Ответственность в терапии, по-честному, не делится 50 на 50. Хотя с точки зрения такой отвратительной формы государственного устройства, как демократия, для меня как терапевта это вроде бы звучит привычно: если партнеры равны, значит по 50%. Но мне эта форма никогда не нравилась. Когда-то довольно давно, лет десять назад, на одной из групп мне задали этот вопрос, и я интуитивно ответил так: на самом деле математика здесь довольно парадоксальная. Сказать, что 50% ответственности несу я, а 50% мой клиент, было бы, по-моему, лишением правды. На самом деле 100% ответственности за все, что происходит в терапии, в том числе и за результат терапии, несу я как терапевт. Но также 100% несет и клиент. Вместе это тоже 100%. Простите за такую математику, но, по-моему, это устроено именно так.
Невозможно разделить ответственность на части: вот за это отвечаю я, а за это ты. Нет. За 100% я отвечаю полностью, несу ответственность целиком. И клиент тоже. Только тогда формируется пространство диалога и контакта. В противном случае оно не формируется. Иначе получается какое-то приграничное соглашение: ты делаешь свое, я делаю свое. Порвать бы руки тому принципиалу, который когда-то такое выплел. Это неправда, большая неправда. Как можно работать в полсилы, если ты гадаешь, что кто-то за тебя на 50% ответит? Для меня этот принцип уничтожает идею поля в самом ее основании, в том числе идею контакта.
Но я думаю, что дело тут не в скудоумии и не в глупости тех, кто это формулировал. Это были умнейшие люди, талантливейшие, гениальнейшие. Никому из нас, возможно, до них никогда не дотянуть. Думаю, проблема в другом: они озвучили идею, которая витала в эпохе того времени, когда постмодернистские идеи только появлялись. Фактически то, о чем они говорили, было довольно распространенной постмодернистской идеей. Пол Гудман был известным постмодернистским идеологом в Америке. Но, похоже, ассимилировать это в терапию было невозможно даже для них.
Потому что проблема в следующем. Все, что бы я ни делал здесь, в этой группе, влияет на тебя так же, как на меня влияет все, что делаешь ты. Само твое присутствие, даже то, что ты пришел на лекцию, очевидным образом влияет на меня. Невозможно разделить: вот это делаешь ты, а вот это не ты. Я такой, потому что ты есть. И лекцию я читаю с такой интонацией только потому, что ты именно так сидишь в группе, именно так смотришь на меня и именно такие вопросы задаешь. И это очень важно. Именно в этом идея поля: я такой, потому что ты есть. И это в корне противоречит идее «я отдельно, ты отдельно». Ничего подобного.
Точно так же, как и другая формула, которую прямо на принципиалозе повторяли: терапия — это движение от поддержки, от опоры на других к опоре на самого себя. И то и другое тупик. И то и другое не про поле. Потому что в первом случае другой обладает большой ценностью, у меня власти очень мало, а у другого много власти. А потом все должно произойти наоборот. И то и другое чревато токсическим стыдом. В первом случае — стыдом зависимости: я беспомощен. Во втором случае — примерно тем же самым: теперь я должен отвечать за базар, если уж встал на свои ноги.
Это проблема детей, которые рано выросли. Повзрослел рано, вышел — и стой теперь на своих ножках. Или это проблема, например, терапевтов, которые отучились в пяти группах, ничему толком не научились, вышли работать в терапии и со стыда сгорают, потому что чувствуют себя самозванцами. А вот в том подходе, где я понимаю, что я и клиент — это единое пространство поля и контакта, все иначе. Это не значит слияние, чувствуете разницу? У меня довольно ясные границы с клиентом. Но мои границы проходят именно так только потому, что он есть. Если бы был другой человек, они проходили бы по-другому. Он влияет на меня в полной мере. Любой человек. Даже диктофон, поставленный здесь, влияет. Вот это и есть поле.
Поэтому очень важно понимать: 100% ответственность. Когда, например, экзистенциалисты, помешанные на идее ответственности, упрекают ситуационистов, они часто понимают это неверно. Когда появилась теория поля — я могу ошибаться в истории, я не очень силен в ней, но примерно в середине прошлого столетия — возникло движение ситуационистов в психологии. Это уже не гештальт-школа теории поля Левина, а скорее сама идея о том, что власть принадлежит ситуации. Так вот, экзистенциалисты стали упрекать: ну да, а как же так? Получается, Наташа может сказать, что не может обратиться к другим людям за помощью, потому что у нее жизнь такая: баба, папа такие были, и так далее. То есть ответственности никакой, ответственность передается ситуации.
Ни хрена. Это неверное понимание ситуации, неверное понимание поля. Наташа несет 100% ответственности за то, как она строит здесь отношения. Сто процентов. И каждый здесь присутствующий несет за это тоже 100%. Это не отменяет ситуации, это и есть ситуация, это и есть ты. Я не хочу сейчас на этом дебатировать, скажу только об одном. Когда я говорю, что 100% отвечаю за результат терапии, это, на мой взгляд, правда. Я как терапевт отвечаю за результат. Но ответственность за результат не означает зацепленности за результат. Если я начинаю заботиться о результате — а это уже не то же самое, что ответственность, — то, скорее всего, я обламываюсь. Я уже говорил об этом. На самом деле терапия ориентирована на процесс, а не на результат. Но это не значит, что я избавлен от ответственности за результат. Это довольно сложное понимание ответственности. Может быть, когда-нибудь поговорим об этом подробнее.
Поле не предполагает возможности цифр в обычном смысле. И если углубиться в теорию гештальт-терапии, то, скорее всего, дело не в том, что родоначальники избегали острых углов, а в том, что мозгами это осознать и понять почти невозможно. У меня сейчас все-таки есть фора: пятьдесят лет жизни, прочитанная масса литературы по постмодерну, которая в наше время стала чем-то не обыденным, но гораздо более ясным. В конце XX и в XXI столетии многие постмодернистские идеи стали для нас в общем понятными. А в 60-е годы это было ноу-хау. Отдельные философы выдвигали эти идеи, а у остальных от этого срывало крышу.
Ну что значит, например, одна из идей о том, что Аня — это и есть ее текст? Аня и дискурс — это одно и то же. То, что говорит Аня, то и есть Аня. Если вдуматься, крыша едет. А если Аня молчит, ее нет. Если я на нее не смотрю, ее нет. А есть ли Аня? В общем, это действительно взрывает голову. И когда меня спрашивают: ты считаешь, что вся Аня — это дискурс, не только ее речь? Да, вся Аня. Поэтому я и сказал: вся Аня и ее текст. Дискурс — в широком понимании. Если Аня молчит, это не значит, что ее уже нет: она двигает руками, как-то смотрит, как-то точно дает мне сигналы. Но если я не получаю этих сигналов, например не смотрю на Аню, то для меня она перестает существовать. Даже если в это время она что-то говорит, для меня ее нет.
Давайте пока все это вынесем в сторону. Это пока не имеет прямых следствий для терапии. Но если снова вернуться к теории гештальт-терапии, то я думаю, что дело не в избегании острых углов, а в том, что осознать это и понять почти невозможно. Сейчас у меня есть фора — возраст, опыт, прочитанная масса литературы, — а тогда, в момент возникновения этих идей, это было почти невыносимо для мышления. Поэтому и возникали такие формулы, которые вроде бы звучат красиво, но в терапии оказываются ложными. А поле требует совсем другого понимания: не разделения, а полной взаимной включенности при сохранении границ, не 50 на 50, а 100% на 100%.
