Сессия состоит из нескольких основных частей: начала, середины и конца. Она может быть короткой, но при этом очень удобной по своей внутренней организации. Первую фазу я условно обозначаю как фазу ориентировки. В этом смысле любая терапевтическая сессия всегда проходит в каком-то контексте, и про этот контекст в самом начале мы знаем далеко не все. На каком этапе своей жизни ко мне обратился клиент, какие события происходят сейчас в его жизни, в какие отношения он включен помимо терапевтических. Чаще всего оказывается, что терапевтические отношения вовсе не самые главные. Есть еще родители, важные другие, дети, какие-то раны, которые тоже включены в систему отношений, внутри которой живет клиент.
И клиент, как правило, начинает рассказывать, в чем сложности его жизни. Обычно люди приходят за тем, чтобы им было плохо, а стало хорошо. Они так и говорят: мне плохо, я хочу, чтобы было хорошо. Они страдают от чего-нибудь, от какого-нибудь симптома — социального, психологического, связанного с творчеством, с отношениями, в том числе и психосоматического. Что-нибудь болит, чешется, зудит, колет, режет, тянет, ломается. Переломы тоже психосоматика, чистой воды психосоматика. Есть люди, которые все время ноги ломают, а есть те, кто за всю жизнь ни разу ничего не ломал. Кто-то страдает чем-то одним, кто-то другим.
Клиент формулирует запрос так, как может, конечно. Но, исходя из этого запроса, не всегда понятно, чем именно вы как терапевт можете быть человеку полезны. Убрать, например, псориаз у человека или избавить его от травматизации напрямую вы не можете. Любой знает, что симптом — это лишь отражение способа организации контекста. И в этом смысле задача первой фазы терапевтической сессии заключается в том, чтобы как можно больше понять про тот контекст, в котором этот симптом живет. По ходу сбора этого контекста сама заявка начинает трансформироваться. И чем тщательнее будет пройдена фаза ориентировки, тем, как правило, более энергично, более эффектно и эффективно пройдет следующий этап сессии. Недооценивать ее нельзя.
У молодых начинающих терапевтов, особенно у тех, кто посмелее, часто бывает большое желание проскочить фазу ориентировки. Хочется сразу сидеть, разговаривать, сразу делать эксперимент, сразу что-то такое учинить, производить впечатление, а сущность при этом не чувствовать. И, как правило, подобные эксперименты не могут быть ассимилированы, потому что нет контекста, в котором они могли бы быть размещены.
Фаза ориентировки, как мне кажется, выполняет несколько основных задач. Первая задача заключается в фокусировании возбуждения. Потому что если ухватиться сразу за симптом, то возбуждение оказывается очень локализованным, и по ходу разговора либо оно очень быстро гасится, либо начинает приобретать циклический характер. То есть вы как будто кусаете свой хвост. Один из симптомов плохо пройденной ориентировки будет проявляться в том, что вы уже в течение терапии разговариваете об одном и том же, и цикл уже пятнадцатый пошел. Заметите вы это, может быть, на пятом-восьмом круге, но ничего поделать уже не сможете, будете ходить по нему до конца сессии. Если вы ходите по одному и тому же кругу, то чаще всего проблема в фоне, в том, что контекст не собран. Возбуждение или гасится, или на большом фоне тратится на поддержание самого себя. И то и другое не имеет смысла.
Другая крайность ориентировки заключается в том, чтобы замучить и себя, и клиента самой ориентировкой. Когда возбуждение уже появилось, а вы продолжаете собирать какие-то факты, феномены поля, и тогда то возбуждение, которое возникло, тоже со временем гасится. Задача в том, чтобы фаза ориентировки была довольно тщательной, но когда появляется некоторое возбуждение и уже понятно, в каком контексте оно происходит, вполне можно переходить к следующей фазе, о которой я скажу позже, — к фазе экспериментирования.
Вторая задача ориентировки связана с тем, что любой опыт, который получает клиент, любое впечатление, которое он получает в процессе терапии, всегда ассимилируется в каком-то контексте. Вдруг клиент что-то в процессе терапии узнал про себя нового или сделал что-то по-новому, что-то осознал, предпринял какие-то новые способы действия, новое поведение, совершил новый выбор. Если контекст не собран, то окажется, что ассимилироваться этому некуда, и новый опыт очень скоро будет изгнан за пределы. Никакого изменения, никакой трансформации эта сессия не произведет. С одной стороны, ориентировка помогает фокусировать возбуждение. С другой стороны, она помогает принять тот новый материал, который появляется. Чем тщательнее ориентировка, тем больше шансов, что что-то действительно произойдет.
Как правило, клиент не формулирует терапевтическую заявку в виде потребности. Но мы-то знаем, что все, чем так или иначе страдает клиент, связано с потребностью, как правило фрустрированной, то есть не удовлетворяемой напрямую. А симптом служит способом удовлетворения этой потребности, только не прямым. То есть симптомом мы удовлетворяем какую-то важную потребность и одновременно как-то устраиваем отношения с другими людьми по поводу ее удовлетворения. В этом смысле удовлетворение неизбежно, просто способ, который выбирает клиент, теперь его мучает. Задача заключается в том, чтобы в фазе ориентировки появилось более или менее ясное осознавание этой логики: почему, собственно, клиент так делает. И тогда может стать понятно, что, например, сильная злость, которую проявляет клиент, или высокая температура, или какой-нибудь хронический недуг — это не единственный способ получить желаемое. Тогда жизнь упрощается.
Иногда фаза ориентировки сама по себе уже является хорошим результатом. Хорошо пройденная ориентировка — это уже лучше, по большому счету. Иногда клиент сам вдруг понимает: боже, я в этом не нуждаюсь, я чувствую себя как-то иначе. И это уже сдвиг.
