Лекцию, которую я сегодня хотел прочитать, имеет довольно общее название: все к терапии переживания. Собственно говоря, об этом и пойдет речь. Я попробую донести несколько тезисов, относящихся к современной психотерапии, которые, мне кажется, довольно важны. В каком порядке мне это удастся сделать, пока не очень понимаю, структуру придется создавать по ходу. И, пожалуй, начать хочется с разговора о целях психотерапии.
Когда психотерапия создавалась, да и вообще в обыденном сознании до сих пор бытуют некоторые мифы и иллюзии. Есть несколько довольно странных идей о том, зачем нужна психотерапия. Ну, например, что люди обращаются для того, чтобы облегчить свои страдания. Им плохо, и они говорят: мне плохо, я хочу, чтобы было хорошо. Или обращаются в связи с симптомами: вот есть симптом, хочу, чтобы его не было. Некоторые приходят с идеей самосовершенствования: живу-живу, вроде бы жить не мешает, но пойду на психотерапию, усовершенствую себя, и жизнь станет лучше. То есть в общем и целом считается, что за психотерапией люди приходят, чтобы улучшить свою жизнь. Но так ли это на самом деле? Кажется, что нет.
Возьмем, например, задачу облегчения страданий. Приходит человек, мучается тоской, печалью, болью, неосознаваемой завистью, чем угодно, и говорит: хочу, чтобы мучения стало меньше. А еще иногда произносит такую заветную фразу: хочу по-другому на это реагировать. То есть чтобы не больно было, а, например, радостно. Но как это случается на самом деле? Как показывает опыт, нет, так не происходит. Как показывает опыт жизни людей, которые обратились за психотерапией, чаще всего жизнь значительно усложняется. Потому что по ходу психотерапии они узнают о себе что-то такое, что делает жизнь гораздо труднее. Уж точно сложнее, потому что появляется много нового.
Более того, иногда жизнь человека в терапии становится гораздо тяжелее. Например, справлялся он с очень сильной болью при помощи какого-нибудь прекрасного симптома, скажем, психосоматического. Или, например, в связи с травмой был холодным, отчужденным, не строил лишних контактов. А в процессе терапии оказывается, что необходимо столкнуться с очень сильными чувствами. Эти чувства бывают очень неприятными: сильная боль, страх, ужас, ярость, которая, кажется, разрушит все на своем пути — и не только других людей, но и меня самого. И жизнь сразу усложняется. Поэтому вполне можно прогнозировать, что если обратился клиент с психосоматическим расстройством или, например, с ПТСР, то, поверьте, если терапия будет идти успешно, то, наверное, субъективно жизнь этого человека станет хуже, то есть болезненнее.
Слова «хуже» и «лучше» здесь вообще не очень годятся, потому что одна из иллюзий, существующих в бытовом сознании о психотерапии, состоит в том, что что-то можно улучшить. Но ничего улучшить нельзя. И вообще, когда человек приходит что-то улучшать, если не обнулился парадоксальный образ жизни, то никак он не меняется. Мы еще знаем, например, из гештальт-терапии идею, перенесенную Арнольдом Бейссером, что мы меняемся только тогда, когда возвращаемся в себя, а не стараемся измениться. А как только стараемся измениться, не меняемся совершенно.
Второй тезис — про симптом. Люди приходят в терапию, чтобы их перестали мучить симптомы, которые до этого их мучили. А что на поверку оказывается? Симптомы, может быть, иногда даже и проходят. Как ни странно, жизнь иногда, хотя и не всегда, становится легче. Но в целом важнее другое. Те, кто работает с клиентами, наверняка замечали: если терапия идет успешно, человек меняется, и по ходу этого процесса, как правило, о симптомах он уже забывает. Иногда через год-два терапии вдруг обращаешь внимание: а с чем человек вообще обращался? И он уже не помнит, с чем пришел. Это один вариант исхода.
А второй вариант может быть таким, что человек все время думает о симптоме. У меня, например, сейчас есть в терапии клиентка, страдающая булимией. И почти на каждой сессии все это время она спрашивает: ну и как, когда это уйдет? Но в этом смысле она хватается контролем, пытается справиться с симптомом, который сам основан на контроле. И понятное дело, что тогда симптом никуда не уходит. То есть и в том, и в другом случае ориентироваться на симптом смысла нет совершенно никакого.
