Можно переносить. Но я пытаюсь вспомнить, насколько это все глобально. В аналитическом подходе перенос не столько «переносится», сколько выставляется в представление, становится предметом рассмотрения. Это я помню. И тогда возникает вопрос: а что такое перенос?
Если попробовать записать прямо, то перенос — это когда в актуальной ситуации я воспроизвожу нечто хроническое из прошлых отношений. Как будто я приношу отношения из прошлого в сегодняшний день вместе со всем способом их устройства: с чувствами, которые с ними связаны, с выборами, которые я делаю, с тем, что я знаю о себе и о других людях. Я как будто ношу это с собой в настоящее. И в этом смысле перенос — это еще и идея о том, что можно вернуться в прошлую ситуацию и как-то ее завершить.
Если искать отдаленные сходства, то можно вспомнить раннюю психологию начала XX века и так называемый эффект Зейгарник. Исследования Блюмы Зейгарник и Овсянкиной проводились в школе Курта Левина. Одно из них заключалось в том, что незавершенные действия запоминаются гораздо лучше, чем завершенные. А другое было связано с тем, что гештальт стремится к завершению действия. Эти исследования дополняли друг друга, поскольку оба задания, по сути, задавал Левин. Если честно, многое там принадлежит именно ему. По воспоминаниям самой Зейгарник, он все время приводил пример с официантом: пока официант не принес заказ, его можно спросить с любого столика, что заказал тот или иной человек, и он безошибочно, даже не глядя в записи, скажет, что именно должен принести. Но как только заказ поставлен, а за него рассчитались, тот же самый официант уже не вспомнит и пятой части того, что только что обслуживал.
Левин делал очень похожий эксперимент с карточками и заданиями, которые выполняли испытуемые. Часть заданий людям давали завершить, а часть — нет. Время там было не так важно. Потом, на следующий день или через день-два, испытуемых просили вспомнить, какие задания они выполняли. И они очень хорошо вспоминали именно те задания, которые не завершили, не успели закончить. А завершенные вспоминали гораздо хуже. В этом смысле можно сразу провести аналогию с тем, что незавершенное продолжает удерживать психику, как будто не отпускает ее, потому что есть стремление к завершению.
У Овсянкиной был еще один эксперимент, который почему-то почти неизвестен в психологии. Если исследование Зейгарник касалось того, что незавершенное лучше запоминается, то исследование Овсянкиной касалось того, что человек стремится в действии завершить незавершенные события. И здесь уже очень легко перейти к Фрейду. У него в работе «По ту сторону принципа удовольствия», когда он описывает травматический невроз, появляется идея навязчивого повторения. Как будто существует стремление возвращаться к событию травмы, снова и снова входить в него. Фрейд не особенно разворачивал это как идею завершения, но сам факт стремления вернуться он описывал очень ясно: и ребенку, и взрослому, пережившему травму, как будто важно снова оказаться в той же ситуации.
И тут возникает хороший вопрос: а что, если способ меняется? Потому что проблема переноса, о которой мы сейчас говорим, или то, что в гештальт-подходе называется хронической ситуацией низкой интенсивности, как раз в том и состоит, что человек как будто пытается разрешить ситуацию, но использует для этого одни и те же способы, и поэтому ситуация принципиально не завершается. Например, если вы каждый раз пытаетесь получить любовь от партнера, наезжая на него, и почему-то ее не получаете, и это происходит последние двадцать лет вашей жизни почти каждый день, то вы все время возвращаетесь в одну и ту же ситуацию, используете один и тот же способ и не можете ее завершить.
Что делает анализ? Анализ это интерпретирует. Что делает гештальт-подход? Он это конфронтирует и говорит: послушай, а есть ли у тебя еще какие-то способы? Остановись, прислушайся, что тебе на самом деле важно заметить. И вдруг человек замечает, что действительно нуждается в любви. Тогда возникает вопрос: а есть ли какой-то другой способ это получить? И он говорит: я могу попробовать сказать об этом прямо. И, конечно, голос у него дрожит, ему трудно с этим соприкасаться, возникает сильный стыд или страх, что его отвергнут. И вот с этим мы начинаем работать. Так или иначе, мы фокусируемся на новом опыте, на разрыве старой связи. Мы конфронтируем привычный способ и поддерживаем новый. Любой новый. Мы не знаем заранее, какой способ «хороший». Клиент просто останавливается в автоматизме, а дальше мы поддерживаем точку выбора.
И в этом смысле в гештальт-подходе акцент делается не просто на осознавании как понимании, а на осознавании как способе приобретения нового опыта. Не на том, что я что-то понял, а на том, что я сделал что-то новое. Вот здесь осознавание становится непосредственным. В одном случае акцент на понимании, в другом — на новом опыте. Это и есть радикальная разница.
Контрперенос — это реакция на перенос клиента. То есть, другими словами, терапевт реагирует на перенос клиента своими чувствами. Если упростить максимально, это будет звучать именно так. Например, если клиент видит в вас маму, то вы очень часто начинаете вести себя как мама. Если клиентка видит в терапевте мужа, то она начинает строить с ним отношения так, как строила бы с мужем. Перенос и контрперенос, если их не осознавать, впадают в клинч.
