Та лекция, которую я хотел вам сейчас прочитать, будет, я полагаю, небольшой и связанной с двумя основными аспектами. Во-первых, это те сложности, которые возникают при нарушении функций Self, при нарушении Self-функционирования. И вторая, тоже небольшая тема, будет связана с концепцией творческого приспособления.
Итак, первое. То, о чем мы вчера говорили: Self — это некоторый процесс, некоторый способ организовать контакт, который реализуется посредством трех его функций: Id, Ego и Personality. Вы помните, в чем заключаются эти функции. Напомню: функция Id отвечает за витальное питание процесса контакта, за то возбуждение, которое возникает в процессе, за энергетику, желания, чувства, которые тратятся на поддержание контакта, за телесные ощущения. Помните, что все возникает из тела, разумеется. Мы узнаем о своих чувствах или о своих желаниях только потому, что у нас в теле что-то происходит. И дальше телесные ощущения каким-то образом интерпретируем и говорим, что это некоторые чувства, например злость. Чувствуя сжатые кулаки, сдавленную диафрагму, переставая дышать, ощущая, как стискиваются зубы, я это называю злостью. Но первоначально я дифференцирую телесные ощущения. Просто чаще всего, когда я уже знаком с чувством злости, я не трачу время на то, чтобы перечислять: у меня вот это, это и это, значит, это злость. Нет, я сразу чувствую злость. Но вообще-то первоначально чувство — это лишь способ обозначить то витальное возбуждение, которое есть в моем теле.
Функция Personality — это функция, которая является поставщиком контакт-образов, представлений, ценностей, убеждений, мировоззрений. Она всегда оперирует образом: образом себя и образом окружающих людей, мира в целом, устройства мира, а также представлениями о том, что в этом мире ценно, за что стоит бороться и так далее. Ну и функция Ego — это функция выбора.
Каким образом Self функционирует оптимально? Тогда, когда все проявляется довольно свободно. То есть когда появляющееся возбуждение может быть дифференцировано, человек вполне может осознавать происходящее с ним, со своими желаниями, со своими чувствами. У него при этом есть некоторые представления и ценности, на которые он опирается, и на основании этого он принимает некоторые решения, делает какие-то выборы. Если это все происходит свободным образом, то, условно говоря, мы можем назвать это некоторым эквивалентом здоровья в гештальт-терапии.
При этом Self — постоянно изменяющийся процесс. Например, когда Перлз и Гудман в своей книге «Возбуждение и рост человеческой личности» пишут о контакте, они говорят, что контакт всегда предполагает новое. Это всегда контакт с чем-то новым. Если нового в процессе взаимодействия в поле не происходит, значит, это не контакт. То есть Self — это всегда изменяющийся процесс. Если процесс не меняется, то, скорее всего, мы имеем дело с тем или иным проявлением, в кавычках, «невроза». Я беру это слово в кавычки, поскольку использую его в самом широком значении.
И здесь, может быть, я как раз скажу несколько слов о концепции творческого приспособления. Собственно, об этом я уже и говорил. В чем суть этой концепции? Творческое приспособление заключается в том, что человек в каждой новой ситуации поля, то есть каждую секунду, минуту — как часто меняется ситуация, не так важно, мы можем делить этот временной отрезок до долей секунды, до минуты, до часа, до дня, — если ситуация поля меняется, если она меняется более или менее значительно, должен поменяться и способ организации контакта в нем.
Если вы одинаково сидите здесь в группе, а через четыре-пять часов будете точно так же сидеть дома, смотреть вот так, и муж с детьми спросят: «Как дела?», — то это значит, что вы не в состоянии приспособиться к новой ситуации. Под каждую новую ситуацию создается новый способ приспособления к ней. Это и называется творческим приспособлением.
У меня двойственное отношение к этой концепции, поскольку в самом названии содержится отсылка сразу и к творческому созданию чего-то нового, и к приспособлению. У меня нет возражений, это прекрасно. Но, как мне кажется, из виду упускается одна из самых важных вещей. Не буду сейчас вдаваться в подробности, как-нибудь поговорим об этом к концу программы более подробно, поскольку это довольно сложная тема. Мне кажется, упускается из виду один простой факт: на самом деле в процессе жизни мы не только приспосабливаемся к ситуации. Упускается принципиально важная вещь — мы создаем ситуацию. То есть в процессе жизни мы не ограничиваемся приспособлением, мы создаем реальность, в которой живем.
