людей. То есть на пустой стул высаживается какой-то объект жизни человека. Например, женщина жалуется на своего мужа. С помощью пустого стула, опять же посредством монодрамы, мы говорим сначала: «Представь, что на этом стуле сидит твой муж». Мы этот образ размещаем на другом стуле. «Можешь попробовать с ним поговорить. Скажи ему то, что тебе важно сказать». И клиент говорит.
При этом часто используется обмен ролями, и именно поэтому здесь нужна монодрама. Мы предлагаем клиенту пересесть: «Попробуй поговорить от его имени». Мы, соответственно, помогаем клиенту примерить этот образ на себя. Это и называется монодрамой. И тогда клиент отвечает от имени своего мужа.
При этом вот в чем, мне кажется, одно из самых радикальных отличий монодрамы от психодрамы. В монодраме у меня все равно только одна роль. Какая бы она ни была, это я. В психодраме мы играем роли других людей. Например, протагонист в психодраме сообщает директору о том, как ведут себя в той ситуации, которая сейчас будет разыгрываться, все персонажи: дети, муж и так далее. После того как сцена обозначена и становится понятно, где сейчас будет разыгрываться вся эта история, где будут дети, муж и так далее, директор предлагает выбрать на эти роли кого-то из группы. Выбирают, например, Августину и Аню. И дальше Аня и Августина разыгрывают, что должны делать эти люди. В этом смысле они ведут себя согласно роли.
Задача психодрамы в таких случаях — обыгрывание. А в гештальт-экспериментах это, наоборот, разрушает сам подход. Для нас важно, чтобы Августина и Аня оставались сами собой. В случае монодрамы это вообще принципиально. Я являюсь и мужем, и детьми, и остальными людьми. То есть здесь важно не следование тексту сценария, а скорее то, что появляется новое. В психодраме можно акцентировать внимание на том, как муж ведет себя таким-то образом, и Августина начинает эту роль выполнять. А с точки зрения гештальт-терапии самое важное — это то, что в процессе нашего контакта вдруг появляется что-то новое: например, Августине хочется отказаться от этой роли, появляется нечто иное. И здесь очень важно, чтобы Августина оставалась самой собой. В этот момент она может сказать: «Я чувствую себя по-другому», — и поменять это.
То есть у нас ведь картинка такая, о которой мы вчера говорили: если человек видит в этом, условно говоря, овце часть себя, то это и есть возвращение. Ведь все это — тоже ты. Если она, например, видит в этом образе какую-то часть себя, если переживает: «Как я вообще с таким человеком осталась?» — то именно это и становится предметом работы. Наша задача здесь не в том, чтобы она там что-то разрулила за других людей, не в том, чтобы удар пришелся по ним, не в том, чтобы найти, где они виноваты. В этом смысле мы не лечим других людей и не идем в истину про них. Мы работаем с тем, как человек с этим живет. В чем разница между ботинком и Солнечной системой? По большому счету, просто разные объекты, с которыми можно вступать в контакт. Когда я говорю, что мы работаем с воображаемыми, переживаемыми, фантазийными фигурами, то никакой принципиальной разницы здесь нет.
Я пока не буду конфронтировать с идеей внутренней и внешней феноменологии, потому что сама по себе она довольно причудливая. Скажу об этом чуть позже. Но то, что обычно понимают в нашей гештальт-терапии под внутренней и внешней феноменологией, — это, по сути, изобретение московского гештальта. Собственно, монодрама и обрабатывает то, что называют внутренней феноменологией. Если под внутренней феноменологией имеется в виду какой-то мой образ, фантазия или чувство, которое есть, то монодрама — просто способ это обработать. Между ними нет разницы. Один инструмент для работы с монодрамой — это работа с тем, что называют внутренней феноменологией. Другое дело, что само словосочетание «внутренняя феноменология» уже выбрасывает нас за пределы гештальт-терапии.
Потому что феноменов не может быть внутренних и внешних. Феномен — это факт сознания, то, что я осознаю. Традиционный способ думать устроен так, что есть что-то внутри нас, а есть что-то снаружи. Но это лишь способ думать, и он не всегда верный. Например, злость, которая появилась в контакте с этим человеком, на мой взгляд, принадлежит не мне и не ему, а этому контакту. И в этом смысле внутреннее и внешнее в феноменологии разделить невозможно. Важно понимать, что в этом контакте сейчас есть злость, и я ее осознаю. Она существует в контакте с этим человеком.
