Сегодняшняя лекция касается агрессии. А именно того, каким образом агрессия понимается в гештальтерапии, какое значение она в ней имеет и как это влияет на нашу жизнь: на нас как на клиентов, как на мужей, жен, детей, и, конечно, как на гештальтерапевтов. Вообще появление гештальтерапии было связано с эволюцией представления об агрессии. В каком-то смысле именно с этого момента и начала появляться гештальтерапия.
Предыстория вопроса такова. Если вы помните, Фриц Перлс по своему первому образованию, очень осколочному и незаконченному, был психоаналитиком. В то время, когда очень многие аналитики-евреи спасались бегством из Германии, а он был немцем, Фриц Перлс тоже уехал, условно говоря, развивать психоанализ в Южную Африку. Он жил там довольно долгое время. У него была огромная практика, которая удовлетворяла его финансово, но психологически совершенно не удовлетворяла. И он пробовал внести какие-то новшества в психотерапию, в психоанализ.
И вот наступает 1936 год, когда Фриц Перлс приезжает на очередной психоаналитический конгресс и готовит там доклад. Доклад, который потом ляжет в основу всей будущей гештальтерапии. До этого сопротивление — слышали такое слово в психотерапии? — понималось как нечто вроде того, что клиент, условно говоря, жадничает и не выдает вовне некоторый материал, важный для анализа. Я сейчас упрощаю. Что делает Фриц Перлс? Он говорит о том, что на самом деле сопротивление носит оральный характер.
В чем суть? Перлс говорит, что клиент как будто отказывается быть агрессивным по отношению к среде. Другими словами, в среде есть что-то, что необходимо для моего выживания. Для того чтобы это получить, мне нужна агрессия. Если мне нужно получить питательные вещества из среды, я должен нагнать кусок мяса, вообще-то его разрушить. Если мне нужно попросить заботу, получить заботу, я вынужден о ней попросить: позаботьтесь обо мне, пожалуйста. В любом случае я должен быть агрессивным.
И вот тут происходит важный поворот в понимании агрессии. Точнее, Фриц Перлс возвращает ей первичное звучание. Агрессия с точки зрения гештальтерапии — это некоторая активность, направленная на изменение окружающего мира. Не больше и не меньше. Это некоторое движение вперед, движение в сторону удовлетворения моих потребностей. Для того чтобы моя потребность была удовлетворена, чтобы я выжил, я должен быть агрессивным. Я должен из среды нечто взять: потребовать, попросить, вырвать, умолять.
С другой стороны, для того чтобы выживать, я должен из среды также что-то давать. И это тоже агрессия. Если вы думаете, что любовь, которую вы пытаетесь дать другим людям, не является агрессией, то вы ошибаетесь. Например, когда вы хотите дать другому человеку совет, вообще-то осознавайте силу своей агрессии. Когда вы задаете вопрос: «Как у тебя дела?» — вообще-то вы агрессивны. Человек сидел, занимался своим делом, его никто не трогал. И тут вы спрашиваете: «Как у тебя дела?» Теперь ему нужно вам отвечать. В этом смысле вопрос всегда агрессия. Это такое первое, очень направленное представление об агрессии.
Я все-таки вернусь к 1936 году, когда Перлза, по сути, поднимают на смех. Психоанализ не готов изменяться. Его доклад слушают, но ему практически никто не аплодирует, люди удивляются. Он, конечно, оказывается травмированным. Хотя не только поэтому потом появляется гештальтерапия. Там была еще встреча за сутки до этого с отцом-основателем психоанализа Зигмундом Фрейдом. Перлс, несмотря на то что проходил анализ и обучался анализу, Фрейда до этого никогда не видел. Он учился и проходил анализ у других людей: у Хорни, у Грюнбаума, у Хелен Дойч, у Вильгельма Райха. Все это были аналитики разной степени ортодоксальности. Вильгельм Райх был совершенно свободным представителем психоанализа и очень скоро перестал быть психоаналитиком. Хелен Дойч, например, была совершенно ортодоксальной. В этом смысле полноценного образования Перлс так и не получил, хотя его очень признавали. Тем более он возглавлял Южноафриканский союз психоаналитиков и имел полное право прийти к Фрейду.
