Ситуация насилия характеризуется двумя основными вещами. Во-первых, нарушается граница человека, точнее, его субъективное представление о личном пространстве. Во-вторых, он совершенно не может это контролировать. Некоторое время, в течение нескольких лет, я работал в психоневрологическом диспансере, тогда, в 90-е годы. Еще была спецкомиссия, которая занималась комплексными судебными исследованиями, психолого-психиатрическими экспертизами. Потом появился госслужебный экспертный институт, в Украине тоже есть такая структура. В 90-е годы тогда не было таких слов. Мы проводили экспертизу, в том числе жертв насилия, сексуального насилия, любого насилия.
По формулировкам следователей их всегда интересовали две вещи. Есть уголовная статья, но для того, чтобы можно было квалифицировать преступление по статье, нужны были два фактора. Точнее, это был один фактор: было ли это действие свободным, добровольным или нет. Для этого всегда задавали один вопрос: осознавала ли жертва характер совершаемых с ней действий? Это первый вопрос. И если ответ на него был отрицательным, автоматически это было насилие. Автоматически действие квалифицировалось как насилие. На второй вопрос можно было уже не отвечать, поскольку он терял смысл. А второй вопрос был такой: могла ли жертва оказывать сопротивление? Этот первый вопрос очень показателен, потому что если жертва не осознавала характер совершаемых с ней действий, то, конечно же, ни о каком сопротивлении речи не шло. Если происходящее находилось за пределами осознавания и не вписывалось в картину мира, то это уже нарушение границ, когда человек оказывается в пространстве, к которому он не готов.
Очень важно понимать, что насилие всегда связано с нарушением границ. Понятно, что чувство боли является ведущим в ситуации насилия, поскольку боль — это то чувство, которым мы вообще маркируем ситуацию нарушения границ. Это результат нарушения границ, а не какое-то побочное следствие. Если есть боль, есть нарушение границ. Причем, конечно же, не обязательно границ тела, если мы говорим о психологическом насилии или о психологическом насилии как составляющей физического насилия. Нас в этом смысле скорее интересует психологическое насилие. Конечно же, физическое насилие всегда этим сопровождается. Но иногда физического насилия нет, а психологическое вполне есть.
Например, когда говорят об инцесте, довольно часто упоминают, что это сексуальное насилие между родственниками. При этом сексуальный абьюз может быть завершенным или незавершенным, то есть с проникновением либо без, и это называется инцестом. Но если мы начинаем присматриваться, то в самом деле сам по себе сексуальный характер этого типа нарушения границы привлекает наше внимание больше, чем остальное. Просто культура это особо табуирует. Потому что на самом деле это не самое страшное. Культура только нагнетает в эту зону сексуализации инцеста больше тревоги, чем в любые другие области. На самом деле, как показывает опыт, феномены, связанные с нарушением границ между родственниками, обнаруживаются в гораздо более широком круге случаев и с гораздо более пагубными последствиями.
В самом общем виде инцест, мне кажется, можно было бы обозначить следующим образом. Я не уверен, что это есть в какой-либо литературе, но мне кажется, это гораздо принципиальнее, чем все остальное. Это когда ребенок оказывается в пространстве, условно говоря, психологическом или информационном пространстве, к усвоению феноменов которого он еще совсем не готов. Его психический аппарат не в состоянии это усвоить. То есть тот опыт, который сейчас получает ребенок, не может быть ассимилирован, потому что уровня психической зрелости для этого недостаточно. Если взрослый бы это ассимилировал, хотя и взрослый не всегда справляется, то ребенок этого сделать не может.
Особенность инцеста заключается еще и в том, что вырваться из этой ситуации трудно, а контролировать ее, по-моему, и вовсе невозможно, причем не только локально, но и на протяжении довольно длительного периода времени. Потому что ребенок вовлечен в отношения с людьми, которые, кроме всего прочего, его, может быть, и любят. Может быть, это вообще самый близкий человек в его жизни, потому что все остальные ему чужие, а именно этот человек — единственный близкий. И более того, он остается близким потом на протяжении всей жизни. Конечно, идеальная картинка была бы такой: есть масса близких людей, у которых можно попросить помощи. И даже если не помощи, то хотя бы есть кто-то, кто способен меня любить и защищать. Это совсем другая ситуация. Но если в это вовлечены близкие люди, а остальные еще и отстранены, то вырваться из этого круга невозможно. И это продолжается довольно долго.
