Ну что же, давайте тогда продолжим. У нас сейчас гештальтерапия. В прошлый раз мы начали говорить о корнях гештальтерапии и, по-моему, уже упомянули, что гештальтерапия теоретически, методологически и практически основывалась на психоанализе — в попытках его ревизии, на теории поля в том виде, в каком она существовала тогда, потому что дальше сами теории поля значительно трансформировались. Сейчас это скорее уже не отдельные теории, а целая парадигма. Также она опиралась на феноменологию, о которой, возможно, поговорим в следующий раз, и на экзистенциализм как философское основание психотерапии.
Ну и в некотором смысле, с какого-то момента, после того как Фриц Перлз оказался в личном, институциональном, профессиональном кризисе после своего кругосветного путешествия и знакомства с концепциями дзен-буддизма и даосизма, с тех пор, наверное, можно говорить и о влиянии дзена. Хотя, думаю, что анархизм как некоторая концепция самим Фрицем Перлзом освоен не был, но по духу он, конечно, был анархистом, хотя никаких упоминаемых ссылок ни на кого из теоретиков анархизма у него нет. Впрочем, с определенной стереотипностью следует заметить, что ссылок на теорию поля у него тоже нет, равно как и вообще мало каких-либо ссылок на кого-либо, в том числе и на имя Курта Левина.
Поэтому эта лекция будет попыткой восстановить один из этих корней. В прошлый раз мы говорили об аналитическом корне, а в этот раз поговорим немного о теории поля, причем о теории поля в понимании Курта Левина. То есть когда мы говорим о том, что основанием гештальтерапии является гештальтпсихология, мы имеем в виду в основном именно это, хотя и не только это.
В начале XX столетия в Европе одной из самых популярных психологических школ была Берлинская школа гештальтпсихологии во главе с Вертгеймером, Кофкой, Кёлером, Гольдштейном. Гольдштейн, помните, одно время был учителем Фрица Перлза, равно как и его жены. Но, похоже, на Лору Перлз Курт Гольдштейн повлиял гораздо больше, конечно. Хотя и Перлз что-то усвоил от Гольдштейна. Основная идея холизма, которая легла в основу гештальттерапии, усвоена именно от него.
Холизм — это некоторая целостность. Идея в том, что человека бессмысленно рассматривать, пытаясь делить его на части. На самом деле идея холизма могла лечь только на феноменологию. Человека следует рассматривать как целостный организм, безотносительно попыток делить его на части. То есть весь контакт, которым я организую контакт, происходит целостным образом: не отдельно сознательным или бессознательным, не отдельно влечениями, прерываниями, а организмом в целом виде. И в этом смысле, когда мы будем говорить о теории целостности, вы убедитесь, что все представляет собой такой целостный конструкт. Это и называется холизмом.
Это была одна из самых популярных школ. Впервые концепция прегнантности была сформулирована именно гештальтпсихологами. Но я хочу сразу обозначить, что слова «гештальтпсихология» и «гештальттерапия» — это две разные школы. Общим у них является только само слово и какие-то базовые вещи, но не парадигмально значимые. Например, слово «фигура» и «фон» было взято из гештальтпсихологии, холизм был взят из гештальтпсихологии. Но в общем радикально на гештальттерапию гештальтпсихология не повлияла. Разве что через выходца из Берлинской школы гештальтпсихологии — Курта Левина, который в 20-х годах создавал свою собственную теорию.
Концепция прегнантности, в двух словах, заключается в следующем: все пространство моего восприятия, в которое может помещаться некоторое количество объектов, делится на два сегмента. Один небольшой — он называется фигурой. Это то, что привлекает наше внимание в настоящий момент, то, что является наиболее важным. Например, я смотрю на Густина. В этом смысле Густин является некоторой фигурой для меня. Все остальное — группа, полотенце, картина — является фоном. Это то, на что я не обращаю внимания в настоящий момент.
Помните знаменитый рисунок: лица и ваза? Можно видеть одновременно либо лица, либо вазу. То есть мы всегда видим что-то одно, фигура всегда одна. Но мы видим ее благодаря фону. Фигура имеет смысл только в окружении фона, у нее общий контур с фоном. И в этом смысле именно фон, и это очень важно, контекст определяет значение фигуры. Это уже завоевание гештальтпсихологов. Именно фон определяет значение фигуры. Это одна из самых важных вещей, которая была взята в гештальттерапию из гештальтпсихологии.