По легенде, Перлс говорит: «Меня зовут Фредерик Перлс. Я приехал из Южной Африки. Мне очень важно встретиться с вами». А Зигмунд отвечает: «Ну и когда же вы уезжаете?» Говорят, что их разговор длился тринадцать минут, и Фредерик Перлс уехал от Фрейда совершенно потрясенный. Я думаю, что, конечно же, его собственные отношения с отцом в этом месте очень сильно напомнили ему эту ситуацию, поскольку отношения с отцом у него никогда не складывались. Отец был отвергающий, жестокий, они постоянно ссорились, конфликтовали. Отец его иначе как «куча дерьма» не называл. И понятно, что встреча с таким отвержением многое в нем подняла.
В тот же день после доклада он уезжает в Южную Африку. И в 1941 году выходит его первая книга. Прошло пять лет. За эти пять лет он создал совершенно отличную от психотерапии того времени концепцию, которая отразилась в книге, известной под названием «Ego, Hunger and Aggression». Это базовая книга, первая книга, которую издал Фредерик Перлс. И в этой книге очень важен даже подзаголовок: «Ревизия теории и практики Фрейда». Собственно, проект будущей гештальтерапии изначально был проектом ревизии психоанализа. В 1941–1942 году никакого названия «гештальтерапия» еще просто нет. Оно появится только в 1951 году, через десять лет после публикации этой книги.
Чем знаменательна эта книга? Первые базовые концепции новой психотерапии появились именно там. Одна из них условно называется теорией ментального метаболизма, и ей комплементарна концепция агрессии. Если попробовать сказать совсем просто, хотя это довольно сложный текст, суть такова. Перлс предпринимает попытку провести аналогию между процессом метаболизма в организме человека и психической активностью. Он говорит, что процессы в психической сфере очень напоминают процессы, которые происходят в организме.
В одном случае мы питаемся продуктами питания: мясом, яблоками, кашей, молоком матери. И это разная активность. Потреблять молоко матери и питаться мясом — это не одно и то же. Курочка, которая умерла своей смертью, и кабанчик, который умер своей смертью от старости, — это тоже разные вещи. Требуются разные усилия, чтобы питаться. И Перлс говорит, что на самом деле мы существуем, питаясь также и образами. В психической сфере происходит примерно то же самое. Как в классической концепции метаболизма нам нужно что-то получать из окружающей среды и что-то выделять, так и в психической жизни. Если мы будем все время есть мясо и не испражняться, то, скорее всего, отравимся. Поэтому нам нужно пить и писать, кушать и какать. То же самое происходит с газовым обменом и со всеми остальными процессами.
И вот он говорит: применительно к психической сфере это означает следующее. Для того чтобы мне существовать и развиваться, мне нужно нечто потребить из окружающей среды и подвергнуть это агрессии. Вот тут впервые появляется это слово в новом значении. Другими словами, я могу заглотить это нечто целиком, но тогда процесс будет гораздо менее продуктивным. В телесной сфере оно, может быть, все равно как-то переварится. Даже гвозди, если их проглотить и кока-колой запить, возможно, как-то пройдут. А вот фраза «не верь людям» или, например, «все мужики козлы» — это уже совсем другая история. Такая фраза может не перевариться вообще никогда.
И до сих пор какая-нибудь молодая пятидесятилетняя старая дева, не осознавая этой идеи, что «все мужики козлы», просто чувствует тревогу в отношениях с мужчинами. Или, например, испытывает непонятно что, не понимая, чем это регулируется. В зависимости от того, какого рода послание я ухватил, тем и будет регулироваться моя жизнь. Я могу испытывать страх, чувство вины, ужас, что меня поглотят. Так или иначе, мне нужно быть агрессивным для того, чтобы получать питательные вещества.
Более того, само проглатывание — это уже большая агрессия. Поглотить яблоко, а выдать потом черт знает что — это агрессия? Еще какая. Часть агрессии происходит во рту. Значительная часть происходит дальше: в пищеводе, в желудке, во всех отделах кишечника. Заканчивается все прямой кишкой. Это довольно агрессивно, потому что яблоко выглядело как-то лучше, чем то, во что оно в итоге превращается. Вся наша жизнь так или иначе связана с агрессией.
