В каком-то смысле много времени, полагаю, уйдет только на то, чтобы начать. А начать можно? Посмотрим. Как ты сказал, трудно планировать, потому что динамика группы — своеобразная штука. Планировал одно, получается другое, поэтому лучше ничего не загадывать.
Если говорить совсем в общем, то даже обыватель обычно знает о гештальтерапии примерно следующее: это направление, эта школа ориентирована в большей степени не на то, что человек думает, а на то, что чувствует. Возникает такой диковатый образ гештальта, будто он вообще связан исключительно с чувствами. Иногда складывается впечатление, что гештальтерапия — это место, где о чувствах только и говорят. Осознал, сказал, и стало легче. Причем если относиться к этому как к чему-то вроде «сказал и выплюнул», то чаще всего речь идет о злости. И считается, что если терапевт злой, то ничего хорошего не жди. Такое представление о терапии очень распространено.
Может быть, отчасти это пошло с подачи Фредди Перлза, который в 60-е годы, в этот бумовый период, работал в очень определенном культурном контексте. Представьте, кто к нему в основном мог приехать за десять тысяч километров. В первую очередь люди истерического склада. А у них, как водится, с мамой всегда плохо. И главная задача как будто бы сводилась к тому, чтобы как-то окрикнуть: «Мама, Фредди, ненавижу!» — и все хорошо. Выходили на сессию, осознавали, что они свободны, что у них есть свои желания, говорили о злости — и чао. В этом смысле представление о гештальтерапии, по крайней мере то, с которым я встречаюсь в психологической среде, часто таким и осталось: это место, где выражают свои чувства.
Это, конечно, не так. Мне кажется, что мысли, фантазии, образы, выборы в гештальтерапии играют не меньшую роль, чем чувства. Но и сами чувства в цивилизованной гештальтерапии понимаются немного по-другому. Сейчас я попробую рассказать, как именно.
Во-первых, несколько слов о том, зачем вообще нужны чувства. Почему мы так много в гештальтерапии об этом говорим? Во-первых, чувство — это некоторый сигнал другому о состоянии контакта с этим другим человеком. Например, если кто-то вам наступает на ногу и вы злитесь, тем самым вы сообщаете другому своей злостью о том, что что-то на границе контакта не так. Вы говорите: «Я злюсь, слезь с моей ноги». То есть чувство — это сигнал. Сигнал о том, что что-то не так в контакте. Может быть, я как-то нарушаю чужую границу. Или, например, предаю себя, как в случае стыда. Или мои границы нарушены — тогда может возникнуть злость, гнев или что-то еще. Или боль, например, если граница оказалась настолько нарушена, что я уже отчаялся ее восстановить. Чувство выполняет функцию некоторого сигнала о том, что что-то не так. Или, наоборот, что как раз очень даже так. Например, когда мы испытываем радость, удовольствие или удовлетворение от происходящего.
Вторая вещь, которая часто упускается из виду, особенно если чувство в терапевтическом процессе только отреагируется, то есть почувствовал и сказал, связана с тем, что чувство является маркером потребности, которая за ним стоит. И это гораздо важнее, чем сам разговор о чувствах. Любое чувство, о котором мы говорим в терапии, всегда связано с какой-то потребностью. Будь то боль, стыд, зависть, печаль, гнев, радость, нежность, ярость — все это так или иначе связано с потребностью. Чувство не может возникнуть вне зоны потребности. Почему? Потому что основанием для чувства является некоторое возбуждение, а возбуждение всегда производно от какой-то нужды.
Мне кажется, что чувство появляется как результат сопровождения или остановки процесса удовлетворения потребности. Например, возникло желание, вы его удовлетворяете, и вас останавливают — какой-нибудь фразой, уходом, отвращением, чем угодно. Вам говорят: «Боже, как противно», и вы испытываете стыд. Или вы удовлетворяете потребность, а у вас что-то отбирают, объект этой потребности. Например, игрушку отбирают у ребенка. Почему я говорю про детство? Потому что чувство, конечно, формируется раньше, чем в тридцать лет. Хотя кому-то повезло меньше, и у кого-то это формируется попозже. Тогда появляется гнев. Или обида. То есть чувство всегда либо результат остановки и невозможности удовлетворить потребность, либо — и это часто упускается — результат сопровождения потребности. Например, когда я испытываю удовольствие или нежность от контакта по поводу удовлетворения потребности, или радость, то это тоже связано с потребностью. В любом случае чувство всегда находится в ее зоне.