И в терапии это важно учитывать. Очень важно учитывать, как я сейчас формирую ситуацию терапии, как я формирую терапевта. Почему терапевт, например, с одним человеком один, а с другим — другой? Основной тезис феноменологической терапии здесь такой: потому что ты есть. Концепция творческого приспособления пока этого не учитывает. Но очень важно знать, как клиент формирует терапевта таким, какой он сейчас, и наоборот — как терапевт формирует клиента таким, какой он сейчас. Важно учитывать, каков мой вклад в этот самый контакт.
Но вернемся к классической концепции творческого приспособления. Очень важно, чтобы от ситуации к ситуации менялись способы организации контакта. В этом смысле функции Self функционируют каждый раз по-разному. Например, если одни ценности актуальны в одной ситуации, то в другой могут быть актуальны другие ценности. Что-то ценно для вас в отношениях с близкими людьми, что-то ценно для вас в отношениях с коллегами. Это могут быть совершенно разные ценности. То же самое с образами. Образы себя в отношениях с близкими людьми одни, образы себя в отношениях с коллегами — другие. Я, например, в профессиональной сфере более устойчивый, чем в личной, или наоборот. То есть каждый раз от ситуации к ситуации Self меняется. Если не меняется, тогда формируется то, что Фриц Перлз обозначал словом «характер» или «невроз».
Как это происходит, какова схема? Для того чтобы поведение человека стало ригидным, нужно вмешательство каких-то специальных сил в поле, как правило связанных с некоторыми кризисами, травматическими событиями либо просто с серией некоторых воздействий на человека. Например, Фриц Перлз и Пол Гудман вводят понятие острой ситуации высокой интенсивности. Что это значит? Это значит: живет человек, ситуации меняются, немного меняется и способ к ним приспособления. А тут вдруг ситуация меняется резко. И основатели терапии вводят для этого специальное название — острая ситуация высокой интенсивности. То есть от человека требуются довольно большие усилия, чтобы изменить способ адаптации под эту ситуацию.
А дальше эта ситуация, например, повторяется во времени и оказывается настолько сильной, что формирует травму. Механизмы травмы слишком сложны, чтобы сейчас в этой лекции о них подробно рассказывать. Но положим, ситуация повторяется из раза в раз. И тогда человек привыкает вести себя одним и тем же образом. Сказали, например, девочке, что девочки так не делают: не плачут, не выражают свою агрессию, нужно маму слушаться, другие люди знают, что тебе правильнее, или просто ты дура. Я к этой ситуации начинаю приспосабливаться.
Дальше жизнь идет, близких людей уже нет, а предыдущая ситуация очень ярко демонстрирует механизм трансформации острой ситуации высокой интенсивности в хроническую ситуацию низкой интенсивности. Что это значит? Это значит, что контекст уже меняется, а способ поведения человека остается прежним. То есть возбуждение вроде бы ниже, поэтому ситуация является низкой интенсивности, а поведение в ней остается, поэтому она хроническая. И благодаря своему поведению я снова могу ретранслировать эту ситуацию раз за разом. Каждый человек, с которым я вступаю в контакт, почему-то говорит мне одни и те же слова, очень похожие, или ведет себя одинаковым образом. «Все мужики козлы», например. И даже если он не был козлом, поверьте, через некоторое время, связавшись с вами, он им станет. Это и называется хронической ситуацией низкой интенсивности. То есть ситуация меняется, а способ контактирования остается прежним. Self замораживается.
Гораздо сложнее все это устроено, если речь идет о близком, дорогом человеке, с которым было не все так однозначно. Психопатология чаще формируется именно в ситуациях амбивалентности. Тогда важно понять, что я имею право и на любовь, и на ярость, и на злобу тоже имею право. Если я злюсь, это не значит, что я перестаю любить. А у таких людей, как правило, все устроено именно так: если я люблю, это как будто значит, что я не должен злиться; если я злюсь, это как будто значит, что я не люблю. Но это существует одновременно. Если дать возможность переживать и то и другое, функции будут восстановлены. И, конечно, функция Ego окажется освобожденной для выбора.