То же самое касается и того, что мне важно выдавать в окружающую среду нечто свое. Если, например, у меня есть злость, или есть нежность, или есть желание позаботиться о человеке, который находится рядом, мне очень важно как-то с этим обратиться. Потому что если я отказываюсь от своей агрессии в этом месте, тогда я оказываюсь отравленным. Представьте, если злость все время копится, копится, копится. Она может быть выдана либо в виде разного рода аффектов, в том числе физиологического аффекта, либо может отравить самого человека. Например, депрессия очень хорошо позволяет человеку себя отравить. Особенно если это не просто злость, а ярость.
И ярость связана с отделением от другого человека. Это очень важно. Так устроена депрессия. Только восстановление способности к ярости приводит к восстановлению того, что депрессия отнимает: перспектив в будущем, планов, работоспособности, эмоционального фона, смысла. Но здесь важно различать. Если это не ярость, относящаяся к выживанию, а ярость, связанная с отделением от кого-то очень важного, например от матери, то это уже совсем другая история. По поводу отделения вообще многое связано и с острыми состояниями, и с тяжелыми заболеваниями.
Для онкологии, например, очень часто характерно следующее. Скорее там происходит некоторая инверсия. Это, конечно, скорее наблюдение из опыта, а не результат исследований. Но часто замечаешь и слышишь от коллег, что онкологические заболевания — это заболевания таких как бы святых людей. Святых неудачников, которые строят свою жизнь в заботе о других, но при этом совершенно игнорируют и ценности других — надо ли им это вообще, — и свои собственные. Происходит как будто замена: когда я вместо злости выдаю вовне любые проявления гуманизма. Вместо того чтобы дать в лоб, я говорю: «Ну ты хороший человек, тебя надо простить». Агрессия там тоже есть. Чудовищная. Просто чудовищная.
А вот все острые отделения заполнены людьми, которые страдают скорее от удержания не злости вовсе, а гораздо более сильных чувств — любви, нежности. Коллизия любви гораздо теснее связана с группой патологических физических состояний, чем коллизия злости. Потому что ярость, о которой мы говорили, — это все те же коллизии любви, а не коллизии злости. Это очень разные феномены. Ярость скорее про любовь, чем про злость.
И агрессия нужна еще в одном месте. Не только в том, как я отношусь к тому, что ко мне поступает, но и в самом способе это добыть. Например, если вы нуждаетесь в уважении, любви, заботе, признании, в некоторой безопасности, в сообщении, что кто-то надежный, на кого можно опереться, находится рядом. Или, например, вы нуждаетесь в руководстве, в защите. Или даже в такой банальности, как золотые сережки. Чтобы это получить, вам необходимо быть агрессивными. Потому что если у вас есть иллюзия, что другой должен догадаться, что вам нужна любовь, защита и золотые сережки, то вы ошибаетесь. Скорее всего, другой даже не догадывается. Для этого нужна агрессия.
Более того, если есть потребность, то есть и агрессия. Это очень важная вещь. Мудрый человеческий организм устроен именно таким образом. Именно в этой книге Фриц Перлс вводит словосочетание, которое потом ляжет в основу всей дальнейшей психотерапии: организм как саморегулирующаяся система. Сразу оговорюсь, что книга «Ego, Hunger and Aggression» и сама концепция агрессии там еще индивидуалистичны по своей сути. Она все еще выходит из психоанализа. Это еще не гештальтерапия в полном смысле слова.
Например, когда Фриц Перлс говорит, и до сих пор так говорят гештальтерапевты, об организме как саморегулирующейся системе, это не совсем точно. Потому что на самом деле с точки зрения гештальтерапии регулируется не организм сам по себе, а контакт. Но это уже более сложный уровень, об этом мы будем говорить отдельно. Сейчас важно понять: это пока еще не гештальтерапия, поскольку теория поля туда еще почти не вмешалась. Хотя первые отсылки уже есть. Он даже посвящает целую главу теории поля, приводя примеры того, как меняется представление человека об окружающем в зависимости от контекста. Эти примеры очень сходны с теми, что приводит Курт Левин, но имени Курта Левина в книге «Ego, Hunger and Aggression» нет ни разу. Нервы, что называется.
Так вот, агрессия. Для того чтобы вы получили что-то, вам надо быть агрессивным. И если вы думаете, что вы не агрессивны, то вы ошибаетесь. Если есть потребность, вы агрессивны. Если вы живы, агрессия есть. В этом смысле агрессия есть всегда, пока у вас есть потребность. Если у вас нет потребности, вы умрете. Хотя, честно говоря, даже если вы разлагаетесь и воняете, это тоже еще какая агрессия. Тем более что факт смерти сам по себе возвращается к другим агрессивно.