И это для нас значительно важнее, потому что изменение в контакте связано не просто с разговорами о чувствах, а с тем, какая потребность сейчас, например, остановлена, или какая важная потребность уже удовлетворена. Помощь всегда связана с потребностями, а не только с чувствами. Поэтому если у вас возникает чувство злости, обиды, боли или стыда, то худшее — это, конечно, вообще их не заметить. Но не очень хороший способ — и просто выплюнуть это. Сказать: «Я злюсь на тебя», крикнуть, почувствовать себя здоровым гештальтистом и замолчать после этого. Ну все, я же сказал, что злюсь, это же важно. Или, например, сказать, что я обижен на тебя. Но тем самым, выплюнув это, мы избавляемся от необходимости осознавать, какая именно моя потребность убита в этом месте. И тогда моя потребность по-прежнему не будет удовлетворена.
А если вы понимаете, что злитесь, потому что вам не хватает любви от этого человека, чувствуете разницу? Вы начинаете говорить, что злитесь, и если в этот момент терапевт — значит, терапевт — вас останавливает и говорит: «Ты сейчас злишься. А что с тобой происходит? В чем ты нуждаешься?» Может быть, в этот момент человек нуждается в признании и не получает его. Или в любви и не получает ее. Или, например, он огорчен вашей реакцией и ранен, но не говорит об этом. Вот в этом главная соль терапии. Не в самом чувстве.
Поэтому отреагирование может быть хорошо и даже локально полезно. Если вы скажете свою злость, вам станет легче, гарантированно. Это значительно лучше, чем не осознавать свои чувства или останавливать их. Если вы будете все время их просто отрыгивать, то с вами, в общем, ничего не изменится, но хуже не станет. А если будете удерживать, хуже будет становиться. Поэтому в этом смысле гештальтерапия со времени своего основания все-таки значительно продвинулась дальше, чем просто отреагирование чувств.
И вот третья функция — самая важная. Она связана с тем, что чувство является инструментом переживания. Это довольно сложная штука. Не знаю, удастся ли мне объяснить это в двух словах. Но я довольно часто встречал в терапии, среди знакомых и коллег, что чувства у людей в одних и тех же местах никак не меняются. В одних и тех же местах они злятся. Или в одних и тех же местах обижаются. Или в одних и тех же местах стыдятся. При этом о чувствах они даже говорят, но почему-то с ними ничего не происходит. И кроме этого чувства в этом месте контакта, в схожих ситуациях, не появляется ничего. Это чувство становится каким-то мертвым.
А весь фокус гештальтерапии, по крайней мере диалоговой модели гештальтерапии, связан с тем, чтобы дать возможность жить — в том числе и чувствам. И важно помнить, что гештальт-подход богаче, чем только чувства. Это и телесная реакция, и мысли, и фантазии, и образы, и представление о себе, и представление о мире, и ценности, и мировоззрение, и все остальное. Это все должно жить. Но пока мы берем чувства. Переживание — это и есть процесс жизни всего этого.
Когда этого не происходит, это уже патологический процесс. Как правило, здесь что-то остановлено. Через некоторое время вы замечаете, что человек рассказывает историю про свою боль как будто кому угодно, только не вам. Вы обращаете на это внимание и говорите: «Слушай, а вот ты сейчас кому это говоришь?» Он отвечает: «Как кому? Да просто говорю». Вы спрашиваете: «Ты сейчас одинок?» — «Ну одинок». При этом он говорит: «Мне очень грустно, потому что я одинок. Как будто бы я нахожусь в каком-то отчаянии. У меня много желания, чтобы ты обо мне позаботился, но это невозможно». И тогда можно предложить: «Может, попробуешь рассказать о своей боли мне?»
И он впервые начинает рассказывать о своей боли лично вам. И вдруг она начинает жить. Человек начинает говорить, например, о том, что утратил очень важного для него человека, которого любил. Начинает говорить о любви к этому человеку. Боль как будто чуть-чуть сдвигается в сторону, и он начинает говорить о любви. Дальше, через некоторое время, он начинает говорить о том, что утратил нечто ценное, благодаря чему выживал в жизни: человека, на которого опирался. И после смерти которого не видит смысла в своей жизни. И вдруг сталкивается с сильным отчаянием. Замечаете, уже не столько боль в фокусе, хотя она, конечно, никуда не уходит, не исчезает, и не любовь, а отчаяние.