Фигуры постоянно «пляшут» по фону. Через несколько секунд я обращаю внимание на что-то еще. Например, смотрю на Густина, а в этот момент Лариса стала махать веером, и я вдруг обратил внимание на нее. Что произошло? Да, Густин уходит в фон. И динамика фигуры-фона очень лабильна. В этом смысле она может перемещаться довольно быстро. Я могу смотреть в разные места. Если в дверь заходит кто-то еще, например Настя, которая вчера ушла из группы, и тогда я обращаю внимание на нее, все остальное становится фоном. Так же и для вас: если Настя зайдет, то, скорее всего, я уйду в фон, на некоторое время, как, в общем, и лекция.
Гештальтпсихологи в основном занимались исследованиями и формулированием перцептивных законов, законов восприятия. Как восприятие человека связано с потребностями, которые у него есть. Например, это тоже их открытие: человек всегда видит нечто через призму своих потребностей. Если вы голодны и идете по городу, то, скорее всего, справа и слева предательски будут вылезать булочные, кафе и все, что связано с едой. Вы будете идти и замечать именно это. И так далее, в зависимости от нужды. То есть потребность определяет наше восприятие.
Общая концепция называется концепцией прегнантности. Это концепция, которая объясняет всю эту динамику. Но само явление не называется прегнантностью. Прегнантность — это концепция, которая определяет динамику фигуры. Она указывает на то, что поле может быть «беременно» только одной фигурой в данный момент. В следующую минуту это может быть уже по-другому. Это важно усвоить: фигура и фон динамичны. Вы смотрите на вазу, через секунду — на лица, но вазы уже не видно. Потом — опять ваза. Или известные фигуры, где можно увидеть молодую женщину или старую. Или, например, те майки, которые в свое время стали выпускать: Фрейд с голой женщиной на лбу. Можно видеть либо обнаженную женщину с распущенными волосами, либо лицо Фрейда. Но видеть оба образа сразу невозможно. Мы можем довольно быстро менять фокус. Это довольно сложно, потому что непривычно, но вообще можно: Фрейд — женщина, Фрейд — женщина, Фрейд — женщина. Мы всегда это чередуем. Фигура одна, но она важна только на фоне. Если бы одного без другого не было, то ничего не было бы видно.
Мерло-Понти, известный французский экзистенциальный феноменолог, очень красиво про это пишет. Он говорит, что фигура без фона существовать не может по одной простой причине. Например, лист не может существовать отдельно от окружающего пространства, потому что мы воспринимаем лист только благодаря контурам, а они общие с окружающим пространством. Невозможно убрать окружающее пространство, не убрав контуры. А убрав контуры, мы не увидим сам объект. Понимаете? Мы воспринимаем объект только в его отношении к полю.
Теперь перейдем к модели, которая поможет вам чуть-чуть структурировать терапевтическое мышление. На самом деле современная диалоговая модель гештальттерапии основывается на современном понимании теории поля, где уже нет отдельной личности и нет отдельного окружения. Но пока эта более индивидуалистическая схема поможет технологически поставить навыки гештальттерапевта. Потом от этого, конечно, следует отказаться. Эта модель просто ляжет слегка видоизменяющим образом на ваше восприятие.
Итак, личность и окружение. Сфокусируем внимание на личности. Она состоит из двух основных частей. Представьте себе, я когда-то придумал такую метафору, много лет назад, когда преподавал в университете, и, кажется, лучше ничего не придумал. Представьте себе резиновый шар из толстой резины. Вот такой шар. Вокруг — окружение. Внутри него расположен еще один шар. Пространство между ними Курт Левин называет сенсомоторной зоной. Сенсомоторная зона. Мы можем условно подобрать эквивалент, который в гештальттерапии Фриц Перлз и Пол Гудман называют границей контакта. Но это не термин Левина, поэтому здесь используем именно «сенсомоторная зона».
Вторая часть — это внутриличностная область. То есть внутри этого маленького шарика находится много-много-много маленьких резиновых шариков, областей. Условно говоря, эти области разделяются на периферические и центральные. Представили себе картинку? Важно представить картинку, потому что все остальные примеры будут на ней. Большой шар, внутри него еще один шар, а внутри него много-много-много маленьких шариков. Что-то вроде лототрона. Сенсомоторная зона между внешним и внутренним шаром.