Мне кажется, здесь очень важно следующее: исчезновение симптома, да и любой другой критерий эффективности терапии, который мы поставили, любой результат терапии является прекрасным, очень ожидаемым, важным, но всегда побочным продуктом терапевтического процесса. В любом случае мы ориентируемся не на результат, потому что парадоксальным образом, как только пытаемся поймать результат, он от нас испаряется. Хоп — и убежал. Как солнечный зайчик: чем бы мы его ни накрывали, он все равно будет продолжать бегать.
И тогда возникает вопрос: что же такое психотерапия, для чего она нужна? Это, кстати, не просто игра слов, когда я говорю, что это занятие в каком-то смысле бессмысленное. Не в том смысле, что оно не нужно. Наоборот, это вполне нужное занятие. Но оно не ориентировано на смысл, поскольку в том процессе, о котором я дальше буду говорить, смысла-то никакого и нет. Более того, поиск смысла появляется только в тот момент, когда процесс останавливается. Вы наверняка замечали в своей жизни: когда у вас много удовольствия, радости, кайфа, думаете ли вы тогда о смысле того, что происходит? Конечно, нет. А теперь вспомните, когда вы задумывались о смысле жизни или о смысле чего бы то ни было, о смысле психотерапии. Обычно это происходит совсем в другом состоянии.
Вот сейчас, например, есть группа, которая весь вчерашний день была посвящена тому, в чем же смысл психотерапии. И то, что я говорю, наверное, как-то связано с этим событием. Так вот, в чем ее смысл? Да нет никакого смысла. В этом смысле смысл и психотерапия — это феномены разных полей. Нет удовольствия — появляется смысл. Есть смысл — нет удовольствия. Они как-то живут в разных пространствах.
Мне кажется, что основной задачей терапии является жизнь в самом широком смысле этого слова. Люди в терапии учатся жить. Учатся жить полной грудью, дыша и глядя прямо перед собой. Все, что мы можем в психотерапии дать людям, которые к нам приходят, — это ощущение полноты этой жизни. Но жизнь насыщена не только радостью, не только удовольствием, не только сексуальным возбуждением. Она насыщена также стыдом, завистью — прекрасным чувством, болью, ужасом, страхом, яростью, любовью к другим людям. И в этом смысле цель психотерапии — не в меньшей мере научиться жить и со своим стыдом.
Здесь появляется тема контакта. Переживание человека замечается в очень конкретном, хотя и в каком-то смысле виртуальном пространстве, которое называется контакт. Мне кажется, что переживание возможно исключительно в контакте. Наверное, переживание возможно и в одиночестве, но все равно в нем есть отсылка к кому-то. Мы не просто узнаем, что нам плохо, мы зовем кого-то, кричим: «мамочка», или даже внутри себя, чтобы лучше переживать, произносим какие-то сильные слова — и тогда как-то переживается лучше. То есть всегда есть кто-то, к кому обращено это переживание.
Но можно кричать «мамочка», можно говорить самые сильные слова и при этом не жить, не относиться к ним. Одним из самых главных условий переживания является отсылка этого чувства лично. То есть я говорю лично о своем чувстве, или о желании, или об образе. Потому что переживание связано не только с чувствами. Переживание связано с любым психологическим феноменом. В коктейле переживания задействованы не только чувства, но и желания, и образы, картинки, фантазии, мысли — не в меньшей степени, чем чувства. И то, и другое, и третье, и четвертое могут жить, когда их осознают, а могут лежать мертвым грузом.
Наверное, вы встречали такие ситуации, когда люди как будто переживают свое горе по многу лет, по пять-восемь лет, а на самом деле оно не живет, а просто лежит. Или, например, известный случай с посттравматическим стрессовым расстройством: после некоторого травмогенного события симптомы могут прорваться через десять-пятнадцать лет и потом жить очень долго, иногда до конца жизни. То есть феномен как будто есть, но он уже мертв. И вот здесь важна разница: когда я говорю лично о своем мертвом стыде лично другому человеку, больше никому, вдруг в этот момент в другом человеке и во мне самом возникает ощущение, что он оживает.