Но может быть и гораздо более сложная ситуация. Например, составляющая опыта может быть вовсе отщеплена. Так происходит в случае тяжелых травм, когда отсекаются любые составляющие аффективной сферы. Человек уже не знает, чего он хочет. Или, скорее, чувствует, что он ничего не хочет. Помните, как тот мой клиент рассказывал, хвастаясь, что он был хорошим ребенком, потому что никогда ничего не хотел. Это страшно. Конечно же, это гораздо более грубое нарушение.
Бывает, что человек просто не знает, что он сейчас чувствует. Например, так часто ведут себя травматики при посттравматическом стрессовом расстройстве, когда их чувствительность к агрессии сильно снижена. У них можно уже на голове прыгать, а они не чувствуют этой агрессии. Потому что если начнут чувствовать, они должны будут встретиться с болью. В этом смысле Id просто парализован. Требуется специальное усилие терапевта для того, чтобы первоначально восстановить чувствительность. Если чувствительность утрачена, о происходящем на многих границах контакта, что типично для довольно многих нарушений восстановления функции Ego, можно забыть. Человек просто сидит, формально с вами присутствует, может разговаривать, но контакта нет.
Я помню, как одна женщина пришла ко мне и пятьдесят минут рассказывала, глядя в пол, о том, что хочет избавиться от аноргазмии. Это продолжалось не только пятьдесят минут, но и на следующей сессии, и еще, и еще. Она не смотрела на меня несколько месяцев. Пока не стала говорить мне о жестоком изнасиловании, которое произошло некоторое время назад, о тех чувствах, которые были с этим связаны, и пока не смогла поднимать голос. Для этого потребовалось очень много времени. Она правда этого не чувствовала и искренне пришла на терапию, чтобы восстановить свою способность к получению оргазма. Но невозможно восстановить чувствительность в одном месте и не восстановить чувствительность в другом. Чувствительность — качество тотальное. Если мы восстанавливаем ее в одном месте, то чаще всего восстанавливаем и в другом.
Но, помогая человеку радоваться, если ваш клиент — травматик, поверьте, крайне редки случаи, когда он начал радоваться, а жуткой боли еще не испытал. Чаще всего будет наоборот: он столкнется с сильными чувствами боли, или стыда, или вины. Способность радоваться придет значительно позже. Это связано с некоторыми механизмами травмы, которые опять же относятся к отдельным темам специализации.
Что еще может быть? Может быть и более простое нарушение, как, например, устроен невроз. Человек вполне может дифференцировать свои переживания, функции дифференцированы, он может чувствовать, осознавать, что с ним происходит. Но в силу того, что у него есть какое-то другое чувство, которое это блокирует, он не может это проявить. Например, чувствует радость и тут же испытывает сильный страх: сейчас порадуется, а вдруг все испортится. Или, чувствуя сексуальное возбуждение, как-то себя останавливает, потому что есть, например, стыд. То есть чувство дифференцировано, все прекрасно, но одно не дает появиться другому.
И наконец, функция Id может быть разрушена в самом ее основании. Пока мы говорили о том, что в традиционной психодинамической психиатрии называется расстройствами невротического и пограничного уровня. Психотические расстройства функционируют, конечно же, по другой схеме. Функция Id просто может быть разрушена. Каким образом это происходит? Например, человек утрачивает контакт с реальностью как с существующей реальностью. Это отдельный клинический вопрос, слишком сложный, чтобы сейчас устраивать на эту тему дискуссию. И человек создает альтернативную Id-реальность.
Здесь, кстати, важно понимать, что Id не принадлежит человеку, так же как и все остальное. А чему принадлежит? Полю, совершенно верно. Поэтому, когда Робин много лет назад приехал в Москву и стал говорить об Id-ситуации, многие стали переглядываться и не понимать. И до сих пор многие думают именно так, что Id — это у этого человека Id. Да ничего подобного. Id принадлежит ситуации. Так вот, этот Id может быть разрушен. И, например, человек, в силу того что ему нужна операция, чтобы продолжать существовать дальше, создает альтернативную реальность. Так люди, например, вполне могут в тридцатиградусный мороз выходить на улицу в плавках, думая, что находятся в Майами и им очень жарко и тепло. Они потеют. В этом смысле создается альтернативная ситуация. То, что традиционно в клинической психиатрии называют утратой тестирования реальности.