Сенсомоторная зона выполняет две основные функции. Первая функция — это осознавание. Другими словами, все, что находится вовне, может поступать вовнутрь только через сенсомоторную зону. И изнутри выходить вовне — тоже только через сенсомоторную зону. На этой границе я осознаю, что происходит со мной. Мы никогда не будем иметь доступа к внутренним личностным областям. Никогда. Поэтому поиск истины в психотерапии бессмысленен. Мы можем видеть лишь проявления, которые происходят на этой сенсомоторной зоне. И они не отражают в полной мере то, что происходит внутри. Они отражают некоторую динамику, проявление этой динамики. Во-первых, там может быть задействовано пятнадцать областей. А во-вторых, мы имеем дело только с их проявлением. То есть правду про человека мы не узнаем никогда. Человек сам ее не знает.
Потому что функция осознавания — это тоже сенсомоторная зона. То есть то, как явления нам даны, так мы их и осознаем. Возможно, что одно и то же событие сегодня и через два года мы осознаем совершенно по-разному. Поэтому правда здесь бессмысленна. Статусом условной правды, если вообще стоит так говорить, обладает исключительно феномен. Это тоже довольно сложная тема, в следующий раз будем говорить об этом. Феномен — это факт сознания. Психическая реальность доступна нам только в феноменах. Феномен может жить полсекунды в контакте, может жить дольше, но он обладает единственным статусом реальности. И к истине это отношения не имеет. Это просто факт сознания.
Хороший терапевт, по крайней мере в рамках специализации по диалоговой модели, я тренирую терапевтов так, чтобы они в конце специализации осознавали хотя бы десять феноменов одновременно. Хороший терапевт осознает пятьдесят-восемьдесят феноменов, например. Обычный терапевт — один-два. «Я чувствую...» — и все. А феноменом является любой факт сознания: я вижу, я к этому отношусь, чувствую, слышу свое тело, замечаю звуки, запахи, делаю выбор, думаю. Это все одновременно происходит. Это довольно сложно.
Основной дефект терапии заключается в том, что у нас выбора не оказывается. Другими словами, один феномен завладевает нами, и тогда мы находимся в клинче. Если же осознаем десяток-другой феноменов, тогда можно говорить о восстановлении свободы. Но это уже пока не будем трогать.
Первая функция сенсомоторной зоны — осознавание. А вторая функция — только посредством этой границы мы контактируем с окружением. То есть только на этой границе мы можем видеть, какой человек, и то — через призму, конечно же. У терапевта все то же самое, как вы понимаете: тоже через призму своей границы. Вот смотрим мы на Юлю. Я смотрю, Кристина смотрит, Наташа смотрит. И феномены, которые нас посещают в этот момент, совершенно разные. Можно даже сесть, взять бумажку, смотреть на Юлю и дать себе десять минут записывать те феномены, которые у нас появляются. Потом бумажки сравнить. Это будут три разных истории. Возможно, они ни в одном феномене вообще не совпадут.
То есть видите, какое богатство терапии происходит. И почему бесполезно обсуждать, кто из нас делает лучшую терапию. Лучшую терапию сделает тот, кто будет более чувствителен к этим феноменам и будет более свободен в выборе. Представьте, какое количество интервенций одновременно доступно терапевту. Хороший терапевт находится в выборе десятков интервенций, которые он может сделать. Плохой терапевт — только одной. Или вообще ни одной.
Только через эту границу человек контактирует с окружающим миром. То есть мы соприкасаемся по касательной. Что такое контакт? Контакт — это когда здесь появляется другой человек. Размер не имеет значения, просто места на схеме не так много. То есть встреча и терапия происходят только в одном участке — вот здесь. В других местах терапии нет. Поэтому если, например, терапия с этим человеком невозможна, если нет контакта, то нет и терапии, нет изменений. Изменения происходят только в контакте. И реальность происходит только здесь.
Предположим, что если нет окружения, нет других людей, эта личность перестает существовать. В каком-то смысле так и есть: она формируется только благодаря тому, что появляется вот здесь, на границе. Личность, если говорить языком традиционной психологии личности, формируется только в процессе контактирования — мамы и ребенка, отца и ребенка, ребенка и окружения. Только здесь начинают формироваться некоторые стабильные представления о себе, о мире, ценности, способы жизни, способы организации контакта, выборы, которые делает человек, и так далее. Только в процессе контактирования с другими.