Вот эта штука — жить полной грудью, со страданиями, которые есть, с радостью, которая есть, с нежностью, сексуальным возбуждением, с печалью или гневом, и при этом не разрушать контакт с другим человеком. Понятно, что на этом месте появляются особые требования к диалоговой психотерапии. Но вдруг это начинает жить.
Самое интересное, что если действительно что-то начинает жить в контакте, то переживание не завершается в тот момент, когда, скажем, стыд доживает. Потому что когда стыд доживает, в этот момент появляется еще что-то. Мы привыкли думать, что гештальт-терапия — это культура фигуры. Нас все время учили, что самое главное — выделить фигуру, а дальше в некоторых версиях терапии задача заключается в том, чтобы помочь клиенту удовлетворить некоторую потребность. Эта потребность находится в фигуре, способ удовлетворения — на следующем этапе, контактировать с этим человеком или группой людей — на третьем и так далее. То есть фигура как будто гвоздиками прибита к полю.
Но, конечно же, это не совсем верно. Я полагаю, что отцы-основатели гештальт-терапии перевернулись бы в гробу, если бы узнали, каким образом иногда вводится понятие фигуры. Мне кажется, что в общем виде гештальт-терапия — это не культура фигуры, а культура фона. Что я имею в виду? Я имею в виду следующее: терапия всегда разворачивается не в направлении зацикленности на какой-то потребности, которая сейчас находится в фокусе, а скорее на тех элементах поля — слово «поле», наверное, знакомо, — на тех феноменах, которые могут появиться сейчас в поле нашего сознания. И весь фокус заключается именно в них.
Например, если клиент начинает разговор о симптоме, развязки в этом разговоре о симптоме нет совершенно никакой. А весь фокус заключается в том, что в этом фоне находится нечто, чего пока еще не видят. И терапевт тоже не видит. И задача заключается в том, что терапия представляет собой некоторое движение фонарика в темноте по полю. И вдруг терапевт или клиент обнаруживает в поле нечто, что становится феноменом, фактом сознания.
Что происходит дальше? В силу симптома или вообще того способа, которым человек организует контакт, фигура оказывается связана с какими-то элементами поля. До тех пор, пока эти связи стабильны, все просто повторяется. И до тех пор переживание ходит по одному и тому же кругу, который мы иногда называем конечной ситуацией. А в чем же тогда заключается терапия? Например, клиент хочет, чтобы терапевт начал говорить о симптоме, а клиент начинает говорить о стыде. И мы, например, слушаем и говорим: а можешь сейчас о стыде рассказать? Но не вообще, а сейчас, лично мне попробуй говорить. И он начинает говорить, и вдруг что-то начинает жить, начинает развиваться.
В этом отличие переживания от другой важной вещи в терапии, которая называется отреагирование. И отреагирование само по себе неплохое. Терапия может строиться и на отреагировании. Почувствовал человек злость — воспользовался злостью. Почувствовал зависть — сказал о своей зависти. Но дальше как будто бы процесс остановился. Примерно таким образом, похоже, работали в некоторых вариантах терапии в Калифорнии в шестидесятые годы. А переживание заключается в другом. Клиент говорит о стыде, но самая важная штука не в том, что стыд сейчас есть в вашем контакте, а в том, что помимо этого стыда есть нечто большее, чего еще не видно.
Например, важен не сам стыд по себе, а то, как я отношусь к этому стыду. Не сама злость по себе важна, а то, как я отношусь сейчас к этой злости. Поэтому я часто предлагаю клиентам сказать, например, следующее. Когда они говорят: «Я очень злюсь», я отвечаю: тогда скажи это прямо — «я сейчас злюсь на тебя», или, например, «мне очень стыдно», — и внимательно слушай, что будет с тобой происходить. То есть фокус в том, что будет с тобой происходить сейчас, и что будет происходить со мной, с вами как с терапевтом. Я говорю о том, что происходит.
