Тема лекции — сопротивление. Это классическая тема для любых психотерапий. Можно даже сказать, что с момента появления концепции сопротивления и появилась психотерапия. До сопротивления психотерапии, в собственном смысле слова, не было. Я потом скажу и о своем собственном отношении к идее сопротивления, которое, надеюсь, не разрушит полностью эту концепцию. Но вообще тема важная. Мое отношение может быть довольно радикальным, поэтому я бы рекомендовал сначала усвоить базовые вещи, связанные с сопротивлением.
Что же такое сопротивление? Сначала я, может быть, отграничу несколько сфер, связанных с психологической помощью другим людям. Не буду делать из этого отдельную большую лекцию, скажу лишь следующее. В университетах, например, часто учат профессии, которая называется психологическое консультирование. Предполагается, что, окончив университет и хотя бы пару-тройку курсов, проектов, семинаров, ну хотя бы с десяток, человек может получить достаточно знаний, чтобы заниматься психологическим консультированием. Что это такое? Консультирование предполагает, что есть один человек, консультант, психоконсультант, который является экспертом в области знания о человеке, в области психологического знания о человеке. То есть он прослушал массу лекций, знает, как устроена мотивация человека, знает, какие есть потребности, способы их удовлетворения, имеет некоторые представления о разных терапевтических подходах, знает о том, как человек живет и почему он оказывается в тех или иных жизненных тупиках.
Он обладает этим знанием, и к нему приходит человек и рассказывает о сложностях своей жизни. Консультант — это человек, который делится этими знаниями. Не впрямую, конечно: здесь есть некоторое отличие от консультанта в сфере права, экономики или логистики. Но задача консультанта заключается в том, чтобы, поделившись этими знаниями, помочь клиенту сформировать какие-то способы организации его жизненного пространства, которые были бы, возможно, более подходящими. По сути, консультирование так или иначе держит в фокусе внимания некоторую психологическую проблему, которая есть. И когда проблема разрешена, заканчивается и сам проект консультирования.
Психотерапия появилась в серии довольно забавных случаев. Например, когда основатель психотерапии, Зигмунд Фрейд, обнаружил несколько важных вещей. Я все-таки считаю основателем психотерапии именно Зигмунда Фрейда, именно по этому основанию: потому что именно он обнаружил феномен сопротивления. Конечно же, до него существовала гипнотическая терапия или, например, рациональная терапия Дюбуа, которые к тому времени были более развиты, и только с появлением психоанализа стали потихоньку уходить на покой. Гипнотическая терапия в каком-то виде осталась, а рациональная терапия, конечно, уже ушла.
Так вот, Фрейд был первым, кто обратил внимание на один забавный феномен: человек приходит с желанием измениться, потому что ему надоело так жить, ему трудно жить так, как он живет, и он хочет измениться. Но как только дело доходит до изменения, он делает все, чтобы не меняться. Если буквально, то у Фрейда мысль была следующая: сопротивление относится к изменениям, которые сознательно желаемы и бессознательно нас страшат. То есть на самом деле то, как мы живем сейчас, хоть нас и не удовлетворяет, почему мы и приходим в терапию, все же является значительно более предсказуемым, стабильным и тем самым защищающим нас от любых неожиданностей в жизни, вообще от любых изменений, которые по сути своей являются разрушением прежнего порядка. Жил одним образом, а сейчас надо перестраиваться другим, а это что-то неизвестное. И поэтому люди себя оберегают. Это оберегание и относится к идее сопротивления.
Есть тот самый легендарный случай, когда Брейер вел пациентку, с которой вообще можно проследить истоки открытия психотерапии. Если бы он был значительно более волевым и смелым, как Фрейд, может быть, мы знали бы не о психотерапии Фрейда, а о терапии Брейера. Не знаю, слышали ли вы эту историю. Одна из его пациенток в состоянии истерического возбуждения, на фоне своей симптоматики, в психотерапевтической горячке сообщила всем слугам, что ребенок, которого она будто бы носит, — это ребенок доктора Брейера. Он лечил ее довольно долго. Он, конечно, сильно перепугался и ее оставил. А Фрейд этой историей заинтересовался. Он, по сути, спросил: что вы бросили свои деньги, перенос и все остальное? О переносе пока не будем говорить. Для темы сопротивления здесь важно следующее: в этом смысле клиентка сделала все, чтобы не меняться, чтобы оставить за собой свой статус-кво. На этом моменте Фрейд заинтересовался феноменом и стал его дальше исследовать.