Если гипотетически изолировать человека, то, конечно, в силу уже сформированных навыков, ценностей, представлений о мире, способов выбора и всего остального он может прожить какое-то время. Но это время все равно ограничено. Если, конечно, вы не буддийский монах, который вот-вот близок к нирване, и освобождение от окружающих людей приведет его к просветлению. Все остальные, скорее всего, через некоторое время сходят с ума. Поэтому обычно самое суровое наказание — это одиночка. То есть тюрьма сама по себе сурова, а если одиночка — то совсем плохо. Фактически люди просто сходят с ума. Они перестают существовать как личность, потому что там все время нужна подпитка.
Некоторые как личность так и не формируются, потому что способ организации контакта был не очень возможным. Например, в чем проблема аутичных детей? В том, что этого пространства контакта как будто не было никогда. Поэтому они никогда не могут сформироваться в привычном для нас смысле. Это не исчерпывается тем, что они не могут сказать «я». Более простая причина в том, что они никогда не могли сказать «ты». Я сейчас немного упрощаю. То есть пока они не видят другого как отдельное от себя существо. А это, как вы теперь видите, естественно для ребенка на самых ранних этапах. В первые дни и месяцы жизни ребенок вообще еще только начинает идентифицировать мать. А к восьми месяцам у него уже появляется тревога приближения других.
Дальше Курт Левин говорит о том, как человек находит в окружающем мире предметы, предназначенные для удовлетворения его потребностей. И здесь важно, какова сама потребность, какова ее модальность и сила. Какая именно это потребность и насколько она сильна. Все предметы и объекты окружения находятся с человеком в определенных отношениях, и эти отношения определяются некоторой силой, силой стремления к ним. Эта сила называется валентностью. Почти как в химии, идея примерно та же. Это вообще очень в духе физической химии. У Левина, в эпоху берлинского периода творчества, была общая идея сделать психологию такой же точной наукой, как физика. Это был его идеал. Он все время стремился к тому, чтобы появилась возможность выражать психологические процессы максимально точно. И, думаю, одни из самых строгих и точных экспериментов в психологии XX века принадлежат именно Курту Левину.
Хотя, как мне кажется, на этом надо было бы сразу обломаться, потому что наш предмет не очень подразумевает такую точность. Даже если брать ту идеологию, о которой я говорил, сам Курт Левин, кстати, об этом не писал в таком виде. Это уже некоторые добавки интерпретаторов. Он-то как раз думал, что все это можно познать, что внутриличностные свойства можно исследовать. Поэтому, если хотите читать чистого Левина, читайте самого Левина.
Так вот, возвращаясь к валентности. Отношения с объектами насыщены некоторой валентностью, то есть силой стремления, связанной с потребностью. У каждого объекта своя валентность, потому что она зависит от того, какова потребность и насколько она выражена. И есть еще третий фактор: насколько сам объект годится для удовлетворения этой потребности. Например, если вы очень голодны и очень хотите есть, но перед вами сорт мяса, который вы не переносите, то, как ни странно, несмотря на то что это вроде бы еда, валентность у него будет крайне низкой. А вот банан, например, может обладать высокой валентностью. Или наоборот: вы терпеть не можете бананы, но очень любите огурцы. То есть даже внутри одной категории, например пищи, разные объекты обладают разной валентностью.
Вы приходите, открываете меню и делаете выбор на основании валентности. На что-то вы смотрите и думаете: «О, хочу», а на что-то — «Нет, не хочу». Где-то сила притяжения больше, где-то меньше. Это зависит от вашего опыта, культуры питания, представлений о пригодности этой пищи, от интроектов и еще от тысяч факторов, которые определяют валентность. Пока о валентности этого достаточно, хотя у меня есть к ней некоторое дополнение, но оно уже не в рамках этой теории. Во-первых, это слишком усложнит, а во-вторых, исказит самого Левина.
Кроме собственно потребностей, Курт Левин говорит еще и о квазипотребностях, то есть о промежуточных потребностях, связанных с основной. Например, если у вас есть сексуальная потребность и молодому человеку очень хочется понравиться девушке. Потребность сильная, и сама девушка обладает очень высокой валентностью. Но молодой человек знает, что для того, чтобы понравиться этой девушке, хорошо бы прийти на свидание не с пустыми руками. И он, например, дарит цветы. Тогда цветы тоже начинают обладать валентностью. Но кроме цветов есть еще, например, колечко, бриллиантик, шоколадка, машина и так далее. Все эти предметы тоже будут обладать некоторой валентностью в зависимости от того, насколько сильна потребность, какова она по содержанию и насколько человек считает, что данный предмет годится для удовлетворения основной потребности, которая и индуцирует контакт.