Сама идея феноменологии устроена по основному принципу: я такой, потому что ты. В данный момент я привычным образом могу себе эту злость приписать, но на самом деле она в контакте с этим человеком. Попытка приписать ее куда-то — двойная ошибка. Можно сказать: «Ты меня злишь», то есть переписать ответственность за злость этому человеку. И это ошибка, потому что мы выбрасываем себя за пределы феноменологии. Тогда появляется идея: «Этот мудак, с ним надо что-то делать, его надо исправить». Вторая ошибка — сказать: «Это я злюсь, значит, надо что-то со мной поработать, что же я так реагирую». И то и другое лишает нас возможности быть в контакте. Правда заключается в том, что эта злость принадлежит уникальному контакту. Все, что мы можем сделать, — дать ей возможность жить и замечать, что еще появляется.
Это не какая-то другая терапия. Терапевт все равно попадает в контакт. Даже если он организует работу клиента с чем-то его собственным, например с пустым стулом, он все равно остается в процессе. Мы с вами специалисты по контакту. Помните, я вчера говорил, что терапевт, возможно, не самый главный человек в жизни клиента. Но тогда же я делал поправку: именно в процессе контакта терапевта и клиента разворачиваются многие события. И есть еще одна важная вещь: мы специалисты по контакту, но никто не говорит, что мы специалисты только по контакту нашему с клиентом.
Когда мы занимаемся, например, той же самой работой с пустыми стульями, пересаживаем клиента, наша задача заключается в том, чтобы организовать этот контакт. Или, например, человек говорит с ботинком, с игрушкой, с подушкой — неважно. Наша задача заключается в том, чтобы этот контакт состоялся. Мы уходим в сторону, в фон, и остаемся при этом в процессе. Мы как бы обслуживаем контакт клиента с ботинком. То есть он чувствует и наблюдает. И эта работа идет в каждую минуту сессии. В любой момент терапевт может сказать: «Давай остановимся здесь. В тот момент, когда ты говорил от имени отца и произносил эту фразу, у меня вдруг появилось какое-то щемящее чувство внутри. Я заметил, что твои глаза увлажнились». То есть мы снова поддерживаем контакт, не разрывая его.
Искусство терапевта заключается в том, чтобы делать интервенции в тот момент, когда это может быть максимально полезно. Это не математика, не набор грамотных правил. Это вопрос стиля. Мне кажется, я бы вмешивался в тот момент, когда феномен нуждается в поддержке. Я бы не ждал специально. Искусство терапевта — не наука и никогда наукой не будет, это искусство. Кто его знает, почему этот мазок на холсте в этом месте лучше, чем в другом? Это невозможно сравнить. Можно сравнивать разные стили полотна, можно сравнить Мане и Сезанна, но нельзя сказать, чьи мазки лучше. Точно так же невозможно сравнивать разные терапевтические стили. В психотерапии очень многое привязано к стилю, к тому, как у нас устроен труд контакта. Мы так работаем.
Всегда остается чувство, что, возможно, если бы все было по-другому, было бы лучше. Но сомнения всегда будут, и это хорошо. В каждой сессии есть миллионы возможных вариантов. Мы вчера обсуждали сессию — кто его знает, что было бы лучше? Мы только накидали десятка два вариантов, а на самом деле их тысячи. Какой из них лучше, доказать невозможно. Поэтому мы просто следуем тому, что появляется в контакте. Терапевт хорош настолько, насколько он чувствителен. А быть идеально чувствительным невозможно. Тем более чувствительность всегда проходит через собственную патологию. Поэтому, собственно, лечим своим неврозом. Что есть, тем и лечим. Не хорошо и не плохо, просто так.
Если бы существовал какой-то универсальный солдат, универсальный терапевт, который от всего излечился, это была бы совсем другая история. Но даже в других традициях способ обучения устроен иначе. Там человек может сказать что-то одно, другой задумается, уйдет в горы, и что-то случится через сорок или пятьдесят лет. Это редкость, конечно. И неизвестно, сколько до этого, если говорить их языком, он в прошлой жизни над этим парился. Может быть, тысячу воплощений до этого он уже был монахом. То есть в этом смысле у них тоже нет ничего такого правильного, что мы могли бы просто взять и сделать с точки зрения терапии. Но хорошая новость в том, что мы ничего не можем сделать и неправильного, если следуем себе.
Ошибка, которую мы действительно можем сделать в гештальт-терапии, — это предательство себя в контакте. Вот это ошибка. Когда мы предаем себя. В жизни не так, но в терапии, если мы не предаем себя, то, в общем, никакого вреда никому причинить не можем. Если ты правда работаешь в контакте с больным человеком, то твои интервенции, исходящие из тебя в этом контакте, будут соответствовать происходящему. Конечно, есть случаи, где границы терапии пока наступают. Там, где заканчивается терапия, начинается нейролептика. И эта граница пока, с точки зрения развития знания о человеке, непреодолима. Например, случай бреда.