Был довольно долгий период, когда контрперенос в аналитической традиции подвергался критике. Считалось, что он обязательно должен быть интерпретирован, что его нужно сразу нести на супервизию, потому что он мешает аналитической работе. Но потом позиция аналитиков стала мягче. Стало понятно, что контрперенос — это не просто помеха, а еще и важный источник информации о том, что происходит в отношениях с клиентом.
Если вернуться к вопросу о цикле опыта, то когда опыт идет по одному и тому же кругу, он уже не творческий и не приспособляющий. Если мы все время бежим по одной и той же траектории просто потому, что умеем так делать, то здесь творчества нет. Поэтому в гештальт-эксперименте мы развиваем творчество. У человека оно часто очень сильно ограничено: он начинает штамповать одни и те же способы взаимодействия. Да, он создает реальность, мы все всегда создаем реальность, но если мы видим, что он застрял в круге, то мы останавливаем этот круг и развиваем более творческие способы.
Это можно сравнить с довольно известным экспериментальным образом. Если крысу пустить в лабиринт и положить в одном месте кусок сыра, она будет бегать к нему по одному и тому же пути. Потом экспериментатор берет сыр и перекладывает в другую точку лабиринта. Крыса один, два, три раза бежит туда, где сыра уже нет, а потом начинает искать и в конце концов находит новый путь. А вот человек от крысы в этом смысле иногда отличается не в лучшую сторону. Если это не конфронтируется, он может психологически двадцать или тридцать лет делать одно и то же. Всем понятно, что он страдает. Он даже уже многое осознает. Но все равно продолжает бежать по одной и той же линии.
Думаю, это связано в том числе с эволюцией. Непосредственное осознавание желания у нас развито не так хорошо, как автоматизация привычных способов. Конкуренция между ними очень сильная, и автоматизм часто побеждает.
Если еще раз коротко: контрперенос — это реакция терапевта на перенос клиента. Например, если клиент видит в вас маму, то вы очень часто начинаете чувствовать и вести себя так, как будто вам действительно навязывается материнская позиция. И если это не осознавать, перенос и контрперенос сцепляются друг с другом.
Психоанализ исторически развивался в Лондоне, в Берлине, потом очень сильно в Америке, но началось все, конечно, в Германии. Хотя не все направления психотерапии выросли именно оттуда. Например, когнитивная терапия вырастала скорее из когнитивной психологии и с анализом напрямую не связана. Но очень многие терапии действительно появлялись именно в немецком контексте.
Если говорить о юнгианской терапии, то это аналитическая психология. Формально ее уже не совсем назовешь психоанализом, но базовые идеи, конечно, были фрейдистскими. Просто в какой-то момент Юнг, как мне кажется, стал заражаться трансперсональными влияниями, плюс сыграла роль его собственная психическая организация, и так возникла аналитическая психология.
Вообще с диагнозами надо быть очень осторожными. Говорят, например, что у Фрейда были и сильные панические атаки, и генерализованное тревожное расстройство, и депрессивные эпизоды. Но у него же нет диагноза в строгом смысле, и я бы не стала его ставить задним числом. Главное — иметь под рукой МКБ и немного веры, и тогда диагноз можно поставить почти каждому из присутствующих. Это старая шутка, но в ней много правды. Как в том анекдотическом наблюдении: человек почитал справочник и обнаружил у себя все болезни, кроме родильной горячки. Поэтому лучше ничего лишнего не читать без клинического мышления.
Вспомните историю семидесятых годов в Америке, когда было гуманистическое движение, связанное с антипсихиатрией. Одним из важных авторов там был Рональд Лэйнг. У него были прекрасные работы — «Расколотое Я» и другие очень интересные тексты. Это была такая смесь гуманистической психологии, философии и критики психиатрии. И тогда проводили довольно показательный эксперимент. Взяли группу очень опытных психиатров, со стажем, и отправили к ним на комиссию людей. Выборка состояла наполовину из людей с хроническими диагнозами, которых выпустили из клиники, а наполовину — из практически здоровых людей. Не из острого отделения, разумеется, а именно тех, у кого не было яркой психотической продукции, галлюцинаций или грубых нарушений, которые можно заметить сразу.
Психиатрам сообщили, что в выборке соотношение пятьдесят на пятьдесят. И они стали отбирать. В результате процент попадания оказался очень низким, что-то около пятнадцати процентов. Здоровые люди оказывались «шизофрениками», а люди с хроническими диагнозами — «здоровыми». И даже если бы соотношение в выборке было другим, например восемьдесят процентов больных, это не сильно увеличило бы точность. Поэтому диагноз, особенно если опираться только на формальные критерии, можно поставить почти кому угодно.
Достаточно открыть МКБ-10 и посмотреть критерии, например, шизофрении. Там есть набор признаков. По этим признакам нужно поставить диагноз: либо один выраженный и очевидный, либо два менее выраженных. Но если у человека нет грубых нарушений, все становится очень зыбким. Любая враждебность, любая странность, любое необычное поведение может быть истолковано как симптом. Скажут: «Ты проявляешь враждебность» — и вот уже начинается диагностическое мышление.
На этом, собственно, лекция почти закончилась. Дальше это уже были ответы на вопросы. Контакты просто теряются, но не в некоторых частностях, а глубже. Ладно, не буду сейчас в это уходить. Потом, может быть, еще что-нибудь расскажу. Хорошо? Он ведь еще какое-то упражнение сделал.