Важно то, что ребенок оказывается в пространстве феноменов, которые его сознание не способно ассимилировать. Его картина мира, представление об этом мире, представление о себе не способны этот опыт никак усвоить. Поэтому он падает камнем в такой психический желудок. То есть травма в основном происходит именно в этом месте: с этим событием никак нельзя обойтись, это переживание не может быть впущено внутрь. А помните главную идею подхода к травме, о которой я говорил в предыдущей дискуссии: травма — это всегда следствие остановленного переживания, не больше и не меньше. Таким образом формируется травма. Если бы человек оказался в состоянии усвоить комплекс феноменов, связанных с этим событием, травмы бы не было. Конечно, взрослый тоже не всегда справляется с подобными событиями, точнее даже редко справляется самостоятельно. Но если есть какие-то ресурсы, то появляется возможность ассимилировать событие.
Поэтому, собственно, когда мать посвящает жизнь своей дочери рассказам о том, что твой отец негодяй, он тебя бросил, это называется инцестом. Причем по последствиям это может быть гораздо более пагубно, чем некоторая форма сексуального абьюза. Потому что в этом смысле девочка оказывается заложницей переживаний своей матери, с которыми та не может никак обойтись. А уж если мама рассказывает об особенностях своей сексуальной жизни, то отягощение двойное, поскольку и к сексуальному опыту ребенок, если это ребенок, конечно, не готов.
Да и вообще не зря так называемая первичная сцена, слышали такой аналитический конструкт, является одним из самых пугающих и распространенных. Обычно это описывают так: ребенок в замочную скважину подсматривает, как занимаются сексом его родители, и это оказывается очень травмирующим. И мы начинаем чесать репу, пытаемся вспомнить, когда же мы подсматривали. Когда я всерьез задал этот вопрос своей подруге-аналитику, она сказала, что на самом деле это всего лишь фантазм, а не описание реальности. Фройд не говорил о том, что каждый человек в детстве когда-то подсмотрел или подслушал, как занимаются сексом его родители, перепугался, подумал, что папа мучает маму, и сбежал. На самом деле это фантазм.
Как ты относишься к тому, что твои родители занимаются сексом? И внутри что-то ёкает. Вот это и есть первичная сцена. Это вообще отношение к тому факту, что ваши родители занимаются сексом. И готовы ли вы были бы сегодня, сколько вам, 25, 35, 39, услышать в деталях рассказ вашей мамы о том, в каких позах играет папа? Вот это первичная сцена. Те переживания, которые сейчас с вами есть, правильно называются первичной сценой. И, конечно же, это называется инцестом. Сейчас этой фантазией я вторгаюсь и моделирую ситуацию, в которой погружаю вас в поле феноменов, к усвоению которых вы просто не готовы. И, как показывает опыт, часто не готовы очень долго. Не то что никогда, конечно, но это трудный процесс.
Наверное, есть люди, которые откровенничают со своими родителями о сексуальных историях, похождениях. Но, как правило, это семьи довольно дезинтегрированные, с поплывшими границами и с нарушенным всем чем угодно, я уж не говорю о ясной коммуникации между поколениями. Все это называется инцестом. Понятно, что такое инцест? И то, что мы говорим, например, о сексуальном абьюзе, — это частный случай того пространства феноменов, которые, возможно, все еще не способны к ассимиляции. То есть все еще не готовы к перевариванию этих феноменов, несмотря на то что возраст уже взял свое, много воды утекло, много времени прошло.
Правда ли это у психической реальности? Да. И поэтому моя задача не в том, чтобы говорить, что это правда в каком-то ином смысле. Я вообще считаю, что никакой иной реальности нет, кроме психической. На самом деле все остальное — это фикция. С точки зрения психотерапии точно фикция. С точки зрения макрополитики, макроэкономики, юриспруденции это, конечно, не пустой звук. Но для меня любая реальность — психическая. Другой я лично за свою жизнь не видел. Все остальное — это отражение вдруг почему-то случившейся психической реальности.
Почему курс евро стал расти, а до этого сильно падал? Это тоже отражение каких-то очередных реальностей. Я как-то разговаривал со своей знакомой, она президент банка в одной из европейских стран. Я ее спросил: как вообще может рухнуть крупный банк с многомиллиардным капиталом? Она говорит: банк может рухнуть только по одной простой причине — кризис доверия. Буквально это значит, что вкладчики придут забирать свои деньги. Ни у одного банка в мире нет денег, чтобы отдать их всем вкладчикам сразу. Это невозможно, это огромные суммы. Иначе банку не было бы смысла этим заниматься. То есть кризис провоцируется тем, что одному что-то стукнуло, он пошел забирать деньги. Другой смотрит — он пошел. Третий, четвертый, пятый, десятый. Все, любой банк ляжет.