Когда ты, например, создаешь альтернативную реальность, это уже особая история. Допустим, Августин рассказывает о том, что раньше была ситуация, когда он дрался с братом или когда мать на него наехала. И здесь можно вспомнить Августина Блаженного. До Августина, если задавали вопрос: «А что было до того, как Бог создал мир? Чем занимался Господь до того, как создал мир?» — на такие вопросы обычно отвечали грубо или просто высмеивали тех, кто их задавал. А Августин сделал прекрасную вещь, которая, вообще-то, очень в духе открытий астрономии и физики XX столетия, в духе идеи Большого взрыва. Он ответил так: создавая мир, Господь создал время. Поэтому спрашивать, что было до создания мира, бессмысленно, потому что времени до этого не было.
Это очень похоже на идею Большого взрыва. Кто-то говорит о четырнадцати миллиардах лет, кто-то о девятнадцати, но в любом случае у Вселенной есть возраст. И что самое интересное: вопрос «а что было до Большого взрыва?» тоже бессмысленный. До Большого взрыва не было времени. Большой взрыв создал пространство-время. До этого не было ни пространства, ни времени. Поэтому слова «что было» и «где это находилось» бессмысленны, потому что пространства не было, а вопрос «где это было?» отсылает к пространству, вопрос «когда это было?» — ко времени. Ни пространства, ни времени не было.
Итак, если клиент говорит сегодня об этом, то это лишь факт актуального контакта. Мы просто амплифицируем то, что есть сейчас в этом контакте. И тогда мы можем попросить кого-то заговорить от имени мамы, что-то ему сказать. Почему это непросто? Потому что это сорокачетырехлетний мужик. И чувствовать он себя должен не ребенком, а оставаться сорокачетырехлетним мужиком. В отличие от психоанализа или психодрамы, он остается тем, кто он есть сейчас. Мы говорим: «Ты — мама. Что сейчас происходит, когда мама это говорит?» И он не изображает буквально маму, а говорит о своих чувствах. И тогда мы работаем с теми чувствами, которые появляются.
Эта ситуация может занимать вообще две минуты эксперимента, полминуты, двадцать секунд. А дальше уже появляются чувства, образы, картинки, с которыми мы начинаем как-то обращаться. Это снова феномен. Мы не используем это как реконструкцию прошлого. И здесь еще одна вещь, которая может помочь. С точки зрения детерминизма и анализа настоящее объясняется прошлым, то есть прошлое придает смысл настоящему. С точки зрения феноменологии связь совершенно другая. Если предположить, что время существует, то прошлое и будущее — это лишь способы ориентироваться в настоящем.
Есть красивая фраза, я услышал ее от Джанни Франчесетти, известного гештальт-терапевта, директора института, человека, который много занимается феноменологией, философа по образованию. Он сказал такую вещь: на самом деле прошлое и будущее — это лишь способы ориентироваться в настоящем. То есть в настоящем мы создаем смысл по ходу процесса. В анализе смысл ищут в прошлом, и он придает смысл настоящему. А в гештальт-подходе мы создаем смыслы каждую секунду.
Если взять смысл как ответственность — наверное, можно и так. Но я лично думаю, что смысл не подвержен целеполаганию. Смысл — это не ответ на вопрос «зачем». Я думаю, смысл — это соотношение элементов, которые вступают друг с другом во взаимодействие. Каждую секунду в поле всегда есть новый смысл. Меняется один элемент, переструктурируется поле, появляется новое значение. Вот что я называю смыслом.
Когда появилось концептуальное искусство, постмодерн, там были очень показательные вещи. Представьте: унитаз стоит в туалете. Вы приходите к себе домой в хороший, чистый, аккуратный туалет, смотрите на унитаз — это одна картинка. Другая картинка — унитаз, который стоит весь грязный, заляпанный, с запахом, и вы это ощущаете. А Марсель Дюшан сделал третью вещь: притащил унитаз в одно из помещений Лувра и поставил на мраморный постамент посреди зала в сто квадратных метров. Три картинки, один унитаз. И значение каждого из этих значений — не в смысле «что бы это значило», а в смысле всего комплекса того, как вы это воспринимаете. Один и тот же унитаз, сделанный одним производителем, из одного материала, но в разных контекстах.
Или еще пример. Один художник просто прибил пианино, точнее небольшой рояль, к потолку музея. Это было событие во Франции. Он ничего с ним не делал, просто приколошматил его. Или однажды я пришел в музей Шагала в Витебске, и там была выставка под названием «Казимиру Малевичу посвящается». Один из экспонатов — прибитые к стене сковородки и кастрюли. Все. И люди стояли и смотрели. То есть, по-моему, смысл — это не только то, о чем вы говорите как о понимании, но и еще одно измерение: телесно-сердечное, органистическое. Динамика этих смыслов и есть жизнь, и, условно, терапевтическая сцена тоже.
