Слово похоже, но на самом деле, я думаю, когда Коффка, Кёлер и Вертгеймер вводили эту идею, они как раз обращали внимание на то, что вдруг из зрительного поля появляется что-то, что завладевает вашим вниманием, а остальное мы как будто не замечаем. Они это назвали словом «прегнатность», беременность. Я думаю, именно поэтому и возникает образ плода: он появляется, а все остальное, даже мать в каком-то смысле превращается в фон, обслуживающий плод.
Так вот, прегнатность предполагает, что все феноменологическое поле делится на две составляющие. Фигура — это то, на что наше внимание сейчас обращено. И фон — то, что в данный момент как будто отступает на второй план. Но фон имеет большое значение. Почему? Потому что он отдает свое возбуждение. То есть раньше мы смотрели на что-то, и нам это было интересно, было какое-то психофизическое возбуждение. А сейчас мы смещаемся. Например, я видел туфли Августина, а сейчас вижу твой кроссовок. И вдруг туфли Августина отдают свое возбуждение кроссовку, а сами уходят в фон. Теперь я их не замечаю, но кроссовок становится ярким, я начинаю его замечать, и он попадает в поле моего внимания. Все остальное я вроде бы тоже вижу, замечаю, что здесь находится, туфелька никуда не исчезла, но именно это становится для меня наиболее важным. Это и есть прегнатность.
Вы должны эту штуку обязательно понять, потому что в гештальтерапии все будет основано на ней. И многие искажения в гештальтерапии, которые вы прочитаете в книжках, происходят от неверного понимания прегнатности. Фигура и фон. Прегнатность — это название принципа, который говорит, что поле может быть разделено на фигуру и фон. В фигуре может быть только один элемент. Фигура — это то, на что направлено наибольшее наше внимание. Это не значит, что другие элементы мы не замечаем. Если вы учили общую психологию, то помните магическое число Миллера — количество объектов, которые могут находиться в поле нашего внимания. Я могу разговаривать с тобой, при этом видеть сидящих Юлю, Таню, замечать других людей, лампочку, но чуть смутнее, менее отчетливо, чем тебя. Это все в фоне. Но это не имеет отношения к фигуре. Из этих нескольких объектов все равно только один будет фигурой.
Почему это важно? Потому что психическая деятельность человека определяется именно соотношением фигуры и фона. Если сейчас я хочу, например, покушать или в туалет, я могу читать лекцию, но при этом буду мучиться, и все равно моя психическая активность будет направлена фантазиями в сторону туалета или тортика. Все равно фигура будет определять мою жизнь сейчас. Именно поэтому приходит клиент, и мы задаем ему вопрос: слушай, скажи, а что для тебя сейчас было бы важным, о чем поговорить? Потому что если он этого не говорит, то довольно велик шанс, что мы своим решением выхватываем из поля что-то, что не является для него фигурой и не станет фигурой. А чем-то другим он уже захвачен, что-то другое оттягивает его возбуждение.
Таким образом, мы можем говорить с клиентом про маму всю сессию, но при этом его страх оказаться одиноким в отношениях с мужем, например, будет определять его жизнь сейчас. И тогда все бесполезно. Мы как серферы используем энергию волны. Волна — это фигура. Нет волны — нет терапии. Это очень важно понять. Мы должны поймать волну.
Фигура — это то, на что направлено наше внимание сейчас. Попытки редуцировать это, например, говоря о том, что у терапевтической сессии есть одна фигура на все время, — довольно распространенная ошибка. Это попытка фигуру гвоздиками прибить. Мы начали говорить про маму, и как будто разговор о маме — это и есть фигура. Если мы правда за это взялись и решили 50 минут об этом говорить, то мы в тупике. Мы можем о маме потом говорить еще восемь лет терапии, и все будет бесполезно. По какой причине? Потому что мы не замечаем, что в фоне появилась новая фигура, которая давно маму уже вытеснила из этого поля.
То есть мы должны все время задавать вопрос. Разговариваем с клиентом и спрашиваем: слушай, вот сейчас мы с тобой говорим, а что из того, о чем мы говорим, для тебя сейчас является важным? И может оказаться, что важным является совсем не то, о чем вы думаете, и не там, где находится вся ваша страсть. Или, например, важным оказывается точка тупика и растерянности. Когда клиент говорит: «Я растерян», это значит лишь то, что фигура сейчас неотчетлива. Любая форма вашей активности, любое задавание вопросов — а это тоже довольно распространено, когда растерянность вызывает тревогу, и терапевт думает: «Я же должен быть терапевтом, должен что-нибудь спросить, сказать» — все это часто оказывается полной ерундой. Самый безумный вопрос, который можно себе задать, — «что сейчас делать?», минуя разговор о фигуре. А правильный вопрос — «а что есть?», «что сейчас для тебя является важным?»