Отсюда рекомендация начинающим терапевтам: в первые пятнадцать минут сессии не предпринимать никаких интервенций, направленных на изменения. На прояснение — пожалуйста, а на изменения — нет. Почему я говорю именно про первые пятнадцать минут? Потому что пока у вас не появилось собственное чувствилище того момента, когда уже хорошо бы переходить к эксперименту, лучше просто регулировать это временем. Главное — первые пятнадцать минут не делать никаких резких движений. Пятнадцать, как вы понимаете, цифра не высчитанная: это может быть десять, пятнадцать, двадцать минут. Поэтому основной режим, в котором работает терапевт в фазе ориентировки, — это режим любопытства.
Вторая фаза — фаза экспериментирования. Ей будет посвящена отдельная большая лекция, в которой вы еще сделаете упражнения, возможно сегодня, возможно завтра. Собственно, гештальт-терапия отличается от многих других направлений тем, что это отчасти терапия действия. Мы довольно часто фокусируемся на приобретении нового опыта. Этот новый опыт может быть инсайтом, осознаванием, замечанием в себе каких-то чувств, интересных ощущений, чего-то такого, чего раньше не видели и не замечали. А может быть направлен на формирование нового поведения, новых выборов. В этом смысле новый опыт относится ко всем уровням. Это может быть новый Id-опыт, новый Personality, новый Ego-опыт. Об экспериментах будем говорить отдельно, поэтому подробно останавливаться здесь не буду.
И третья фаза — фаза ассимиляции. Видите, ничего со времен Перлза не изменилось, только название меняется. Задача этой фазы заключается в том, чтобы новые впечатления, полученные в ходе сессии, в ходе эксперимента, могли стать частью собственного процесса клиента, могли стать его. То есть они размещаются в том контексте, который мы собрали, и новый элемент, полученный в ходе эксперимента, начинает как-то находить себе место среди всего этого пространства.
Это примерно то же самое, что происходит, когда в группу приходит новый человек. Он оказывается в группе и какое-то время — три дня, два, три, пять лет — становится своим. Притирается, ищет свое место, ищет свой стул, сражается за стулья, снова ищет. И теперь группа уже становится другой. Или, например, жила пара из двух человек — муж и жена, хотя по многим определениям это еще не семья. А потом через десять-двадцать лет они сидят у себя дома и разговаривают с детьми или уже с внуками, и вдруг кто-то говорит: помню, Игорь десять лет назад сказал вот это, а я в этот момент почувствовал вот это, подумал вот о том-то. И вдруг этот элемент открывается, контекст расслабляется, и в него входит некоторый новый элемент.
Но эготизм может быть настолько силен — помните, эготизм связан с толстыми границами, — что новый феномен просто как теннисный мячик летает по стенке и не входит внутрь. Бывает, что человек осознает одно и то же последние десять лет терапии. Причем на каждой сессии осознает, причем честно. И эти осознавания могут даже различаться по форме. А изменений никаких нет. Поэтому принципиально этот процесс контролировать невозможно. Но мы можем контролировать кусок этого процесса, а именно последствия работы с теми самыми эготизирующими способами изгнания феномена.
Что заставляет этот феномен изгонять? Например, те же самые сильные чувства. Например, страх: а вдруг меня никто не будет любить. Например, человек осознал про себя, что он взрослый ребенок. Но через два дня это все забылось, потому что есть страх: эта группа вроде как приняла, потому что люди здесь специально собрались, а остальные могут этого никак не принять. И чтобы не утратить их любовь, это осознавание будет смещено. И дальше человек живет точно так же, ничего не меняется.
Или появился какой-то новый опыт — нежности в отношениях с другими людьми, безопасности. Но как только человек вышел за стены терапевтического кабинета или терапевтической группы, он снова столкнулся с людьми, которых интерпретирует по-прежнему. Потому что угроза очень велика. Потому что если расслабиться и начать доверять другим людям, то можно пораниться. А эготизм, который живет сорок лет, гораздо сильнее, чем любой замечательный терапевт.
Чаще всего одного осознавания оказывается недостаточно. Почему, например, только множественное осознавание в одном и том же месте производит какой-то эффект? Потому что каждый раз это все выбрасывается за пределы. Поэтому задача заключается в том, чтобы получить некоторый доступ к тем чувствам, которые выбрасывают способность к принятию: к стыду, страху, ужасу, боли и так далее.
Например, человек находится в состоянии хронической травмы. Для того чтобы вдруг осознать и принять те чувства или, например, тот факт, что близкий умер, или что сам человек уже не такой, каким был до травматического события, это сделать очень трудно. По той простой причине, что для этого нужно испытывать сильную боль. А испытывать ее не хочется. Не хочется — в слабом смысле слова; на самом деле страшно, неприятно, невыносимо. Поэтому симптом выигрывает. Только благодаря избеганию боли и живет какая-нибудь нозологическая единица вроде посттравматического стрессового расстройства. Потому что, чтобы избавиться от симптомов ПТСР, необходимо столкнуться с болью. А сталкиваться с ней не хочется.
Иногда в этом месте спрашивают: а как же мазохисты, психологические мазохисты? Но мазохисты испытывают психологическое наслаждение от физической боли. Если поговорить с теми, кого можно назвать мазохистами по структуре жизни, с людьми, которые постоянно оказываются в ситуациях, где их унижают, оскорбляют, причиняют им страдание, то это тот мазохизм, о котором мы сейчас говорим, только как метафора. Но с мазохизмом как таковым, в том смысле, в каком он описан у вашего соотечественника Захера-Мазоха, уроженца славного города Львова, это не имеет ничего общего. Это уже совсем другая история.