Конечно, сейчас банки в основном имеют глобальную структуру, хозяева уже неизвестно кто, через тридцать восемь связей где-то находятся. И весь капитал бросается в ту страну, где кризис. Но и это имеет ограничения. Наиболее крупные банки поэтому и выживают, потому что не все капиталы туда свозят и молятся, чтобы такой кризис не возник в другом регионе, во Франции, например, или еще где-то. Так что реальность только психическая. И так как это терапия, мы просто признаем этот факт. Если, думая о деньгах, о недвижимости, о работе или о войнах, мы не можем признать его в полной мере, то психотерапия это позволяет. У нас другой реальности нет, мы работаем только с этой. Поэтому да, это единственный факт реальности, в котором мы находимся.
Но наша задача — помочь эти феномены сегодня пережить. Поэтому одна из самых важных составляющих работы с травмой насилия заключается, во-первых, в восстановлении чувствительности. И границы здесь имеют особо важную роль. Как правило, эти люди оказываются не очень чувствительны к границам, поскольку в их опыте, в опыте травмы насилия, эти границы размываются. Поэтому очень важно эти границы вернуть вновь. Очень важно, чтобы человек сегодня оказался в состоянии контролировать свои границы, в том числе и в отношениях с вами. И тем самым очень важно первоначально демонстрировать, что вы вполне способны заботиться о своих границах.
Поэтому если вы, подобравшись душевно с клиентом, вместо 50 минут работаете полтора часа, то вроде бы делаете доброе дело, но тем самым даете ему послание, что мир все такой же неконтролируемый, нестабильный и безграничный. Даже если клиент будет вам благодарен за то, что вы уделили ему время, его тревога станет только сильнее, даже если он этого не осознает сразу. В терапии вы это прочувствуете очень быстро. Не нужно даже год ждать, думаю, дело месяцев.
Как же быть, если в острых процессах рамка консультации раздвигается до полутора часов? Любые острые процессы желательно вести так, чтобы, если у вас обычный график и клиенты назначены с интервалом в десять минут, у вас был какой-то промежуток времени, который вы могли бы в случае необходимости задействовать. Хотя, еще раз повторюсь, это скорее исключение, а не правило. На самом деле каждая работа требует столько времени, сколько ей отведено. И даже если люди находятся не в острых ситуациях, вполне 50 минут оказывается достаточно. На моей памяти, по пальцам двух рук за 17 лет практики могу назвать случаи, когда я задерживался с клиентом. Просто не надо думать, что, работая много с ситуациями насилия и острых кризисов, мы делаем людям такое уж добро, если постоянно выходим за рамки. Хотя в острых ситуациях я не возражаю: если у меня есть время, могу чуть больше поработать с клиентом. Главное, чтобы это не стало привычным.
Конечно, если вы работаете с группой людей, например все в остром состоянии, как в случае крушения самолета, точнее не с теми, кто был в крушении, а с родственниками, у которых погибли близкие, и вы начинаете работать, у вас сидит пятнадцать человек, вы просто физически не знаете, сколько на это уйдет времени, потому что процесс может пойти быстрее или медленнее. На это может уйти два-три часа, а может восемь. Разница может быть такой. Я помню, когда мы работали после трагедии на Немиге в Минске, это было, не знаю, в 2002 или 2003 году. На празднике начался дождь, люди рванули в метро. А у нас метро на Немиге — это длинный коридор, один вход в метро и два входа с улицы. Они с двух концов рванули туда. Кто-то под мостом прятался, тот фактически спасся. А кто-то побежал в метро. Сто метров прохода — и все, людей просто раздавили друг друга. Погибли десятки человек. И вот мы буквально со следующего дня проводили группу для родственников тех, кто потерял близких в этой трагедии. Это было неконтролируемо по времени, плюс-минус четыре часа. Но это другой жанр работы. Это не психотерапия, не частная практика, в которой вы встречаетесь с клиентом.
Мне кажется, в рамках частной практики именно сеттинг — это способ обеспечить безопасность клиента. Подчеркиваю: безопасность клиента, не вашу, хотя и вашу тоже. Потому что если у вас будет 90 процентов практики состоять из работы с клиентами в травме и вы будете работать вот так, то от вас мало что останется. Нужны будут какие-то силы.