Дальше вы пребываете в некоторой зоне отчаяния, и выясняется, что человек очень хочет вернуть этого близкого. И понимает, что это невозможно. Но иллюзия сохранить его еще есть. Вы конфронтируете эту иллюзию, потому что он никогда факт смерти по-настоящему не принял, хотя прошло уже пять лет. И после нескольких сессий довольно болезненной терапии вдруг снова появляются сильные чувства боли, а вместе с ними — очень изумляющее самого человека чувство сильного гнева. Как ни странно, этот гнев адресуется умершему отцу, который умирал довольно мучительно, долгое время, и, собственно, ни в чем не виноват. И в этом смысле этот гнев кажется человеку просто убийственным, потому что это невозможно: «Я же его так люблю. Невозможно испытывать к нему гнев». А гнев есть.
В этом процессе я прошу говорить: «Ты имеешь право на все чувства, которые у тебя есть. Мы часто испытываем то, чему не находим рационального объяснения. Ты имеешь на это право. Попробуй поговорить со мной об этой злости». И человек в ярости начинает рассказывать о том, что сильно зол на умершего, потому что тот его бросил, оставил одного с грузом нерешенных проблем, с невозможностью опираться на себя и так далее. Этот гнев продолжается некоторое время, довольно долго. А дальше снова появляется боль и почему-то благодарность.
Такой процесс длится, по-моему, около трех или четырех месяцев. Сон нормализуется, бессонница проходит. Интенсивность боли, разумеется, снижается. Конечно, и в течение следующих года-двух, и на протяжении довольно длительного времени дальше, практически всей жизни, что-то еще будет возвращаться. Годовщины смерти, годовщины разных событий. Первый год — это обычно почти все годовщины. Первый раз познакомились, первый Новый год без отца, первый день рождения без отца и так далее. Таких годовщин может быть сорок. А дальше — день смерти, Деды родительские в начале ноября, дни поминовения предков. Все это вспоминается. Но сама терапия с переменами заняла три месяца. Такая очень огненная терапия, кстати. Женщина, по-моему, осталась в терапии и дальше, продолжала какое-то время.
Вот это и есть сопереживание, которое было блокировано в течение пяти лет, точнее восьми. Психика патологически тоже не всегда справляется с таким. Хотя зачастую в течение года процесс горя проходит сам по себе. Сам по себе проходит, но проходит ли он действительно продуктивно, показывает только опыт. Потому что можно заключить с собой какие-то сделки: не буду это переживать. И более-менее успешно годами это отодвигать в сторону. А иногда патологический процесс приводит сразу, например, к бессоннице, психосоматическим расстройствам. Тогда человек приходит в терапию сразу. Или боль не проходит годами — это тоже ведет людей в терапию.
А иногда можно, собственно, проигнорировать процесс переживания и, в общем, держаться до конца жизни. Более-менее успешно. Держаться можно, только радости как-то меньше, удовольствия меньше, жизни вообще в жизни меньше. Можно перестать жить для себя, начать жить для кого-то другого. Можно потерять смысл. Но может быть и правда совершенно естественный процесс, который проходит в течение года условно бесследно, то есть так же, как и при хорошей терапии.
Как показывает опыт, статистические данные — и мои собственные, и моих коллег, и, конечно, значительно более обширные, чем мои собственные, — примерно таковы: человек, оказавшийся в кризисной ситуации, в 70–80% случаев справляется с ней самостоятельно, без внешней помощи. У всех людей на этой планете есть кризисы. Умирают у всех. А 20–30% требуется специальная помощь. Иногда сразу, а иногда только через год, через годы. Вот это то, что касается процесса переживания.
Теперь о том, что такое чувства и как они появляются. В этом смысле чувство, конечно же, социальный продукт. В отличие от эмоций, которые есть уже у младенца. Первичные эмоции — радость, когда покакал, удовлетворение, когда покушал, плач, гнев, ярость. Ужас, ярость — это тоже до социальных чувств, точнее эмоции. Интерес, любопытство. Комплекс оживления относится примерно к трем месяцам. То есть это то, что появляется вне сильного влияния поля.
А вот социальные чувства, начиная с первых — стыд, зависть, дальше вина и так далее, любовь, нежность и другие, — формируются только благодаря полю. В этом смысле на самом деле все чувства, и досоциальные, и социальные, являются результатом называния. Если радикально сказать, это целиком и полностью результат интроекции. Когда мы говорим, что чувствам надо доверять, что чувства не врут, на самом деле они врут нередко. Почему это происходит? Потому что мы рождаемся без осознания того, что то, что мы испытываем сейчас, — это злость или стыд, например. И вообще то, что называется стыдом, нам неизвестно в первый год-два жизни. По второму году, в лучшем случае, только начинает появляться.