Кстати, один из самых зловещих типов суицидального поведения у детей и подростков основан на реакции оппозиции или мести. Две реакции, которые довольно опасны у детей, — это оппозиция и месть. А месть самая опасная. Типа: «Умру — будете плакать». И в этом смысле очень часто именно на этом все и строится. Так вот, агрессия все равно проявится.
Другими словами, если вы хотите получить любовь — ну и, соответственно, золотые сережки, или не золотые, а вот эти серебряные красивенькие, или вообще из простой меди, неважно, — у вас есть два выбора. Или сказать: «Слушай, я очень хочу сережки». Или как-то еще это выразить. Если вы этого не делаете, а вам на Новый год ваш молодой человек дарит блокнотик, или записную ручку, или, как в одном известном примере, удочку, то потом не надо удивляться. Он не телепат. Он не обязан догадываться. Если вы не проявляете агрессию в форме просьбы, требования, обозначения желания, то среда ответит чем попало.
И вот здесь мы подходим к очень важной вещи. Симптом — психосоматический, психический, психологический, системный, любой — тоже является способом распорядиться агрессией. Например, рождается ребенок, и в семье появляется шизофреник. Уже давно, с самого основания семейной психотерапии, такого человека — ребенка, взрослого, алкоголика, кого угодно — называют идентифицированным пациентом. То есть, другими словами, шизофрения ребенка помогает родителям строить контакт друг с другом, а точнее, не строить его. Бессонница ребенка, трудное поведение, алкоголизм, любой симптом — все это несет нагрузку системы, нагрузку коммуникации.
Симптом — это способ распорядиться агрессией, относящейся к потребностям контакта. Самый тяжелый симптом, любой симптом — это способ удовлетворить потребность. В этом смысле организм мудрый. И потребность, удовлетворение потребности — запомните эту вещь — неизбежны. Вы все равно удовлетворите потребность. Даже если вам пятьдесят раз говорили: мальчики не плачут, девочки не дерутся. Поверьте, свою потребность вы все равно реализуете, только в поле искаженным образом. Мальчики ломают себе ноги, разбиваются на машине — что им еще остается делать, чтобы получить то, что они не могут получить в прямом контакте? Девочки делают массу других вещей. Поэтому к агрессии нет ничего более важного, чем относиться в терапии нежно. И агрессия, хочу подчеркнуть, — это некоторая активность, направленная на изменение окружающего мира по поводу удовлетворения потребности. Я должен быть агрессивным.
При этом, смотрите, если сказать человеку: «Я тебя люблю» или «Иди в задницу», — какая из этих фраз более агрессивная? Очень часто первая. Потому что попробуй сказать: «Иди в жопу». В ответ услышишь: «Сам дурак». Все, разговор закончен, все чувствуют себя нормально. А теперь представьте: если вы человеку, с которым не в близких отношениях, никогда не говорили таких вещей, приходите к нему, а он очень плохо выдерживает свои границы, и вы ему в страхе, в ужасе говорите: «Я тебя люблю». Это просто вторжение в жизнь человека. Что ему с этим делать? Как девушка по телефону рассказывала: в сегодняшнем дне любовь — это чудовищная агрессия. Чудовищная не в том смысле, что она плохая, а в том смысле, что она может гораздо интенсивнее вторгаться в границы другого. Просто мы привыкли одним чувствам придавать характер негативных, а другим — позитивных. Но это неправда. Есть чувства, которые нами переживаются легче, а есть чувства, которые переживаются сложнее.
Есть люди, которые прекрасно, свободно обращаются с агрессией, а в зоне стыда просто убиты. Или наоборот: со стыдом прекрасно располагаются, а в зоне нежности — все, не пролезть. В этом смысле разные чувства могут быть очень трудны для человека: одни — для одних, другие — для других. В зависимости от того, как вас дрессировали родители. И ваши дети тоже будут вами невротизированы. Поэтому им очень нужны будут свои терапевты. Так что копите деньги уже сейчас. Но я часто повторяю: хуже всего, что вы можете сделать для ваших детей, если хотите их точно добить, — это стараться быть совершенными родителями. Как только вы поставили себе задачу быть самыми совершенными родителями, исправить все ошибки собственной матери, считайте, что ваш ребеночек когда-нибудь пополнит отделение, в котором работает Оксана. Если это будет девочка. Мальчики пополняют острое отделение для мужчин.