И вот что тогда случается. Вдруг на фоне этого процесса, который происходит сейчас с вами, появляется еще что-то, чего раньше не было видно. Например, на фоне стыда — такого сильного, тяжелого — вдруг появляется что-то едва заметное. Например, благодарность. Или удовольствие. Например, благодарность за то, что, несмотря на сильный аффект, который я сейчас испытываю, этот человек еще не ушел, что он все еще со мной, и я это замечаю. Вдруг появляется благодарность. И как только я начинаю ее замечать, я размещаю ее в контакте с терапевтом, а она начинает вырастать. Причем она начинает вырастать, и степень этого роста нами контролирована быть не может.
Мне кажется, что для современной психотерапии очень важно избавиться от высокомерия. Мы ничего в терапии не можем контролировать, вообще ничего. Я когда-то думал, еще до того, как стал психотерапевтом, что если я стану психотерапевтом, то тем самым стану специалистом по человеку. Почему? Потому что много знаю, потому что понимаю, как ты будешь устроен. Я, безусловно, был очарован этой идеей. Но когда познакомился с идеей контакта, понял одну простую вещь: мы являемся специалистами не по человеку, а по контакту.
Значение определяет фон, дальше к нему добавляется еще что-то. Значение радикально меняется до трансформации, меняется динамика терапии. Появляется новая фигура, новая доминанта. Снова трансформация происходит по пути изменения значения, появляются новые фигуры, соответственно новый элемент определяет следующий, и так далее, и так далее. Так вот, говоря о благодарности, помните, которая появилась, находится там: мы не можем проконтролировать, насколько эта благодарность в жизни живет в нашем контакте. Может быть, на фоне появившейся благодарности, такой, какой она родилась в этом размещаемом контакте, вдруг начинает появляться сильный страх, который начинает очень сильно расти. Вдруг он становится сильнее стыда. И тогда это становится очень важным феноменом, которому также нужно дать право на жизнь.
Именно по этой причине мы не можем достоверно сказать, как будет продвигаться терапия, какой прогноз, сколько нам времени понадобится для терапии. И тогда встает вопрос: а что же мы продаем? Вы замечали, что участники группы спрашивали: а что же мы продаем? Я задумался. Чаще всего я в самом общем виде говорил, что мы продаем час своей профессиональной жизни. Но что такое час моей профессиональной жизни? Чем он отличается от обычной моей жизни? Потому что вчера я сфокусировал для себя важную вещь: чем отличается моя профессиональная жизнь от обычной? Вот я общаюсь, например, в кафе с каким-то приятелем, с другом, в бане с мужиками. Чем отличается?
Я думаю, одной простой вещью: мы прилагаем усилия жить. Усилия не в смысле контроля, не в смысле «сейчас начну жить», а усилия в смысле мужества жить, риска. Я делаю шаг туда, куда не сделал бы в процессе разговора в кафе, а в терапии я делаю туда шаг. Я делаю шаг в сторону риска. И думаю, что клиент в некотором смысле платит за наши усилия жить — в той модели, конечно, про которую я говорил.
Здесь важна еще одна вещь, о которой стоит сказать. Время заканчивается, но сказать про нее очень важно. Это про выбор. В основе терапии, мне кажется, лежит именно эта штука — выбор. И то, в чем мы помогаем нашим клиентам, — это помогаем им научиться выбирать. Но когда я произношу слово «выбор», стоит сделать несколько ремарок. Одна из них, самая важная, заключается в следующем.
Мы привыкли думать, что такое выбор. Выбор — это когда мы одну из альтернатив принимаем, а другую отвергаем. Причем чаще всего в обыденном сознании мы предполагаем следующее: выбираем мы лучшее. А следовательно, выбор всегда предваряет некоторая оценка альтернатив. Куда пойти учиться, куда пойти работать, какую интервенцию делать. Например, если я в некоторой мере чувствую несколько чувств внутри себя, желаний, образов — то, что называют феноменами, — а этих феноменов хорошие терапевты осознают несколько десятков в каждую секунду терапии, то из этих нескольких десятков мне нужно выбрать какой-то.