Оказалось, что в разное время, на разных этапах терапии все клиенты сталкиваются рано или поздно с какой-то точкой, когда они начинают блокировать процесс терапии. Впервые одно из довольно ясных и популярных определений Фрейд дает в своей книге «Толкование сновидений». Когда он описывает случай Элизабет фон Р., он определяет сопротивление так: «Сопротивление — это все то, что препятствует прогрессу аналитической работы». В ту пору уже были открыты свободные ассоциации, и сопротивление чаще всего относилось к тому, что клиент прекращал свободно ассоциировать. Он либо замолкал, либо говорил: «Я не знаю, что сказать». Так или иначе, процесс свободной ассоциации в какой-то момент обрывался.
Что же тогда делал Фрейд? В силу своего тогдашнего образования, где-то в 1888–1889 годах, он обучался гипнозу у Бернгейма в Нанси. И тогда он делал следующее: клал руку на пациентку, а пациентки, как вы понимаете, были в основном женщины, и говорил: «Воспоминание придет». Воспоминание не хотело приходить. Но, конечно, иногда приходило, и он стал двигаться дальше. Спустя какое-то время у него появилось собственное впечатление, что этот способ ему стал противен. И он тогда задумался, что на самом деле в этом месте, может быть, происходит что-то очень важное. Так появилась идея образца: сопротивление возникает в тот момент, когда мы подходим к чему-то особенно важному в терапии. Вот здесь и появляется психотерапия.
Я немного отвлекусь и вернусь к идее консультирования, чтобы стало яснее отличие консультирования от психотерапии. Мне одно время посчастливилось познакомиться с Отто Кернбергом. Если знаете, это автор одного из самых популярных в мире учебников по психоанализу, «Современный психоанализ». Он возглавлял комитет по науке Международной психоаналитической ассоциации. И вот интересную вещь он сказал, ссылаясь на одно исследование. Оказалось, что наиболее сильный внешний эффект, который мы производим на наших клиентов, относится к первым 10–15 встречам. Когда клиенты приходят и говорят: «Вау, это у меня вот так, и это так, и это так, как интересно». Первые 10–15 встреч. После этого появляется какая-то точка и такое плато, в котором изменения, более сложные и множественные, перестают быть очевидными. И в этот момент включается самый главный терапевтический фактор, а именно отношение терапевта и клиента. То, чего нет в консультировании. И то, что есть в терапии, — это отношение терапевта и клиента.
Фактически, какого бы психотерапевтического исповедания ни придерживался терапевт, отличие консультирования от терапии проходит именно по этой точке сопротивления. Где бы оно ни проявлялось, открытие психотерапии заключалось именно в открытии этого процесса. Но что важно сказать: изначально сопротивление понималось лишь как то, что препятствует прогрессу аналитической работы. Я не буду сейчас говорить о том, как с этим работают аналитики. Если захотите, почитайте. Лучше всего, на мой взгляд, это описано у Ральфа Гринсона, в его прикладном, практическом изложении. На мой взгляд, это лучший классический, старый, давний учебник, который существует много лет и который по сей день остается клинически очень полезным. Там довольно подробно описано, что делать, если вас это когда-нибудь заинтересует, что аналитики делают с сопротивлением.
Так вот, изначально сопротивление понималось как препятствие, и его надо было преодолеть. После этого прошло не очень много времени, совпало это с появлением концепции защитных механизмов, и выяснилось, что на самом деле сопротивление нас защищает, выполняет очень важную функцию, и не следует его только ругать. С одной стороны. С другой стороны, оно несет потрясающе важную информацию. Там, где возникает сопротивление, находятся наиболее важные знания, бессознательные конфликты, которые мы до сих пор не решили и несем с собой. Собственно, задача заключается в том, чтобы побольше про это узнать. В связи с этим появился метод интерпретации сопротивления. Собственно, сопротивление в настоящее время не преодолевается, оно интерпретируется.
Когда появился гештальт, то необходимо было как-то отнестись к этому концепту. Фриц Перлз, по-моему, решил идею сопротивления сохранить, но она приобрела совершенно другой вид. Что же это за вид? Попробую объяснить на пальцах. Наши клиенты под влиянием тех ситуаций, о которых мы уже говорили, — хронических ситуаций низкой интенсивности и острых ситуаций высокой интенсивности, — формируют определенные способы жизни. Как формируется, условно говоря, невроз? Как мы теряем творческое приспособление? В какой-то момент мы сталкиваемся с ситуацией поля, которая очень отличается от того, с чем мы сталкивались раньше. Например, родители нам что-то впервые запретили. Или вы впервые увидели яростное лицо отца перед собой. Или матери. Например, мать впервые ушла и оставила нас в одиночестве. Меняется контекст поля.