Если даже клиент говорит, что не знает, что для него важно, это тоже не значит, что ничего нет. Он может сказать: «Я не знаю, что для меня важно. У меня все хорошо». Это значит только то, что фигура смыта с поля. Конечно, когда клиент пришел с каким-то событием, которое произошло два часа назад, там все прет, и очевидно, что фон отдал свое возбуждение фигуре, и ярко выступает его потребность, боль, страдание или нужда. Но клиент может прийти просто так, в четверг, потому что ему назначено, и сидеть, говоря: «Не знаю, что делать». И вот это довольно сложное место. Но именно это место, где происходит терапия.
Потому что в первом случае это, строго говоря, не терапия. Он мог и в зеркало просто крикнуть, или своему собутыльнику рассказать, что у него все ужасно, и ему бы полегчало. Но к терапии это не имеет ни малейшего отношения. А терапия начинается в том месте, откуда фигура не хочет вылезать. Потому что с этим сопряжены страх, воля, отчаяние, одиночество. Когда вы приходите на терапию и говорите: «Я не знаю, о чем говорить», — вот это как раз то место, где вы приближаетесь к чему-то очень важному. Просто ваш клиент или вы сами в терапии без этого чего-то важного обходились. Потому что именно в этом месте находятся опасения, страхи, сильный стыд и так далее.
Поэтому не нужно спешить. Это та точка, в которой важно внимательно слушать, остановиться и посмотреть, что сейчас вообще есть. И вдруг вы начинаете обнаруживать какую-то тревогу, которая здесь появляется. Уже хорошая тема, уже фигура появляется. Конечно, это не значит, что это какой-то окончательный элемент поля. Там может быть еще что-то более важное. Наша задача — просто отслеживать изменение фигуры. Появилась тревога, мы спрашиваем: «Что тебе тревожно? Расскажи мне про тревогу». Он начинает рассказывать о своей тревоге и вдруг говорит: «Когда я сейчас говорил, я испугался. Я боюсь, что ты меня бросишь». И тут появляется еще больше возбуждения. Мы помогаем фокусироваться.
Если не останавливать подобный запрос на скорую помощь, он может быть бесконечным. Клиент сделает что угодно, любую мазохистскую штуку, лишь бы не прикасаться к тем переживаниям, которые вызывают насилие над собой. Например, он легко обращается к своей злости, поэтому создать ситуацию, где он может говорить о своей злости — на работе или еще где-то — ему легче, чем говорить о тоске или о стыде, о которых мы никогда не говорили. Поэтому задача заключается в том, чтобы внимательно сканировать фон.
Мне кажется, что гештальтерапия — это не культура фигуры, а культура фона. Важно то, что находится в фоне, потому что там есть что прятать. Помните это как аксиому: дальше это будет насыщать все, что мы будем говорить о гештальтерапии. В каждую минуту и секунду сессии с вашим клиентом что-то из происходящего является фигурой, а что-то — фоном. И что-то из фона стучится к вам в контакт. Стучится, но этого не замечают. Задача заключается в том, чтобы дать возможность фону говорить. Мы специалисты по незнаемому, по тому, что еще не было замечено.
Если брать метафору, мы как люди в темной комнате с фонариком. Куда посветим — там что-то появляется. Всю комнату осветить не можем. Вдруг попадаем лучом на что-то — на статуэтку, например, — и наше внимание туда приковывается. Мы раньше этого не замечали. Элемент фона как будто встраивается в картинку, как пазл, и происходит разрешение. Вдруг — надо же. И человек меняется. Как это происходит, может быть, мы будем говорить в более сложных лекциях. Пока остановимся на том, чтобы понимать саму дифференциальность.
Именно по этой причине, когда я размышляю о гештальтерапии, вообще о психотерапии, встает вопрос: а к чему приписать гештальтерапию? Какая это сфера деятельности, какая культура? Это больше наука, философия, искусство, ремесло? Каждый отвечает по-разному. Мой ответ заключается в том, что это отчасти, но по большей части искусство и немного философия. Это точно не наука, потому что тогда мы могли бы ответить на этот вопрос точно. Но я не могу ответить, и никто не сможет ответить на этот вопрос.