Причем все это существует в голове у человека. Девушке, например, цветы могут быть совершенно не нужны, она может их вообще не любить. Но в глазах молодого человека, в силу всех этих тысяч факторов — того, как общались папа с мамой, как ведут себя другие мужчины, что он видел в кино, читал в стихах и так далее, — именно цветы кажутся наиболее привлекательным средством. Поэтому сила стремления к цветам как к квазипотребности будет особенно высокой, и валентность у них окажется сильной. А шоколадку или машину он может вообще не замечать как значимые варианты.
Но бывают и конфликты. Проблема буриданова осла как раз в том и заключалась, что вода и стог сена обладают равной валентностью. И вот тогда начинается вся засада: одинаковое стремление и к одному, и ко второму. Он умер. Хотя, конечно, выбор сделать можно. Если движение к двум объектам одинаково, если все факторы уравновешены, то выбор сделать сложнее. Но именно это и есть настоящий выбор. Выбирай, потому что выбирай. Потому что если я просто рассчитываю, что пить хочу больше, чем есть, то это уже не выбор, тут вообще никакого конфликта нет. Выбор появляется только в точке конфликта.
Если я очень хочу пить, а есть хочу меньше, то, скорее всего, я сначала двигаюсь к воде, а потом к еде. Но если валентность одинакова, возникает конфликт. Например, молодая девушка традиционного католического воспитания влюбляется в мужчину и хочет с ним переспать. И в какой-то момент конфликт становится чудовищным. Сила желания уже такова, что может конкурировать с религиозными ценностями ее семьи. Валентности оказываются равными. Она мучается. Именно такие люди, например, приходят в депрессии, причем депрессия может быть совершенно клинической. Понятно, как работает вся эта динамика?
Теперь следующая важная вещь. Мы с вами выбрали пока простой вариант, а сейчас будет сложнее. Вы помните, что все внутриличностные области подразделяются на два типа: центральные и периферические. Периферические — это те, которые имеют общую границу с сенсомоторной зоной, то есть примыкают к внутренней поверхности шара. А центральные — это те, которые общей границы с сенсомоторной зоной не имеют. И здесь важно вспомнить, какова первая функция сенсомоторной зоны. Сознавание. Другими словами, мы осознаем только какие внутриличностные области? Только периферические. Теоретически здоровый организм похож на что-то вроде лототрона: все крутится, и в принципе любая внутриличностная область может оказаться доступной границе контакта, сенсомоторной зоне, сознаванию. Но в реальности это не так.
Как это происходит? Например, у ребенка есть простая потребность в отстаивании своих границ. И вдруг приходят папа с мамой и, например, отбирают у него игрушку, потому что, по их мнению, он делает с ней что-то неподходящее. В этом смысле его граница нарушается. Он пробует скандалить, как-то сопротивляться. Он не скажет словами: «Это моя игрушка, я хочу иметь свое пространство», ребенок так не говорит. Но он будет как-то пытаться оставить свои границы при себе. Я просто беру яркий пример.
Дальше могут формироваться очень причудливые способы организации контакта. Это не обязательно будет что-то прямое. Например, человек может организовывать пространство так, чтобы люди все время оказывались рядом. Такой почти природный мазохизм. Можно подвернуть ногу, что-нибудь себе сломать, тяжело заболеть — и тогда люди всегда рядом. Потребность в контакте становится еще сильнее, симптом усиливается, и получается полная катастрофа. Больше всего страдают именно эти люди. Ладно еще симптом, который отталкивает: пугнул кого-то, и люди разбежались. А теперь представьте симптом, который делает обратное — притягивает. Это как принудительный парадокс, обратный симптом. Он тоже работает. Обычно он формируется исходя из ситуации поля.
Почему жертва насилия возвращается в ситуацию насилия? Кажется, будто это не работает, а на самом деле работает по полной программе, просто отчаянно. Но это и есть тупик. Некоторые жертвы насилия формируют стену между собой и мужчинами вообще. А некоторые, наоборот, виктимизируются в этом месте, провоцируя мужчин на сексуальное насилие снова и снова, даже если некоторые из них этого изначально не хотели. Я хочу, чтобы вы понимали: если это симптом, значит, он может быть устроен как угодно причудливо. Все может быть дико. Ситуация поля сложилась таким образом, что справиться можно было только так.