То благоденствие, которое было внутри, у груди матери, если оно там вообще было, мы утратили с родами, а потом все больше и больше сталкиваемся с ограничениями. Таким образом, проходит год, три года, и это уже более поздняя ситуация. То есть серия травм. Это называется острая ситуация высокой интенсивности. Такая ситуация требует, чтобы я что-то менял в своем поведении. Например, больше не плакал: папа говорит «не плачь», и я просто перестаю плакать. Или, например, мама говорит: «Что за телячьи нежности», когда я ее целую. Вы должны остановить и перестроить свой способ быть. Условно говоря, свой способ, потому что он принадлежит полю. Вы должны перестроить способ организации контакта. И это фиксируется. Так повторяется один раз, два раза, три раза, десять раз. Или один раз, но так, что мало не покажется. Например, в силу острой травмы — насилия, смерти, катастрофы. Когда требования ситуации настолько радикальны, что вы вынуждены сразу и надолго менять свой способ строить отношения в поле.
Либо это хронические, повторяющиеся ситуации, либо одна, но очень сильная. И тогда формируется определенный способ контакта. Потом контекст поля меняется, он уже не такой острый, становится прежним. Уже все улыбаются и машут. А способ жизни, способ организации контакта остается тем, который был создан под ту острую ситуацию. Понятно? Примеров много. Как формируется ПТСР, я сейчас огрублю. Посттравматическое стрессовое расстройство. Вы на войне, все стреляют, разрывается граната, вы падаете. Через двадцать лет вы идете по улице, слышите звук вертолета — и падаете посреди улицы. Вас приводят в себя, вы приходите в себя. Или, например, вы однажды возвращались домой вечером, вас избили пьяные подростки или изнасиловали. Соответственно, вы по вечерам на улицу не выходите вообще, или вообще не выходите на улицу, и сохраняется агорафобия. Агорафобия как способ не столкнуться с ситуацией травмы. Основная идея ПТСР — это избегание взаимодействия с источником, который может хотя бы ассоциироваться с травмой.
Это и называется хронической ситуацией низкой интенсивности. То есть интенсивность поля уже не высока. Вроде бы оно уже не предъявляет мне тех требований, а хронический способ остается. Таких событий у каждого из вас были сотни тысяч. Даже у меня. И мы идем по жизни дальше. И теперь мы приходим на терапию. И как вы думаете, что мы будем предъявлять своему терапевту, особенно в ситуациях, когда будем близки к каким-то наиболее важным темам? Мы будем демонстрировать способы, к которым уже привыкли. Это и есть сопротивление.
Если вы читали изумительную книгу классиков гештальт-терапии Ирвина и Мириам Польстер «Интегрированная гештальт-терапия», которую в 1997 году издательство «Независимая фирма Класс» выпустило на русском языке, то у них есть такая идея: самый общий вид сопротивления — это форма контакта с прошлым опытом. То есть, другими словами, я в процессе терапии демонстрирую, чему я научился. Это, по сути, симптомы травм. Я демонстрирую свой способ быть. И как только мы в разговоре, в процессе терапии, начинаем подходить к месту, которое находится близко к очень болезненному месту для меня, тогда посттравматическая симптоматика становится просто очевидной. Например, ты огрызаешься, или ругаешься, или делаешь маскообразное лицо, или говоришь: «Я не хочу об этом говорить». Ты еще не знаешь, о чем говорить, а это уже не важно. Я дальше буду говорить о формах, которые сопротивление может принимать. Но как только человек приближается к этому месту, все встает на защиту.
По какой причине? Помимо субъективных объяснений, причина довольно ясна. Это страх, это боль, это стыд. Мы сегодня уже говорили о стыде, говорили о страхе, но страх, как правило, связан с тем, что придется подойти ближе. Такое интегрированное чувство — это, конечно же, боль. Просто в тех современных заданиях, которые я вам давал, они не были связаны с серьезными травмами, поэтому боли, скорее всего, не возникало. Но вообще-то это боль. Довольно труднотерпимая. Чтобы не переживать ее, в программе контакта появляются способы, которые блокируют переживание. Это и есть сопротивление.