Бихевиористы могут, потому что у них вся система основана на научных исследованиях, которые предполагают причинно-следственную связь. Немножко психоанализ стремится стать наукой, но он больше религия. Строго говоря, психоанализ в значительной части эпистемологий относят к религии. Из-за того, что наука основана на доказательствах, на фактах. Искусство основано на появляющихся феноменах. Мы что-то пишем, например картину или стихи, и что-то появляется, вырисовывается. Зачем это, почему — мы не знаем, это просто появилось. Этим можно наслаждаться. А религия основана на вере: либо веришь, либо нет.
В этом смысле во многом источник развития и возбуждения аналитического свойства основан на вере. На вере в какие-то базовые идеи: что бессознательное есть, что есть эдипов комплекс, что есть первичная сцена, что есть такие абстракции, как инстинкт жизни, инстинкт смерти. Это не просто догматичность. Догматичность может быть и в науке, потому что сейчас никто не оспаривает, что Земля круглая. Хотя, строго говоря, большинство из нас это лично не проверяли. Но это основано на фактах, на фотографиях из космоса, на измерениях. А религия — это то, что проверить нельзя, можно только верить.
Эдипов комплекс проверить невозможно. Есть исследования о том, как помогают разные психотерапии. И примерно все одинаково. Это исследования, которые обсуждаются со времен статьи Айзенка 1952 года: какая психотерапия лучше, как измерять эффективность терапии, помогла ли она. Есть определенные критерии, по которым это пытаются считать статистически. Но в основном такие исследования проводятся для страховых компаний. И, по большому счету, это довольно сомнительная история. Потому что для одного помощь — это одно, а для другого то же самое может оказаться ущербом.
Если говорить коротко о поведенческой терапии, то это терапия, условно говоря, поведенческая, потому что в чистом виде она сейчас почти не существует, кроме некоторых довольно узких школ. Она основана на направлении психологии, которое появилось в начале XX столетия. Главная идея заключается в следующем: ты таков, каким научился быть. Другими словами, твои симптомы являются результатом научения. В результате общения со сверстниками, с матерью, с отцом ты научился жить именно так, и твой симптом есть отражение этого научения. Идея заключается в том, что ты научился неправильно — я сейчас упрощаю. Поэтому, когда ты приходишь ко мне и говоришь о том или ином симптоме, моя задача заключается в том, чтобы дать тебе альтернативу и сформировать некоторое поведение, которое было бы более адекватно для твоей жизни. Тогда симптом иногда проходит сам собой.
Это изумительно работает, например, в случае социальной фобии. Человек выходит на сцену, встает, перестает дышать, что-то происходит с его голосом, он теряет сознание, падает. Потом приходит, например, к терапевту. Но еще раз: в чистом виде бихевиористской терапии сейчас практически не существует. Мне кажется, где-то с 70-х годов, под влиянием развития когнитивной психологии и когнитивной терапии, сначала в чистом виде у Эллиса и у Бека, а потом они объединились, и сейчас это существует в виде такого гибрида — КБТ, когнитивно-поведенческой терапии.
Когнитивная терапия предполагает следующее: ты страдаешь теми или иными симптомами, потому что у тебя в голове есть дурацкие, иррациональные мысли. Помимо того, что у меня шатаются ноги, помимо того, что я что-то делаю со своим дыханием, со своим телом, со взглядом в аудиторию, у меня еще есть идея, например: если не получится, это катастрофа, я говно. Это и есть иррациональное содержание, автоматическая мысль. Или, как перед экзаменами: начинается паника, что попадется не тот билет, что я не справлюсь, что все будет ужасно. То есть к телесной и поведенческой организации добавляется еще и катастрофизация, определенный способ думать о происходящем.
То, что происходит с терапевтом, может быть случайностью, а может быть и нет. Может появиться какой-нибудь другой человек, а все остальные будут по-прежнему реагировать так же. И тогда новые феномены, как правило, начинают символизироваться. Клиенты приходят на следующую сессию, вы делаете то же самое, и постепенно становится видно, как в терапии все время происходит танец фигуры и фона. Все время. То, на что мы обращаем внимание, становится фигурой: мы это видим вместе с клиентом, разговариваем об этом. А попутно вы как будто светите фонариком в разные стороны, замечая, что еще есть. Но этот фонарик — это ваша собственная реакция, ваше собственное чувство, ваше собственное желание. Или это то, что вы видите в клиенте: вдруг меняется лицо, поза, движение, слова. Или вдруг группа начинает шептаться и что-то говорить. Это все феномены, которые рвутся из фона и как будто кричат: пустите нас в фигуру, мы должны замкнуть пазл.