Поэтому вы все равно детей замучаете, невротизируете, впендюрите в пучок своих проектов. Что делать? Не парьтесь. Очень часто это видно, когда приходят родители и говорят: «Ой, у меня такая хорошая девочка, отличница, золотая медаль, институт, красный диплом — и вдруг такое». А это как раз самое страшное. Когда система не предполагает реализации очень сильных базовых чувств, именно тогда и возникают самые большие нарушения. Я, например, длительное время занимался исследованием суицидального поведения, даже диссертацию на эту тему начинал писать, хотя закончил, правда, по адаптации. И что было интересно: наиболее опасными, в смысле суицидального риска, оказываются семьи, которые внешне выглядят как «все отлично». За счет этой внешней благополучности внутренняя дезинтеграция не выносится наружу, ссоры не проявляются, и тогда детей просто разрывает на части. Потом уже и взрослых, конечно. В этом смысле в таких семьях патология бывает гораздо грубее. Дети начинают болеть, или кто-то начинает умирать, один за другим умирают родственники. Таких историй масса.
Поэтому к агрессии нужно относиться совсем иначе. И если уж эту тему раскрывать чуть подробнее, то можно сказать так: развитие человека предполагает эволюцию форм агрессии. Здесь используется дентальная, зубная метафора. Речь идет о нескольких формах агрессии, связанных не столько с буквальным возрастным развитием ребенка, сколько с типами организации контакта вообще. Первая форма агрессии называется перинатальной. Когда ребенок живет в материнской утробе, ему почти ничего не нужно делать, чтобы получать питательные вещества. Агрессия ему фактически не нужна. Даже если вещества не будут поступать, мать почувствует дискомфорт, и это как-то будет регулироваться. То есть ребенок почти не предпринимает никаких действий.
Но это не значит, что такая форма агрессии существует только у детей внутри утробы. Это метафора. И сорокалетние люди порой ведут себя точно так же. Например, в высокозависимых отношениях человек вообще отказывается от проявления агрессии. Делай с ним что хочешь. Он всегда продолжение другого партнера. То есть человек не предпринимает никаких форм агрессии.
Следующий этап Фриц Перлз условно называл сосунковым. И я хочу, чтобы вы понимали: эти формы агрессии, еще раз повторю, — не описание развития ребенка как такового. Эти формы агрессии могут быть присущи взрослым людям. Итак, сосунковая агрессия. Для того чтобы ребенок получил питательные вещества, ему уже нужно присосаться к материнской груди, приложить усилия. Уже нужна агрессия. Он должен как-то специально двигать губами. Это трудно. Чтобы высосать молоко матери, ему уже нужно предъявлять некоторую меру агрессии. Но дальше молочко поступает, по пищеводу опускается в желудок, и таким образом ребенок получает питательные вещества.
Но если молочко, кстати, встает уже здесь, то ребенок что делает? Срыгивает. А это тоже форма агрессии. И вот здесь главное отличие от многих взрослых. Им уже впендюривают, как они должны жить, а у них все стоит вот здесь, но они больше не отрыгивают. Самая большая проблема — в том, что способность к отвращению у многих людей нарушена. Я сейчас не хочу смешивать темы, потому что отвращение — это отдельный сложный разговор. Когда-нибудь поговорим о том, что это такое. Но способность к отвращению принципиально важна для выживания человека. Ребенок в этом смысле еще приспособлен: не подходит — срыгнул. А некоторые взрослые такую возможность утрачивают. Многие утрачивают, не все.
Следующая форма агрессии называется резцовой. Это когда у ребеночка появляются зубы, и он уже в состоянии откусывать. Он начинает питаться твердой пищей. Для того чтобы получить питательные вещества, ребенок должен что-то откусить: кусочек котлетки, кусочек сосиски. И чем дальше, тем более твердой пищей он питается, тем сильнее нужна эта агрессия. В зрелом возрасте это проявляется так: чтобы реализовать какую-то потребность, я должен вступить в контакт с окружающим миром и быть довольно агрессивным. Я должен сказать: «Я хочу вот этого».