Например, в той ситуации остались очень сильные чувства. Родители, которые давят границы, в тот же момент предлагают и другую альтернативу: тут же приходят, жалеют, дают кашку, буквально суют ее, даже если не хотел. И с тех пор человек вполне может усвоить именно такой способ удовлетворения потребности: все время провоцировать людей на то, чтобы они были рядом с ним. А какая-то потребность при этом становится еще более яростной. Это и есть динамика. И именно с этой динамикой люди приходят.
Если симптом более или менее удовлетворяет жизнь человека, то за терапией обычно обращаются редко. Обращаются тогда, когда симптом начинает отчаянным образом заменять человеку жизнь. Например, человек хочет любви, а делает все, чтобы его отвергли. И так каждый раз. Тогда он приходит и говорит: «Что за черт?» А дальше, конечно, и терапевта он тоже будет провоцировать на отвержение. Очень хочу любви — может, вы мне ее дадите? Или, например, возникает грустная, желтая, вязкая разрядка, или, наоборот, бурное отреагирование вовне: вдавиться, побить посуду, рыдать, автоматически взрываться в напряженные моменты. Все это вполне годится. А ведь по сути человек просто любовь переделал в нечто иное.
Все маньяки, кстати, любви хотят. Это их главная проблема: такой кривой способ получить любовь. Если вы посмотрите американские фильмы про маньяков, которых, конечно, не так много, как кино показывает, то увидите, что все они заканчиваются примерно одинаково. В конце какой-нибудь полицейский, когда маньяк уже хочет убить последнюю жертву, говорит что-нибудь про его маму — и все, его пробивает. А в этот момент его, конечно, кто-нибудь пристреливает. Все про любовь. Вся большая психиатрия, все отделения для тяжелых, хроников, острых — это про любовь. Это про коллизии любви в нашей жизни. Лучше уж коллизии зловещего, по крайней мере это чревато не такими тяжелыми нарушениями.
Теперь терапевтически. Вы уже, наверное, поняли, что доступ мы имеем только к тому, что проявляется на границе контакта. Вся эта история, которая происходит внутри человека, проявляется именно здесь, в контакте с терапевтом. Если не проявится, то и терапии не будет. Клиент может рассказывать про все, что у него внутри происходит, но на границе контакта в результате эксперимента, интервенции, просто разговора с терапевтом, домашних заданий и жизни должно произойти нечто. Доступ мы получаем через потребность. Но потребность связана с чувством. То есть я спрашиваю: и что ты переживаешь при этом?
Помните, мы вчера говорили: если у человека на входе уже удовольствие, то он, как правило, вряд ли придет. Но если на входе тревога, вина или что-то еще, то именно с этим люди и приходят в терапию. Если человеку прекрасен его симптом, если он от него тащится, он не придет. Если только его не приведут, что бывает крайне редко. В основном идут те, кто мучается: алкоголики, психически больные и так далее. Спрашиваешь: какие чувства у вас с этим? Тревога. Хорошо, движемся дальше, феномен за феноменом. Тревога. Что это за тревога? Сейчас человек расскажет, как он живет на этом фронтире и с чем это связано. Тревога, что моя жизнь рухнет. Тогда я говорю: скажи, пожалуйста, не «моя жизнь рухнет», а что именно происходит? Страх. Хочется как-то ее сохранить. И это, собственно, и делает симптом: пытается контролировать то, что не поддается контролю.
Тогда следующий вопрос: что тебе важно проконтролировать? И мы идем дальше. Человек постепенно понимает, что в его жизни контролю не поддается, в первую очередь, терапевт. И теперь надо как-то жить с этим. Да, мир небезопасен, его невозможно проконтролировать. Как с этим быть? И вдруг на фоне тревоги начинает появляться какое-нибудь другое чувство. Например, благодарность за то, что я не могу контролировать терапевта, а он меня все равно не убил. Благодарность. Интерес. Пусть отношения будут строиться по-другому. И вдруг человек оказывается в пространстве, где говорит терапевту: «Я благодарен за то, что ты меня не убил». А терапевт отвечает: «Я и не собирался тебя убивать». И человек говорит: «А я думал, что ты меня убьешь». Интересно. Расскажи тогда. Или попроси меня: где наши границы, что можно делать, что нельзя? И я начинаю говорить, что можно, а что нельзя. Так мы и возвращаемся к границам.