Вы научились так строить отношения с миром, и теперь точно так же строите отношения с терапевтом. Ну конечно же, если терапевт оказывается здесь довольно близко, вы включаете нечто, что будет вас защищать. А защита может быть разной: от «не знаю, что говорить» до агрессии к терапевту, до сильной злости на терапевта, до обесценивания терапии, желания ее оставить, даже до действительного оставления терапии. Я не буду сейчас говорить об этом более подробно. Концепт защитных механизмов, который был предложен в анализе, как раз и был попыткой понять, что же именно делает человек, чтобы как-то от этого конфликта избавиться.
Дело ведь в том, как от этого конфликта избавиться. В консультировании это часто разрешается довольно просто. Если мы вспомним, как это бывает, когда человек только приходит на консультацию, то задача часто сводится к тому, чтобы как-то создать способ попробовать этот конфликт оправдать или обойти. Причем этот способ, конечно же, будет не «из живота», не рожденный глубоко изнутри, а какой-то предложенный или вдруг возникший в контакте с консультантом. И он мою жизнь сейчас как-то облегчает. Конфликт не разрешен, я никак не изменился, но жизнь моя становится легче. Понимаете?
Например, кто-то начинает сильно плакать. Я смотрю и понимаю: что-то мне это невыносимо. Я могу сделать скорбное лицо, потому что мне текст происходящего не близок. Я даю салфеточку. Он берет салфетку, вытирается. Как правило, салфетки проходят, если они имеют характер поддержки. И можно сказать: «Давайте теперь поговорим о детях». Понятно, да? Есть большой соблазн разрешить конфликт прямо сейчас.
А то, что предлагают Фриц Перлз и Пол Гудман, звучит иначе: не надо ничего разрешать. Конфликт должен разрешиться сам собой. У Фрица Перлза это означает что-то вроде взрыва вовне или взрыва вовнутрь, я уже не помню точный термин. Но смысл в том, что вдруг появляется новый способ, сам, в поле. Я только помню это слово — взрыв. Не помню уже, как именно это называлось, взрыв вовне или взрыв вовнутрь. На мой взгляд, и то и другое может происходить, потому что это и изменение вовне, и изменение внутри. И вдруг появляется какой-то новый способ. Но этот момент важно проживать.
Все, что мы можем делать в психотерапии, — это помогать клиенту переживать. В том числе и места сопротивления. Здесь, с точки зрения Фрица Перлза и Пола Гудмана, власть в большей степени принадлежит клиенту. Мы поддерживаем процесс, мы сопровождаем клиента. С точки зрения диалоговой модели, я надеюсь, что все значительно сложнее, хотя, на мой взгляд, и гораздо более экономично, и эффективнее. Власть принадлежит самому полю. Не мне как терапевту и не Августине как клиенту — бесполезно делить эту ответственность. Эта ответственность на сто процентов возлагается на наш контакт. Что-то в контакте произойдет такое, что разрешит эту ситуацию.
Я лично могу быть честным, и Августина может быть только лишь честной. Но я должен быть еще и профессиональным, обученным и так далее. Августина в силу ее риска такая, какая она есть. И вдруг тогда что-то в контакте происходит. Не я это включаю и не она. Почему это важно? Мне кажется, почему эта поправка в теории важна. Потому что если, как предполагается, все принадлежит ответственности клиента, тогда это часто может происходить следующим образом: «Ну решай, делай что-нибудь». И это довольно легко сказать. Но с разными клиентами это будет по-разному. Кто-то, может быть, неоднократно был в психотерапии, а кто-то будет сгорать от токсического стыда. И он так и останется за пределами опыта.
Мне кажется, в вашей сессии вчера большое достоинство было в твоей способности конфронтировать. Но этого было и значительно больше, чем нужно. Например, когда ты все время перекидывал мяч Наташе, с одной стороны, в этом было довольно много плюсов, но с другой стороны, если у Наташи нет нового способа, он не появится сам собой. Возможно, пройдет много времени. И тогда я, как терапевт, если конфронтирую с чем-то, должен понимать: а что я в этот момент поддерживаю? Есть ли что-то, что я готов поддержать?