На основании этого нельзя создать никакой тест. Более того, логика гештальт-терапии, даже в той книге, не приспособлена для диагностики. Это не диагностический инструментарий. Речь только о принципе: люди в своем развитии бывают приспособлены к той или иной зрелости агрессии. И, конечно, может быть так, что человек в отношениях с одними людьми проявляет более зрелую агрессию, а в отношениях с другими — менее зрелую. Это зависит от многих факторов. Например, отстаивать свои границы человек может легко, а дать возможность о себе позаботиться вообще не может. Поэтому говорить, что человек «вот такого типа», слишком грубо. Хотя какие-то наблюдения и классификации, конечно, возможны.
Например, если мы приходим и человек строит с вами контакт по типу слияния. Вся ответственность перекладывается на вас. «Только одна на вас надежда, — говорит клиент. — Я много о вас слышал. Такая задница в моей жизни, что только вы можете мне помочь. Особенно ваш чудный метод. Я считаю, терапия действует на раз. И вот у меня геморрой». В таком способе контакта он отказывается от своей агрессии. Тогда одна из самых главных задач начала терапии заключается в том, чтобы в результате разговора у него сложилось некоторое представление: то, от чего он страдает, является способом организовать контакт. Это звучит смешно, но на самом деле это реальность.
У меня был такой случай в практике. Я приехал на одну терапевтическую группу, давно это было. На второй день выходит одна женщина и говорит: «Я очень хочу терапию». Садится, опускает глаза и начинает мне говорить: «Только ты не смейся». После того как она сказала «только ты не смейся», группа вся легла. Я, правда, не понимаю, почему мне не надо смеяться заранее, но ладно. Говорю: «Ну, расскажи». И она рассказывает историю. История у нее непростая: у нее геморрой, и она хочет, чтобы геморроя не было. И смотрит на меня такими нуждающимися глазами, что там, конечно, есть сильное ожидание, что я сейчас как-то помогу. Само по себе это уже смешно, но не в этом дело.
Я не буду сейчас подробно рассказывать про интервенцию в соответствии с ее желанием. Но что оказалось в итоге? Геморрой был для нее единственным способом сделать себя интересной и важной для другого. Геморрой — это тоже способ организовать контакт. Потому что, по ее ощущениям, ничего другого интересного для меня в ней не было. Какая-то моя интервенция была очень простая и грубоватая: «Снимай штаны». Она отказалась. В этом смысле это была такая нулевая тестовая интервенция, которая позволила мне увидеть, с каким человеком я имею дело.
Интересно, что вся наша сессия после этого осознания сконфигурировалась вокруг одного вопроса: может ли она быть интересной без этого симптома? Сессия была довольно длительной, где-то час. И оказалось, что в ней есть нечто, что может меня заинтересовать помимо этой выпавшей, как там это называется, венозной бомбы из прямой кишки. О геморрое мы больше не говорили. Это было открытие первых пятнадцати минут, а следующие сорок пять минут мы говорили о том, что в нашем контакте есть такого, что важно, что я могу в ней заметить. Это было трудно. Но в итоге оказалось, что есть.
И геморрой исчез бесследно. Больше он не появился. Сейчас она прекрасный терапевт, уже прошло восемь-девять лет. Геморрой исчез сразу же, хотя о геморрое мы больше не говорили. То есть в этом смысле важно понимать: любой симптом — это способ организовывать контакт, удовлетворять потребность. Если у меня появляется прямой способ удовлетворять потребность, а не через задницу, в прямом смысле этого слова, как здесь, то надобность в симптоме просто отпадает.
Психотерапия никогда не фокусируется на симптомах. Я не считаю это терапией. Потому что, например, в поведенческой терапии в большей или меньшей степени на симптомах фокусируются. И некоторые другие направления, которые в большей степени относятся к технологиям, чем к терапии как личной встрече, тоже делают акцент на симптоме. Я считаю, что в терапии мы, как правило, не фокусируемся на симптомах. Приходит клиент, рассказывает о симптоме, но зачастую потом об этом симптоме мы вспоминаем довольно редко. И вдруг через год клиент с удивлением обнаруживает: «Ой, а ведь этот симптом исчез». Да, исчез. Но суть не в симптоме. Суть в том, что обновился способ устроить контакт, а следовательно, появился более экологичный, прямой и адекватный контексту способ обращаться с чем? Совершенно верно — с агрессией.