Я сейчас описал шаги очень крупно. На самом деле, как вы понимаете, шагов гораздо больше, и они могут занять следующие восемь лет терапии. Но если повезет, динамика может быть обращена и на одной сессии. А может и не быть. Это зависит от того, насколько доступны чувства и есть ли попытка переживания каких-то других чувств. Если такая попытка есть, то, скорее всего, здесь будет довольно просто. Если попытки переживания нет, то до тех пор, пока мы вообще станем к этому чувствительны, может пройти само собой года два-три.
И еще один важный тезис. Все это прекрасно, но потребности тоже находятся в динамике. И тут нам понадобится концепция, которую в гештальт-терапии, в «Возбуждении и росте человеческой личности» Перлз и Гудман обозначили как доминанту. Оказывается, потребности тоже выстраиваются в очередь. То есть какая-то из потребностей в настоящий момент является более сильной, более напряженной, чем вся остальная система. Эта потребность называется фигурой. Фигурой в данный момент может быть только одна потребность. Все остальное — фон. И удовлетворяется в настоящий момент только одна потребность.
Представьте, например, что вы уже хотите есть. Скоро пойдем, я обещаю. А я не останавливаюсь и еще восемь часов читаю лекцию. Через какое-то время вы, скорее всего, захотите в туалет. И поверьте, в тот момент, когда вы захотите писать, вы о голоде уже забудете. Мало того что потребность становится сильной, она начинает определять все. Но я вас все равно не отпускаю, и вдруг появляется какая-нибудь другая потребность — например, жажда. То есть мы видим, как одна фигура сменяет другую, и именно это определяет организацию опыта в каждый конкретный момент.
Мне кажется, что наиболее продвинутый теоретик в этой области — Гордон Уилер. Основные постмодернистские идеи поля принадлежат именно ему. Мне кажется, он наиболее крупный теоретик в этом месте. Если хотите, почитайте книгу, переведенную на русский язык. На английском она называлась Beyond Individualism, а у нас вышла под названием «Гештальт-терапия постмодерна». Гордон Уилер. В диалоговой модели гештальт-терапии есть своя концепция поля. Она пока находится в стадии описания, но что-то в статьях уже можно увидеть. Она отличается от всех концепций, которые я сейчас называл. Книга «Гештальт-терапия постмодерна» выходила в издательстве «Смысл» в 2005 году, потом, кажется, переиздавалась. Возможно, это был просто допечатанный тираж того же издания.
Но пару слов об этом «на интерес» не получится. Это действительно сложная теория, со всеми этими матрицами. Я скажу честно: на диалоговую модель гештальт-терапии у меня уходит очень уплотненный материал в семь сессий, и в основном я рассказываю там именно о теории поля. Семь сессий. К концу программы. Людям срывает крышу уже после первой сессии, а к седьмой она только немного восстанавливается. И все равно остается довольно много материала, который еще нужно привносить. По опыту я пробовал делать это в некоторых программах: рассказывал о теории поля в самом начале, и это вызывало у людей безмерную тревогу. А нам нужно сначала сформировать у вас некоторые базовые навыки: цикл контакта, Self. Потому что если я сразу расскажу вам о теории поля, то цикл контакта придется просто выбрасывать.
Поэтому лучше в следующий раз я чуть-чуть расскажу вам феноменологию, и вкрапление про теорию поля будет более уместно. Потому что это действительно теория, которая выходит за пределы индивидуалистического взгляда. Хотя первые попытки современной теории поля были предприняты именно у Курта Левина. Благодаря следующей формуле. Поскольку психология — это наука о поведении, а в то время это особенно подчеркивалось, хотя и сейчас, кстати, психология и наука о поведении почти эквивалентны. Есть, например, ассоциации, которые называются психологическими ассоциациями, а есть ассоциации наук о поведении. Это примерно одно и то же.
Так вот, согласно Курту Левину, поведение есть функция от личности и окружения: behavior is a function of the person and the environment. То, как человек проявляет себя в жизни, зависит от личности и окружения. Но важно, что это не два независимых элемента, которые просто сложили вместе. Большинство понимает этот тезис очень индивидуалистически, а мне кажется, что уже у Левина заложено постмодернистское основание. Он вводит еще один важный термин — жизненное пространство. И это очень важно.