В одном случае это может выглядеть как парадоксальная интервенция, но на самом деле речь идет не о личности как таковой, а о качестве поведения. Например, человек не верит, что он чего-то хочет. И тогда возникает как будто парадокс: как это — не получится? Но одновременно с этим есть и некоторое поведение терапевта: он теплый, принимающий, молодой человек, который говорит клиентке: «Ты мне важна». И с этим она сталкивается. Хотя в этом есть и опасность. Потому что он мог бы, условно говоря, просто поставить ей «ствол» и заставить говорить с матерью, и она бы сказала: «Мама, ты говно, я тебя ненавижу». Или сказала бы это отцу, который ее избивал, если история про это. Она бы высказалась, ей, скорее всего, стало бы легче. Она бы вышла, сказала «спасибо» — тем же лицом сказала бы «спасибо» — и в следующий раз снова пришла бы к своему терапевту за новой порцией чего-то. Поэтому здесь и начинается искусство.
То, что произошло в том случае, было, возможно, важно. Но задайте вопрос: было ли это лучше? Было ли это единственно возможно? Было ли это хотя бы одним вариантом из ста, а не из десяти тысяч? В этом весь прикол. На самом деле в поле терапии в каждую минуту потенциально существует возможность как минимум двух, трех, пяти, восьми сотен возможных реакций. Есть интервенции, которые рождаются по ходу дела, исходя из собственного переживания терапевта. Конечно. И в этом огромная вариативность, искусство и все остальное. Терапевт способен продолжать работу с помощью самых разных интервенций.
Если, например, терапевт парализован, и это для него первая, вторая или третья сессия, у него все навыки в голове есть, но они разлетелись, и он чувствует себя полным ничтожеством, тогда может быть даже довольно важно, если супервизор скажет: «Знаешь, если бы я был на этом месте, я бы обратил внимание на это, на это и на это». Я не могу сказать, о чем именно он беспокоится в себе, но в клиенте он беспокоится. Или можно сказать: «Знаешь, что я знаю про травму на основе сексуального абьюза? Там есть такие особенности», — и назвать эти особенности. Мне кажется, это важно учитывать в случае с клиентом, который рассказывает о сексуальном абьюзе со стороны отца. Это уже немного другая история. На мой взгляд, здесь я все-таки немного покидаю поле супервизии и выполняю скорее учебную функцию. Хотя иногда говорят, что есть и дидактическая супервизия. Это такой вопрос, о котором бессмысленно спорить. Иногда это важно дать.
Но когда вчера человек останавливался со мной, что я делал? Я говорил: «Слушай, давай остановимся. А ты-то как это все переживаешь?» Потому что я замечаю: у него лоб вспотел, нос, по носу капли пота, а он этого не замечает. Я говорю: «Что происходит? Прислушайся, остановись». И в таком разговоре выясняется, что у него, оказывается, есть масса интересных переживаний и масса желаний по отношению к этой клиентке, страхов, желание ее успокоить и сказать, что она ему нужна. Но поскольку она говорит это так, конечно же, она ему не верит. И так далее. Мы это слушаем. Можно было бы проще сказать: «Ты сейчас переживаешь». Ну да, сказал бы. Но не в этом суть. Я как супервизор — специалист по тому, чтобы вместе с терапевтом походить с фонариком и посмотреть, что еще есть, куда направлен его фонарик. Потому что я же не знаю: я в этом месте, возможно, злюсь, а он стыдится. И тогда мои чувства совершенно бесполезны. Моя задача заключается в том, чтобы поддержать его возможность рассказать о своих переживаниях и дать им место. Это и есть то, что называется фигурой и фоном.
Каждую секунду сессии что-то становится фигурой, а что-то уходит в фон. Но когда вдруг в фоне вы замечаете нечто, что является развязкой фигуры, очень часто то, что раньше было фигурой, уходит в фон и отдает свое возбуждение этому новому элементу. Он становится фигурой. Вчера эта девушка, эта женщина, впервые осознала, что, несмотря на то что она отвергает — а раньше она этого не замечала, — другой человек готов оставаться с ней, несмотря на боль, которую она ему доставляет. И это стало для нее фигурой. В этот момент она уже не думает о том, что она одинокая, что ее все отвергают. Она сфокусирована на новой фигуре.
Через некоторое время она начинает это проживать и переживать. И вдруг в какой-то момент терапевт говорит: «Ты сейчас так озадачилась. Что с тобой происходит?» И она, например, говорит: «У меня какая-то нежность и благодарность появляется». Вчера это было ей недоступно. Теперь то, что раньше было фигурой, — что другой человек сидит рядом, не отвергает ее, что это ценно, — уходит в фон. А ее собственные нежность и благодарность становятся фигурой. Она удивляется, потому что никогда раньше не было этой странной штуки. И терапевт говорит: «Слушай, расскажи мне об этом». Она говорит: «Я испытываю большую благодарность. Впервые человек меня не бросил, хотя соблазн очень большой». Через несколько секунд что-то еще становится фигурой, а это уходит в фон. И вся сессия устроена вот так. Это важно понимать.