Хорошо, давайте я продолжу описание эксперимента. Это может быть не завершенное отыгрывание, не завершенная ситуация из прошлого. Это может быть отыгрывание актуальной незавершенной ситуации. Например, человек сейчас находится в каких-то сложных отношениях с кем-то. Я уже не буду говорить в терминах готовых техник. Все это прорабатывается на вашей интуиции, исходя из того, что вы уже знаете про гештальт-терапию. Я буду просто описывать, что может быть предметом такой обработки.
Это может быть отыгрывание каких-то свойств человека, которые он в себе замечает, характера, если упростить по-бытовому. Например, человек не признает в себе какое-то качество. Допустим, на его лице вырисовывается отвращение, когда он говорит про жадных людей: «Вот эти, которые…» И тогда прекрасно дать возможность какое-то время локально это поиграть. Просто: «Давай поиграем, побудь жадным». Я рассказывал вам историю про девочку, которая так это делала, и в этом смысле я тогда понял одну важную вещь: сексуальность с внешностью напрямую никак не связана и не сводится к какой-то «красоте в душе». Мужики возбудились по-страшному, хотя сама она вроде бы бледная, ничего особенно внешне не предъявляет. Но реакция была очень сильная. То есть дело не в формальных признаках, а в чем-то другом, в том, как это переживается, как это подается, как это считывается в контакте.
Или, например, можно предложить: «Побудь щедрым». Но важен не сам по себе этот опыт. Важно, как я переживаю этот опыт. Какие чувства, какие интересные реакции, какие новые образы, картинки, выборы появляются. Это и называется переживание. Новое — это не просто новое действие, а новая реакция у клиента, то, как ему это помогает, что с ним происходит. То есть ценность не в том, что человек формально что-то сделал, а в том, что в нем при этом произошло.
Потом можно говорить и о домашнем задании. Есть такая спорная часть экспериментов в гештальт-терапии, которая называется домашнее задание. Я об этом скажу отдельно. Но вообще сам вопрос «что делать?» часто бессмыслен. Можно не давать никаких заданий, можно даже специально не прилагать усилий к ассимиляции. Достаточно просто поддерживать клиента в этом процессе переживания, и все будет хорошо.
Если, конечно, клиент все это новое потом выкидывает за пределы осознавания, тогда уже действительно требуется тратить специальные усилия, чтобы помогать ему это ассимилировать. Тогда это, конечно, важно. Но в целом сама логика не в морализаторстве и не в том, чтобы механически распределять какие-то формы работы по системе. Мы будем говорить конкретнее, но здесь важно не сводить все к схеме. Это не моральная логика. Нельзя просто разбить на три-четыре приема и считать, что ты все понял. Если подумать о двадцати годах жизни, о частоте повторений, о каких-то предельных жизненных обстоятельствах, даже о символических вещах, о ситуации концлагеря, о том, что вообще можно назвать жизнью, — все это не укладывается в простую технику проверки.
Можно еще отметить вот какую вещь. То, что вы сейчас рассказали, — это лишь какой-то островок продукта, какого-то творческого инструмента, технический способ, как некоторые вещи могут быть обыграны вовне. Но на самом деле там на девяносто девять процентов — ваше творчество. Эксперименты вытекают из контакта. Они как раз уникальны и неповторимы. Можно, конечно, все время долбить одно и то же отыгрывание: «а ну давай сейчас это изобразим». Но вообще хорошо бы, чтобы после перерыва, который мы сделали, вы смогли попробовать сделать какой-то творческий проект, чтобы этот эксперимент был действительно ваш.
Он может быть основан на элементах уже знакомой работы, на отыгрывании, на каких-то полуготовых формах, но это всегда творческий продукт. Можно написать стихотворение, можно нарисовать — и точно так же с этим можно вполне работать. Потому что эксперимент — мы сейчас об этом не говорили, но вообще-то делали массу экспериментов год назад — это в том числе рисование. То есть это тоже творческий метод эксперимента. Мы можем использовать что угодно. Можно изобразить свою проблемную ситуацию, нарисовать ее, написать на снегу — все что угодно.
Кто-то рисовал, у кого-то это может быть танец. Помните, вы пытались танцевать. Танец — тоже подходит. Что угодно. Это любой опыт, который подсказывает контакт и который может оказаться полезным для клиента. Понимаете? Это может быть вообще что-то очень странное, хоть кукареканье на столе, — главное, понимать, для чего вы этот эксперимент предлагаете, из какого контекста он получается, и самому понимать, чему это соответствует. Хотя, конечно, бывают и гениальные эксперименты, которые как будто появляются неизвестно откуда, но все равно — из контакта. Они очень чувствительны. Они могут быть совсем не в привычных формах, не в песенках, а хоть в голосах, но если они рождаются из живого контакта, то они работают.