Или, например, это может быть некоторая дереализация, когда человек говорит, что то, что происходит, происходит не со мной. То есть он как будто отчуждает Id-функцию. «Это не я. Это не я». В предельном случае это, соответственно, расстройство множественной личности, которое встречается не так уж часто. В отечественной психиатрии много лет назад это называлось парафренией. Когда человек не сам, когда он, например, Наполеон, а субличности обладают статусом личности. Это не те субличности, о которых в психосинтезе говорят: есть такая, такая и такая. Нет, там личность берет всю власть на себя, пусть и на некоторое время. В случае парафрении, может быть, на очень долгое время человек, пока не пропьет курс нейролептиков, так и остается Наполеоном.
Конечно же, это уникальные случаи. Одновременно в республиканской клинической больнице может не находиться вовсе ни одного такого случая. Это редкое явление. Хотя все американское кино эксплуатирует их так, как будто полклиники состоит из людей с расстройством множественности. Но ничего подобного, конечно. Это редкое явление, когда расщепление, лежащее в основе психоза, именно расщепление, если говорить о психодинамике происходящего, вторгается и разрушает человека.
Что еще может быть? А может быть так, что функция Id начинает быть ведомой по отношению к функции Personality. Это примерно то, что происходит в случае паранойи или любой другой сверхценной идеи. В принципе, это еще не обязательно паранойя как таковая, не систематизированный бред, а просто некоторая девиация, относящаяся к какой-то идее. Но механизм уже примерно тот же самый. То есть мои желания, мои чувства, мои реакции начинают обслуживать идею. Если есть идея, например бред ревности или бред чужого происхождения, то человек начинает жить в соответствии с ней. Допустим, вы думаете, что вы внучка английской королевы Елизаветы, и, собственно, ведете себя соответствующим образом. Или, например, у вас эротический бред, и вы убеждены, что в вас влюблен Том Круз. Или руководитель вашей программы, что тоже случается нередко. И тогда все ваши чувства, реакции, вся ваша реальность связаны именно с этим. Любой взгляд Тома Круза во время фильма «Миссия невыполнима 3» вы чувствуете как взгляд, обращенный именно к вам, у вас стучит сердце, и все функции обслуживают эту идею. С экрана он бросает взгляд именно вам.
Функция Id тоже может быть парализована таким образом, что вы начинаете моделировать внешнюю реальность под образовавшуюся сверхценную идею. Например, к бредовому расстройству вполне может присоединиться галлюцинация. Если вы убеждены, что Том Круз влюблен в вас, то вы можете услышать то, чего в реальности не было. Допустим, кто-то при всех сказал: «Пойдем в другую комнату», а вы услышали в этом совершенно особое послание, адресованное только вам. То есть вы слышите то, чего нет в реальности.
Но с Personality здесь все достаточно сложно. Основные проблемы, которые могут возникнуть в психотерапии относительно функции Personality, все же можно назвать. Во-первых, одна из главных сложностей заключается в том, что образы становятся ригидными. Контекст в поле меняется, а образы — нет. То есть это уже другой человек, это уже не мама, это Лена, а образ остается прежним. И, соответственно, способ организации контакта остается прежним. Хроническая ситуация низкой интенсивности во многом базируется именно на образах. Образы как будто прибиваются гвоздиками к картинке поля, поле больше не меняется, и человек совершает одни и те же выборы. Как будто поле фиксировано во времени. И фиксируют его, как правило, именно образы.
Функция Id, по-моему, в жизни любого социально адаптированного человека тоже определяется динамикой образов. В этом смысле функция Personality кажется одной из самых важных функций, и Id ей подчиняется. Но при этом функция Id может трансформировать функцию Personality. Например, в контакте с человеком, который по-прежнему кажется угрожающим, потому что всю жизнь вам встречались угрожающие люди, или с мужчиной, хотя у вас есть образ, что все мужики — козлы, вы вдруг начинаете испытывать чувства, которые с этим образом не вяжутся. И тогда эти чувства начинают разрушать образ. Например, уже давно надо было бы убежать, а я вдруг чувствую какую-то теплоту и нежность к человеку. Странно: он же, по моему представлению, козел. В обычной жизни мы очень быстро это снова выбрасываем. А в терапии терапевт фиксирует этот феномен и говорит: посмотри, что происходит. Он бросает это в зону переживания. Переживание пока отдельно не обсуждаем, но важно, что оно не дает этому феномену убежать. Вдруг появилась теплота, или вдруг появилась страсть, или вдруг возникло сексуальное возбуждение, а оно не очень вяжется с тем, какое у меня есть представление о себе. И так далее.