А потом что происходит? Потом происходит процесс удовлетворения какой-то потребности. Все начинается с потребности: мы в чем-то нуждаемся. Что-то происходит помимо нашего участия — кормление матерью, уход за нами. Но и это может нарушаться. Например, когда мать уходит, мы испытываем чувство, которое впоследствии будем дифференцировать как ярость, например, и усиленный ужас, с которым яростью чаще всего справляемся. Или, например, нам что-то нравится, мы возбуждаемся и что-то делаем: мастурбируем в детстве, отламываем голову кукле, танцуем — неважно. И тут приходит мама и говорит: «Как тебе не стыдно». Или: «Да как ты можешь, я же на это всю зарплату потратила». Или просто закрывает глаза и уходит. Реакций много, я назвал три, а на самом деле их сотни. И в этом смысле мое возбуждение останавливается. И появившееся переживание я должен как-то назвать. Мне тут же помогают родители, например, фразой: «Как тебе не стыдно». Или: «Тебе должно быть стыдно». Или еще чем-нибудь. Или, например, это вообще не называют, но мы видим схожее переживание у родителей на лице, и они говорят о стыде. Так у нас появляется слово «стыд».
Или родители вообще про это ничего не знают и не говорят. Тогда стыда у нас как будто бы никогда не появится. А точнее, у нас будет жуткий токсический, просто не обозначенный опыт, который не получил названия и потому не может быть нормально пережит. И вот здесь как раз становится видно, насколько чувство связано не только с внутренней жизнью человека, но и с полем, с тем, как это поле помогает или не помогает ему различать, называть и проживать то, что с ним происходит.
Давайте посмотрим, как это выглядит. Кто будет играть? Бросаться на шею? Мне очень рады меня видеть. Меня — твоя мама. Ты бросаешься мне на шею. У меня спина вылетит полностью. Я замираю. Посмотри на его лицо. Ты тоже можешь посмотреть. Что ты делаешь? Твоя инстинктивная реакция — отходишь. И при этом говорится: «Дочка, ты не должна стыдиться своих чувств». Это разрывает нас. Если это Аня, и ей 28, она может улыбнуться и что-то про себя подумать. Но если это ребенок двух лет, который от меня зависит в полной мере, жизнь которого зависит от меня, его психика расщепляется. Понятно? Это называется даблбайнд, двойная связь.
Здесь не самое главное слово «стыд», его можно вообще убрать. Здесь важнее другое: есть два послания. Одно послание я своим поведением говорю Ане так: если ты будешь говорить о своей любви ко мне и проявлять ее, это меня убьет. Заметили? Второе послание: если ты не будешь говорить о своей любви, это меня тоже убьет. Что бы Аня ни выбрала, она проиграла. Иди сюда — и стой там. В этом смысле у взрослого человека это может вызвать улыбку, но у ребенка вызывает ужас. И этот ужас расщепляет.
И в этом смысле ваш живой опыт — это тоже ведь моя беда. Может быть, я даже не ищу ее в себе, но как-то с этим справляюсь. Скорее всего, у меня тоже было трудное детство. И если у меня нет этого опыта, я не могу его дать. Если этого опыта нет у меня, у тебя этого опыта тоже не будет. Понятно, да? Будем рассчитывать, что такого клинча не произошло. Что это было просто отсутствие опыта, отсутствие способности дифференцировать это чувство. Это то, что дальше будет называться алекситимией. Слово знакомое? Алекситимия.
Алекситимия в этом смысле, как мне кажется, может быть результатом отсутствия раннего научения подобного свойства, отсутствия некоторого опыта. Но может быть и результатом травмы. Так это описывают классики этой концепции, Кристаллы, Джон Генри Кристалл. Они говорят, что это результат травмы. У посттравматиков это проявляется наиболее ярко и очевидно. У вас мог быть опыт, например, любви, но дальше вы оказались в ситуации, где испытали сильную травму в этой области, например столкнулись с сильным отвержением. Но чаще всего и этого недостаточно. Чаще это связано с более тяжелыми травмами, например с отвержением в результате смерти. Для того чтобы не переживать этих чувств, этой сильной боли, нужно отказаться от всего, в том числе и от любви. Понятно почему? Потому что как только я начинаю испытывать любовь, я начинаю испытывать боль.