И тогда очень важно понимать, что именно я готов поддержать. Например, я готов был поддержать то место, где Наташа могла бы испытывать стыд или гнев в ответ на то, что чувствует себя униженной, как собака, которой бросили кость. И тогда в этом месте требовалось немного больше поддержки, чем просто конфронтация. В принципе, Перлз предлагает именно это. Если вы посмотрите его записи, видеозаписи 60-х годов, они во многом на этом и основывались: он кричит «сделай что-нибудь». Хотя, похоже, там было довольно много поддержки, в том числе в духе: «Скажите ей, что она супер».
И тогда решает не просто ответственность клиента. И дальше не клиент один должен понимать, что делать. Если я говорю «сделай что-то», я могу сделать что-то, что просто понизит мой опыт, потому что, скорее всего, это позволит снять некоторое напряжение и избежать переживания. Понятно? А есть и другая позиция. Я говорю: «Знаешь, мне кажется, это очень важно. В любом случае, выберешь или не выберешь — решать тебе, но я буду с тобой. Скажешь, что пробьешься, — я рядом. Скажешь, что нет, это трудный финансовый случай, — я тоже рядом. Но мне кажется, это важно».
Я был гораздо более агрессивен в точке, где говорил, что это важно. Но я не бросаю человека, я поддерживаю его. Если бы ты сказал «нет», я бы принял это «нет». То есть мы, конечно же, все время играем с этим балансом. Мы можем быть такими терапевтами, которые скорее больше поддерживают старое, и тогда клиент не очень меняется. А есть те, которые довольно агрессивно конфронтируют старое. И тогда вопрос в том, готовы ли они поддержать новое.
Помните, как в разговорах о зоне ближайшего развития: вы стоите и прыгаете вперед. Зона ближайшего развития — это максимально дальняя точка, за которую вы на прыжке еще готовы уцепиться. То есть туда, где еще распространяется ваше усилие. Если вы делаете сверхусилие, то зацепитесь. Если не делаете — упадете. Зона ближайшего развития — это то, что возможно в этом периоде. Тогда задача заключается в том, что вы поддерживаете терапию именно в этом диапазоне.
С точки зрения диалоговой модели, самое лучшее — оставаться в этом пространстве, давая контакту родить то, что он может родить. На это может уйти время: сессия, две, пять. И самой большой сложностью у начинающих, да и не только у начинающих терапевтов, мне кажется, является именно эта точка. Я бы сказал, что 30 процентов всей супервизии относится к ней. Статистику я, как вы понимаете, привел с потолка. Может быть, я плохо подумал, может быть, и все 100 процентов. Но сколько я помню, очень многое относится именно к этому месту.
Задача заключается в том, как в этой точке помогать жить. Не выживать, а жить. Несмотря на то, что больно, трудно, страшно, стыдно — жить. В стыде нет ничего ни хорошего, ни плохого. Это просто маркер нашей жизни. Все, что мы можем делать, — это жить. И в боли, и в радости. И в боли не больше и не меньше, чем в радости.
Принято думать, что терапия — это то, что связано с болью. Но я, например, в каких-то ситуациях обращал внимание, что клиент приходит и все время рассказывает о боли, о страданиях, еще о чем-то. А потом я заметил одну вещь: о радости многие говорить не могут. О благодарности не могут. А ведь поддерживать хорошее чувство, когда клиент радуется, — это тоже такая боль. Поддержать переживание радости, как ни странно, оказывается гораздо труднее, чем поддержать страдание.
Человек говорит: «У меня все хорошо». Не то чтобы я сейчас главный англоговорящий, но у меня все хорошо. И вы в этот момент не думаете: «Слушай, ну как я пришел?» А я думаю: «Ты чего? Ты радуешься? Тебе как это? А мне как с этой радостью? А как это — терапия?» Я помню, у меня с одним мужиком терапия сильно продвинулась, когда я понял, что он где-то через полгода стал приходить ко мне хвастаться. Не хвастаться в плохом смысле, не потому что не верил, а он правда радовался своим реальным достижениям.
Я сначала напрягся, ходил на супервизию, думал: «Слушай, а зачем я вообще сижу?» Если так сказать, то что ты паришься? Он радуется, а ты как на это реагируешь? Я иногда смущаюсь, иногда радуюсь, иногда я счастлив, иногда я благодарен ему за это, иногда я горжусь. И когда я смог это выдерживать… Знаете, гордость за клиента — это не просто гордость. Это особое переживание. А с другой стороны, я не рассказывал эту историю, когда ко мне приходила клиентка и вот этими благодарностями меня задабривала, разными подарочками. Это очень трогательно.