Итак, сначала восстановить чувствительность. Когда чувствительность человека оказывается восстановленной, мы можем перейти к восстановлению его границ. Если говорить про тот эксперимент, о котором ты спрашиваешь, например: дай возможность сказать то, что у тебя адресуется к этим людям. Для меня вопрос восстановления границ является глобальным. Та ситуация, которую описывает клиент, не является для меня сверхценной. Если я ставлю себе специфическую задачу восстановить границы именно в той ситуации, то я помогаю ему пребывать в галлюцинациях. Той ситуации уже нет, ее уже двадцать лет как нет. Неправда, что я могу помочь ему восстановить границы в той ситуации. Не смогу.
Я рассматриваю способность человека восстанавливать границы в его актуальной ситуации. Если для этого необходимо обращение к образу того человека как к некоторой возможности восстановить чувствительность к своим границам и динамике этих границ в отношениях с образом насильника, то это вполне возможно. Просто важно понимать, что ваша задача шире: помочь восстановить чувствительность человека и способность регулировать границы в отношениях с другими людьми. Как правило, люди, пережившие насилие, именно так и справляются, условно говоря, сделав путь виктимизации. Помните это, да? Как будто они снова и снова воссоздают ситуацию насилия, как будто бы давая себе все новый и новый шанс восстановить границы. Но каждый раз они их совершенно не чувствуют. Поэтому задача заключается в том, чтобы восстановить чувствительность к своим границам не только по отношению к тому насильнику или потенциально возможному насильнику. Это не тренинг в узком смысле. Это работа в отношениях с близкими людьми, с коллегами, с друзьями. Не может быть так, что человек утратил чувствительность к границам и потерял возможность их отстаивать только локально, в той травме, а во всех остальных случаях у него все прекрасно. Такое почти не бывает. Бывает, но это скорее исключительный случай.
Сложность еще и в том, что такие истории не появляются сразу. Она, например, даже рассказывала о нем, когда пришла, но сама история по-настоящему открылась только через полгода. Чтобы вы понимали, это не подарок вам на первую сессию. И, честно говоря, не всегда такой подарок вообще хочется получать. Самое трудное переживание здесь в том, что она описывала отца как человека, который ее очень любил, заботился, водил в цирк, ухаживал за ней, забирал из школы. Ну, был такой небольшой недостаток. Конечно, она страдала. Но больше всего она страдала в другом возрасте: когда ей исполнилось девять лет, он умер. И вот это было для нее действительно трагедией. Не сам факт инцеста был пережит как трагедия, а его смерть.
Дальше мать выходит замуж, появляется отчим. И что происходит дальше? Да, насилие продолжается, причем феноменология происходящего почти идентична. Это тоже человек, который любит, заботится, ухаживает. Мать опять где-то в стороне, а они фактически с отчимом проводят все время вместе. Он ее соблазняет, ласкает, рассказывает всякие анекдоты, показывает порнографию, смотрит на ее реакции, как бы употребляет ее. И это продолжается с девяти до четырнадцати лет. В четырнадцать лет он умирает. То есть представьте себе мир этой девочки, ее модель: любящий мужчина — это тот, кто одновременно заботится, соблазняет, нарушает границы, а потом умирает. И вот с этой моделью она приходит в терапию в двадцать один год, а обрывается наша работа, если я правильно помню, когда ей было около двадцати четырех.
Пришла она с множественными социальными фобиями. Она не может устанавливать отношения с окружающими людьми. Когда видит большую аудиторию, у нее буквально все рушится. Любое приближение другого человека вызывает либо злость и ярость, либо жуткий страх, и она сбегает. Близких друзей у нее нет, о мужчинах в ее жизни я уже не говорю. Есть одна-единственная подруга, с которой у нее чудом сохраняются отношения, и, по сути, только потому, что та вмешивается в историю и помогает ей обратиться за терапией.
Примерно полгода терапия идет без раскрытия главного содержания. А потом, через какое-то время, на самом деле довольно быстрое, в нашем контакте происходит следующее. Я смотрю на нее: она маленькая, невысокого роста, полная, довольно полная, с очень инфантильными, почти младенческими чертами лица. И я начинаю ловить в себе довольно сильное сексуальное желание. Я, конечно, никаких этих историй еще не слышал, ничего об этом не знал вообще. Я только знаю, что по отношению к другим людям она очень отстраненная, и вдруг понимаю, что просто безумно возбуждаюсь. При том что она совершенно не в моем вкусе. И я думаю: что это за психоз такой, откуда это взялось? Пугаюсь, пытаюсь избавиться от этого как от наваждения. Так продолжается несколько месяцев. Я мучаюсь по-настоящему, потому что это для меня загадка. Не в том смысле, что я мучаюсь от сильного желания и очень хочу с ней переспать, а в том, что это все время вторгается в наш контакт.