Потому что в учебниках вы прочитаете следующее, и это настолько стало общим местом, что в каком-то смысле изуродовало судьбу гештальтерапии: если, например, в начале сессии клиент говорит о маме, значит фигура сессии — мама. И дальше на всю сессию тупик. Иногда из этого тупика чудом выбираются, но только за счет феноменологического отступления в сторону. Фигура и фон меняются местами, могут меняться ежесекундно. По крайней мере в рамках сессии это происходит постоянно. А идея о том, что надо встретить, выделить фигуру из фона, пройти по ней полностью, отработать, удовлетворить потребности клиента и завершить гештальт, — это механистический подход. Жизнь бывает совсем не такой.
Если сейчас спросить: а что делать, когда возникает сопротивление в терапии? Это очень хорошая тема. Я думаю, что здесь мы подходим к важному месту. Фриц Перлз называл это слиянием, или конфлюенцией, как разрушением границы контакта. Если я рассматриваю это как разрушение границы контакта, то, чтобы восстановить контакт, мне нужно разорвать слияние. Надо сказать: «Слушай, ты, кажется, так и так делаешь», — и вернуть все на свои места: излишняя ответственность и так далее. Но если у меня есть только этот выбор, то я очень обедняю терапию. Почему? Потому что если я, как клиент, это делаю по отношению к тебе, в этом есть какая-то очень большая моя нужда. И если я отнесусь к этому только как к прерыванию контакта и начну его восстанавливать, я тем самым лишаю возможности этот контакт напитать той клиентской нуждой, которая в нем есть.
Другими словами, я пытаюсь тебя заглотить, потому что по-другому не умею. Я так организую контакт с тобой. Это уже контакт. Точно так же и проекция. Если клиент говорит: «Ты сейчас относишься ко мне как к животному, как к насекомому, смотришь на меня исподлобья», — и если я просто выбиваю человека из его привычного способа общения, он теряет фигуру. Если он привык только к такому способу общения, то, выбивая его из этого, я лишаю его чего-то важного. В некотором смысле да, мы можем потерять нечто существенное.
Поэтому вместо того, чтобы сразу регулировать границу контакта, выстраивать ее и говорить: «Знаешь, кажется, ты берешь слишком много ответственности, а я не готов столько брать», — можно спросить: «А чего тебе на самом деле от меня хотелось?» Скорее всего, это будет полезнее, если за этим действительно стоит тотальное желание слиться. Хотя, конечно, не факт, что получится. Но если ты спрашиваешь: «Слушай, ты, кажется, сейчас хочешь меня так поглотить, приписываешь мне очень много власти. Я не возражаю против этого. Но интересно, зачем тебе так много власти? Ты же тогда потеряешь свою зависимость. Входит ли это в твой план?» — то я начинаю жить в этом пространстве, пока есть слияние. Я его не разрушаю сразу, а исследую. Моя позиция заключается в том, что из фона я все время говорю о том, что сейчас помогает фигуре разрешиться. Клиент организует контакт так, как может.
Если параноик уверен, что жена ему изменяет, это форма организации контакта, а не его прерывание. Потому что если это только прерывание, тогда это уже клиника в другом смысле. Лучше отнестись к этому как к способу организации контакта. Не говорить сразу: «Это не так», а спрашивать: «Как ты при этом себя чувствуешь?» — «Я чувствую себя униженным, оскорбленным, у меня ярость». Тогда можно идти дальше: «Похоже, ты нуждаешься в какой-то защите». Мы никогда не получим доступ к этому, если будем относиться к происходящему только как к прерыванию контакта. Потому что тогда мы скажем: «Скажи это про себя сейчас», — и тут же получим вину, ассимиляцию, формальную работу с проекцией.
Например, клиент говорит: «Ты меня не уважаешь». Если я рассматриваю это как проекцию, то предполагаю, что это он меня не уважает, и тогда исхожу из этой гипотезы. Возможно, это дурацкая гипотеза. Но именно об этом и нужно говорить. Важно видеть, что лекция, как и сама терапия, не всегда структурирована линейно. Однако в этом хаосе есть очень ясная мысль: клиент организует контакт тем способом, который ему доступен, а задача терапевта — не механически исправлять это, а замечать, как фигура и фон непрерывно меняются, и поддерживать возможность живого исследования того, что возникает прямо сейчас.