Привычное, как мне кажется, и то, что я слышу довольно часто, понимание выбора заключается в следующем: я сначала оцениваю альтернативы, а потом принимаю решение — так, это лучшее, скажу я. Например, в супервизии можно услышать: «Я сказал об этом, потому что это было важно для развития клиента», — и дальше идет некоторое объяснение этого выбора. На мой взгляд, по существу выбор устроен принципиально иначе. Выбор — это элементарный психический акт. Объяснение вторично.
И если я использую выбор таким образом, что сначала оцениваю альтернативы, а потом задаюсь вопросом: «Я не знаю, мое ли это или клиента», — вот еще один такой прекрасный вопрос, — то, к сожалению, мы отвечаем на него совершенно безумно. Потому что в этот момент мы уже имеем отношение не к первичному опыту происходящего, а ко вторичному, к проигрыванию. И здесь важно, что выбор осуществляется просто потому, что осуществляется. Я выбираю это. И это понятие выбора сродни, оно является продолжением нашего органического процесса. Я просто знаю, что делаю этот выбор сейчас.
И в течение времени, например в супервизии последних нескольких лет, я строю работу на том, чтобы помочь человеку возобновить эту способность выбирать. И тогда вопрос о том, моя ли это патология или клиента, утрачивает свое значение. С течением времени я научаюсь делать выбор без оценки альтернатив. Если хотите, просто вся ситуация контакта подсказывает мне это.
И вот еще одна штука в борьбе с высокомерием. Было такое осознание. Я всегда думал, что выбор делаю я. Я в терапии делаю выбор, какую интервенцию сделать. В жизни своей я делаю выбор тоже разный: на какую тему читать лекцию, с кем дружить, с кем не дружить, куда поехать отдыхать. А то, что я стал замечать в последнее время, говорит об обратном. Мы всегда думали, что мы выбираем нашу жизнь, а мне кажется, что чаще всего наоборот: жизнь выбирает нас.
И очень важная терапия, та модель, которую я предлагаю, основана на том, что не стоит жизни мешать делать этот выбор. Все, что нам нужно, — это быть очень чувствительными к тому, что происходит. Жизнь выбирает нас. И это важная вещь. Я хочу, чтобы меня правильно поняли. Я не призываю к безответственности. Потому что может прозвучать так, будто мы не властны над своей жизнью, поле нас выбирает, и все. Нет.
Переживание — одна очень важная вещь, я забыл о ней упомянуть. В отличие от второго его понимания, переживание предполагает не только приспособление к реальности. Есть события, к которым я приспосабливаюсь. Но первичная реальность не приспособительная, а творческая. Иначе говоря, я создаю реальность ежесекундно в процессе переживания. И терапевт создает клиента каждую секунду терапии. Но масштаб еще важнее: клиент создает нас также каждую секунду терапии.
И в этом смысле нужно понимать, что если я буду чувствительным, если у нас будут открыты глаза и уши... Помните известную фразу Пирогова, когда у него спрашивают: «Как у вас так получается?» Он говорит: «Все очень просто: у меня есть глаза и уши, и я не боюсь». Может быть, именно это он имел в виду, когда произносил эту фразу: что все, что нам важно, все, что нам остается, — это быть максимально чувствительными к тому, что происходит. Чем дольше мы можем замечать, чем больше способны впечатляться, тем больше шансов, что мы дадим этому происходить.
Это очень похоже, если вы замечаете, на текст Лао-цзы, на Дао Дэ Цзин, в том смысле, что все, что нам нужно, — это дать возможность жизни делать нас. В этом смысле ответственность здесь сохраняется самым непосредственным образом. Когда экзистенциалисты, прикрываясь ситуационистским аргументом, говорят: «Вы же говорите о безответственности. Если поле влияет на людей, то вы же, по сути, как подопытные физики, и получается, что мы не можем управлять своей жизнью», — нет. Создавая реальность ежесекундно, мы тем самым создаем поле в той же мере, в какой оно создает нас.
Если вы вспомните классическую формулу Курта Левина, что поведение есть функция личности и окружения, так вот личность и окружение у него также завязаны друг на друга. Личность является производной от окружения, но и наоборот, вместе они определяют поведение. Поэтому похоже, что все равно остановиться придется. Спасибо большое за внимание. Вот и все.