То есть одна из самых больших сложностей — это ригидность представления. И это, пожалуй, самая распространенная сложность. Вы всегда будете иметь дело с ригидностью образов. Любой невроз будет на этом основываться. Хотя, конечно, бывают и гораздо более тяжелые ситуации. То, что в клинической психодинамической психотерапии Отто Кернберг когда-то обозначил как диффузная идентичность. Это состояние, когда человек просто не знает, кто он, и не знает, какой мир.
Это не аутизм, это пограничное личностное расстройство. Аутист вообще не дифференцирует других людей. Он не может сказать: «Я, меня зовут Вася», и иметь право своим голосом это говорить, а не брать для этого чужой голос. По той простой причине, что он не может сказать «ты», потому что не видит другого человека. Именно по этой причине у него просто нет представления о себе: нет ни меня, ни других. Аутизм — это проблема, которая существует гораздо раньше, чем диффузная идентичность, в том смысле, что это гораздо более грубое нарушение. Именно поэтому важно понимать, что возможности работы с аутистами очень ограничены.
В свое время, когда Бруно Беттельхейм создал ортогеническую школу, это было шоком для профессионального сообщества, потому что это был огромный прогресс в изучении аутизма. Это была целая школа, в которой он занимался развитием таких детей вместе с добровольцами. Но статистика там была примерно такая, чтобы вы понимали масштаб: аутичные дети в 60–70 процентах случаев смогли сами выполнять какие-то простые функции, например мыть полы. И это считалось огромной победой. Были, правда, люди, которые добивались больших успехов, но это единицы. Как правило, опыт очень скромный.
Диффузная идентичность предполагает, что я не могу с достоверностью и некоторой уверенностью сказать, кто я, какой я. Именно по этой причине я чаще всего эти образы заимствую. Я оказываюсь очень зависим от признания извне. Мне говорят: ты хороший, ты красивый, ты умный. Мне этого хватает на несколько минут, секунд или часов, а потом я опять голоден. То есть внутри меня нет представления о том, какой я. Если говорить о динамической составляющей психотерапии, то с точки зрения гештальт-терапии проблема заключается в том, что человек просто в контакте не осознает, какой он. Доступа к некоторым знаниям о себе у него нет, поскольку эти знания еще не сформированы. В контакте они просто не живут.
Поэтому одна из главных задач заключается в том, чтобы через формирование очень длительного, присутствующего, устойчивого контакта у человека появлялись все новые образы о том, какой он. И чтобы эти образы становились все более гибкими. Нужно понимать, что проблемы, связанные с трудностью дифференциации функций Personality, в перспективе терапии очень длительные. Прогресс идет очень медленно и будет скромным. И, конечно же, бывают нарушения уже психотического регистра, когда те самые идеи, о которых я говорю, полностью меняют реальность. Я знаю, что реальность именно такая, и все дальше начинает подстраиваться под эту реальность. Я знаю, что я сын Ивана Грозного, хотя он жил на пятьсот с лишним лет раньше.
Поэтому, когда вы говорите, что прогресс скромный, — в принципе да, прогресс вообще скромный. И это вопрос профессиональной экологии, который стоит обсуждать отдельно. Если у вас есть какие-то нереалистичные ожидания насчет вашего клиента, то это один из путей к выгоранию. Одна из самых трудных для меня сессий в свое время случилась после первой мастерской по диалогу и модели, по образу диалога и модели. Это было лет восемь-десять назад, когда это еще была просто мастерская по терапевтическому контакту. Там был очень простой эксперимент, в котором людям важно было на протяжении нескольких секунд присутствовать в жизни друг друга. Простой телесный эксперимент, такие точечные ситуации присутствия на встрече.
Одну участницу этим просто порвало. Она была буквально убита этим очень простым упражнением. Она попросилась на сессию и начала ее со слов: «Мои клиенты этого никогда не узнают». Этот случай, кстати, будет описан в одном из томов, в пятом. Оказалось, что эта женщина уже несколько лет работала в частной практике. Раньше она работала в клинике врачом-психиатром, а потом ушла из клиники. Частная практика у нее появилась потому, что добрые коллеги стали направлять к ней пациентов. При этом она была начинающим терапевтом. Из психиатрии она ушла со святой идеей, что психиатрия в тупике, что так негуманно относиться к людям нельзя. Она была очень разочарована психиатрией, испугана, зла и ушла. И по контрасту у нее, конечно же, сформировалась спасительная идея, на которую можно было опереться: психотерапия этим людям точно должна помочь, поскольку она более гуманна.