Это происходит автоматически, инстинктивно. Если я переживаю боль и не останавливаю ее, то появляется что-то еще. Если я не останавливаю любовь, то появляются и те же чувства, которые были у меня связаны с любовью в этой травме. А это все витальное. Это может быть даже не чувство в привычном смысле. Вы смотрели этот классический фильм? Я рекомендую его практически всем студентам кризисных специализаций. «Глаза ангела». Там этот молодой человек, уже не очень молодой, потерявший семью — жену и ребенка — в автомобильной катастрофе, как он думал, по своей вине, хотя там действительно сложная ситуация, фактически убил в себе все живое. Он сменил место жительства, и лицо у него все время выражало одно и то же. Он разговаривал, двигая только двумя-тремя мышцами, все остальное было спазмировано. Это очень точно сыграно актерски.
Есть еще похожий фильм, как вы говорите, очень похожий — «Опустевший город», американский, 2007 года. Там тоже человек потерял семью, погибла целая семья. И он встречается со своим одноклассником в одну ночь. И дальше видно, как он возвращается к жизни через контакт. Но этот контакт совершенно невозможен, потому что каждый раз, когда он видит одноклассника, он возвращается к своей боли. Это происходит даже от впечатлений.
Например, в «Глазах ангела» все началось с трубы. Он ведь был гениальный, талантливый музыкант, играл в клубах, выступал на концертах. Там Дженнифер Лопес, по-моему, да? Полицейская Дженнифер Лопес, которая когда-то вытаскивала его из машины. Он запечатлел ее глаза, грубо говоря, и встретил ее через пять лет. И вот когда он берет трубу и механистично, с тем же самым лицом, начинает играть, вбегает его друг, который узнал его по стилю игры. Он его отталкивает: «Я вас не знаю», — и злобно уходит. Но этот процесс уже стал точкой возврата: он не смог обратно затолкать то, что ему удалось когда-то заморозить. Этот процесс начал манифестироваться, появилась сильная боль. Он пытался справляться с этой болью гневом, злился. В общем, история немного сказочная, но если растянуть ее на три месяца, это могла бы быть вполне реальная терапевтическая работа. Просто в фильме это сжато до недели или двух их отношений.
Эта женщина-полицейская фактически прорабатывает с ним то место, когда заставляет его пойти на кладбище. Но в этом смысле все равно все происходит через восстановление чувствительности. Поэтому очень важно понимать: с одной стороны, чувства появляются как результат опыта, а с другой — как результат называния этого опыта. Понятно? Надо же что-то назвать. Но чтобы назвать, нужно, чтобы этот опыт был. Если у меня не было опыта любви, то называть любовь бесполезно. Если не было опыта гнева, то называть его тоже бесполезно. Это будет как слово в библиотеке: «гнев» — есть такое слово, читал в словаре. А как это живет в теле, тело мое не представляет.
В этом смысле в терапии для таких людей, конечно же, переживание гнева и ярости могло бы быть ресурсным, если бы они смогли это пережить. Но, конечно, не все так просто. Как правило, эти люди не испытывают, например, злость, потому что боятся утратить любовь. Поэтому им нужно иметь возможность злиться, даже иногда впадать в ярость, но при этом не быть отвергнутыми. Если так будет продолжаться какое-то время, то, может быть, и появится опыт, возможность переживать чувство гнева. Хотя первоначально это будет ярость. Но ярость — это все равно симбиотическое чувство, оно все равно привязывает меня, в отличие от гнева.
Если я испытываю ярость, как правило, я как будто говорю другому: не уходи от меня, будь со мной вечно, как ты можешь так со мной поступать. Парадоксально, но глагол «яриться» этимологически отсылает к возбуждению, к пылкой страсти. В этом смысле в ярости не отталкивание людей, а наоборот, притягивание. Это как делает ребенок, который в отчаянии хочет вернуть свою мать. Так же и мы, когда яримся: это часто способ сообщить о том, что нам очень нужна любовь. В отличие от ненависти, которая действительно предназначена для уничтожения, для аннигиляции. И в отличие от гнева, который предназначен для выстраивания границ: я здесь, ты здесь, я замечаю тебя, я уважаю тебя, и я злюсь.
Сложно? Чем ярость отличается от гнева внешне? Как понять, человек ярится или гневается? В контакте, как правило, это довольно легко отличить по ощущениям терапевта. В ярости он тебя не видит. В гневе — видит. В гневе другой воспринимается как отдельный. Почему говорят «слепая ярость»? Потому что в этом состоянии границы не чувствуются. Не отпускают, но не видят. В этом смысле это принципиально разные состояния.