Что такое жизненное пространство? Это то, что мы сейчас зачастую понимаем под словосочетанием «феноменологическое поле». Другими словами, Наташа и я находимся вроде бы среди одних и тех же людей, но жизненное пространство, в котором мы сейчас живем, принципиально разное. Понятно? Мы в контакте, но контакты у нас строятся разные, выборы разные, восприятие разное, опыт разный. Потому что на меня сейчас влияет то, как я живу: мой терапевтический опыт, моя дочь в Минске, мои друзья, отношения, которые у меня с ними складывались. Сейчас я думаю, например, о своей бабушке. А с Наташей в это время тоже происходит что-то свое. И в этом смысле, несмотря на вроде бы одну и ту же реальность, реальность у нас разная.
В некотором смысле это можно назвать «картой мира». Но теоретики феноменологии поля идут еще немного дальше и говорят, что реальность вообще не существует как нечто данное само по себе. Мы постоянно находимся в конструировании реальности, в этом и состоит суть нашей жизни. Если контакта нет, реальность утрачивается совершенно. Личность, другими словами, сама среда является функцией от личности, и личность является функцией от среды. Это взаимная зависимость, внутренняя зависимость другого порядка.
И вот что важно понимать из этой схемы: любой феномен, который появляется в контакте, совершенно бессмысленно приписывать какому-либо одному из феноменологических полей. Другими словами, если в контакте с Августиной появляется какое-то чувство, то это чувство уже не принадлежит ни мне, ни ей. Любой феномен, любое желание. Мы ведь обычно думаем, что желание находится внутри человека. И тут, если двинуться дальше, Левин как будто убивает сам себя. Потому что принято думать так: вот есть у меня внутри потребность, и есть у Августины внутри потребность, и мы вступаем в контакт через призму актуализации этих потребностей. У меня что-то возбудилось внутри, я что-то предъявил Августине, и оно встретилось с ее чем-то.
На самом деле это не так. Внутри меня ничего нет. Ровно так же и меня нет. Меня не существует, пока не появился Августин. Если опираться на феноменологию и теорию поля, я такой, потому что ты есть. Только потому, что появился Августин, у меня сейчас сформировалась эта потребность, которой раньше никогда не было. И она появилась здесь, в контакте. То есть потребность — это феномен поля.
Принято думать, что спрос определяет предложение. Или что это взаимно. Но на самом деле динамика часто происходит иначе. Когда в Японии выпускали первый транзистор, над человеком, который пытался это продвигать, смеялись: извините, игрушки? То есть в этом смысле, пока у вас в руках не было мобильного телефона, вы не знали, что это такое, и у вас не было такой потребности. Пока мужчины и женщины не знали, что такое секс, у них и соответствующая потребность не возникала в том виде, в каком мы ее сейчас понимаем. Если вы никогда не рисовали картину, вы не можете хотеть рисовать картину. Даже больше: если вы никогда не видели картину, вы не можете этого захотеть. Люди, которые никогда не видели одежды, не могут испытывать потребность в одежде. И так далее.
Конечно, все это возникало по ходу эволюции. Но каким образом? Вдруг один человек делает шаг за пределы поля. Почему? Неизвестно. Это до сих пор одна из самых сложных проблем антропологии, психологии, социологии и вообще гуманитарного знания: почему люди вдруг делают открытие. Одна из идей состоит в том, что некоторые оказываются более открытыми. И вдруг человек оказывается открытым полю в том месте, где все остальные закрыты. Почему-то именно ему открывается что-то новое.
Но в некотором смысле такой человек — диктум поля. И, как правило, он одинокий, тотально одинокий. Некоторые умирают одинокими. Ван Гог, например: его картины стали продаваться только после смерти, благодаря жене его брата. Именно жена брата стала продавать картины. А это, вообще-то, на минуточку, огромное наследие: около двухсот картин, пятьсот рисунков, семьсот произведений. И все это стало востребованным только потом. Поэтому черт его знает, почему люди вдруг открываются чему-то новому.
Но основная идея поля заключается в том, что реальность — это только реальность актуальных феноменов, происходящих сейчас. Почему они возникают, никто не знает. И это бессмысленный вопрос — почему. То есть, как видите, эту схему нужно понимать совсем не так, как ее обычно понимают в индивидуалистической психологии.