Она стала работать, и ее клиентами стали хронически больные люди. Поскольку идея была в том, что их можно как-то вылечить, поставить на ноги, она довольно быстро обломалась, потому что многие из ее пациентов были тяжело больны. Кто-то — простой формой шизофрении, то есть шизофренией без ремиссий, без нарастания дефекта скачками, а просто с течением времени, когда человек деградирует на глазах. Это одна из самых злокачественных форм. А некоторые были больны прогредиентной формой, когда дефект нарастал от шуба к шубу, а в ремиссии клиент приходил все более психологически разрушенным. И она видела, что люди у нее на глазах умирали. Психологически умирали, а некоторые умирали и буквально, потому что простая форма довольно злокачественная и быстро текущая. Она уже какое-то время вела этих людей сначала в клинике, а потом продолжила заниматься с ними в частной практике. И как раз это упражнение столкнуло ее с чудовищной правдой о собственных ожиданиях и бессилии.
Проблема в том, что если терапевт становится бесчувственным, он перестает быть терапевтом. Хирург может быть бесчувственным и при этом оставаться хорошим, талантливым хирургом, потому что вообще-то он работает руками, а не сердцем. У меня есть друг, врач-онколог. Он оперирует ежедневно, по много операций, по восемь-девять часов в день. И, конечно, он и в жизни стал гораздо более жестким. В отношении со мной, может быть потому, что мы редко видимся, он все еще довольно нежный. А вот в отношениях с дочерью, с женой он как камень. Но при этом он может оставаться прекрасным хирургом и спасать жизни людей. А терапевт так не может. Он в этот момент профессионально дисквалифицирован.
Поэтому мы не можем позволить себе роскошь цинизма — не в том смысле, в каком я иногда использую слово «цинизм» как разоблачение власти всякой морали, а цинизм в смысле бесчувственности. Мы не можем себе этого позволить. Иначе нам нужно уходить из профессии. Именно поэтому мы используем супервизию. Хирурги супервизию не используют — у них, скорее, сто грамм, а то и пятьсот, а то и семьсот. Но, с другой стороны, как говорит статистика, не только психотерапевты находятся в зоне профессионального риска. Мы действительно возглавляем список профессий, связанных с профессиональной деформацией, но впереди нас, ребята, только стоматологи. Я не знаю, по какой причине, но стоматологи лидируют в этом списке. Похоже, дело в том, что они имеют дело с сильнейшей болью, которую нужно игнорировать и продолжать работать. Нужно колоссально расчувствить себя, чтобы работать на фоне исключительно боли человека, видеть, насколько эта боль огромна, и при этом продолжать действовать.
То же касается и психотерапии. Мне кажется, что то, что я думаю о диалоге в феноменологической модели терапии, принципиально освобождено от этих рисков — если эту модель действительно освоить. По той простой причине, что любой феномен, который в другом случае убил бы, выбрасывается в жерло переживания. И в этом смысле, если терапевт соблюдает экологию диалоговой модели, то ее внутренней экологии достаточно, чтобы не сгореть никогда. Потому что мы в терапии не удерживаем что-то усилием воли и боли. Если мы выбираем это удержать, то это не съедает нас, потому что у нас всегда есть выбор об этом говорить и это переживать. Перед принципиальной возможностью переживания сгореть невозможно.
В этом смысле переживание — это единственный инструмент, благодаря которому функционирует поле. Переживание — универсальный механизм, в который может быть ассимилирован любой феномен. Хоть наблюдение убийства тысячи людей, хоть восьмикратное изнасилование в течение одного дня. Любой феномен, появившийся в контакте, может быть пережит только в контакте. То есть что мы делаем? Мы помогаем вернуть то, что сейчас убивает человека, в то место, откуда оно появилось, чтобы там оно начало жить. А о том, что такое переживание, для тех, у кого это не специализация, можно будет отдельно поговорить на какой-нибудь из сессий про контакт — хотя бы штрихами.