Причем там одновременно присутствуют две реакции: и соблазнить ее, и заботиться о ней, чуть ли не косички заплетать, говорить, что она умничка, молодец. Меня просто разрывает. И я не нахожу ничего лучше, потому что все-таки ползу в эту работу, как мягко сообщить ей о своих переживаниях в ее адрес. И, конечно, сталкиваюсь с потоком смеси ужаса и ярости. И только тогда всплывают эти истории. Благо, она меня не отвергает. Да и это, как вы понимаете, по ее сценарию было почти невозможно. Потому что за эти полгода я уже стал человеком, который оказался для нее единственным, кто вообще есть в ее жизни.
Она училась в вузе, потом выпустилась, пришла работать школьным психологом. Психологом, конечно, работаешь с людьми, надо как-то общаться. Но среди ее коллег, знакомых, методических объединений я был, по сути, единственным человеком, с кем у нее был хоть какой-то живой контакт. Мать по-прежнему где-то на Дальнем Севере, всю жизнь зарабатывает деньги, работает бухгалтером в каких-то компаниях, все время где-то далеко — Сахалин, Ханты-Мансийск, Сургут, что-то такое, где очень холодно и где я никогда не был. В общем, мать отсутствует, а я оказываюсь единственным значимым человеком рядом.
Дальше она рассказывает мне все эти истории. Подробно динамику терапии я сейчас описывать не буду, это долго. Но важно понимать следующее: в нашем контакте снова разворачивается тот же сценарий. Сценарий, в котором есть сильный стыд, сильное желание быть любимой и сильный страх, что если ее будут любить, то только комплектом, оптом: обязательно и соблазнять тоже. И в этом смысле, как я понимаю сейчас, моя главная задача, которую я тогда еще не мог так сформулировать, но потом сформулировал спустя несколько лет, состояла в том, чтобы создать некоторый опыт. Похоже, это вообще самое важное в терапии насилия, особенно сексуального насилия: создать опыт того, что можно любить и не соблазнять. Что в жизни есть ситуации и есть люди, терапевт в частности, хотя не только терапевт, для которых возможно любить и не соблазнять. Терапевт здесь просто некоторый образец, возможно первый опыт такого рода.
Опыт был трудный, но тем не менее наши отношения начали развиваться. Границы стали восстанавливаться. Очень многое изменилось. У нее появились какие-то друзья, она стала вполне неплохим психологом, у нее появились отношения с мужчиной. Вроде бы все стало складываться прекрасно, если бы не одно «но». Какое? Ожидание моей смерти. Потому что в ее модели это должно было быть неизбежно. Представьте себе девочку, которая похоронила двух близких мужчин в своей жизни. В ее мире по-другому быть не может.
И тут в нашу жизнь вторгается реальность. Я же витеблянин, вы помните. Терапия начиналась в Витебске, но в 2003 году я переехал в Минск. За год до отъезда я начал ее к этому готовить. Я еще не знал точно, что уеду в Минск, но у меня был тяжелый профессиональный кризис, в котором я должен был оказаться либо в Москве, либо в Минске. И там, и там были довольно соблазнительные предложения. Полгода я размышлял, а еще раньше, примерно за год, сказал ей, что такое возможно. И, конечно, весь этот год стал годом кризиса. В первые несколько месяцев после этого у нее случился чудовищный откат. Симптоматика вернулась, отношения с окружающими людьми снова стали такими же сложными.
И тем не менее я должен был уехать. Самые худшие ее ожидания сбывались. Но нужно было оставить хоть какую-то возможность, хоть какую-то иллюзию, которая позволила бы не разрушиться окончательно. Я предложил ей приезжать в Минск. И она так и делала. После трех или четырех лет терапии она приезжала ко мне в Минск примерно раз в месяц, жила там несколько дней и приходила на терапию. Конечно, она была зла, и это был очень важный период. Мне кажется, он ее спас. Это был период, в котором она стала очень сердиться на меня. Она кричала, что я ее бросил, что я такой же мудак, как и те двое, что она никому не нужна и зачем ей вообще заводить отношения, если они всегда заканчиваются трагично. Что появившийся опыт любви для нее просто убийственен.
Так продолжалось какое-то время — несколько месяцев, может быть год. Она приезжала не совсем регулярно, но приезжала. И благодаря этому удалось восстановить какую-то границу между нами, сделать ее для нее чуть более очевидной. На фоне отчаяния от того, что меня придется потерять, она оказалась перед необходимостью выстраивать со мной отношения уже иначе. И, собственно, так наша терапия и закончилась. Она восстановила отношения со своим молодым человеком, вышла замуж. Говорят, у нее есть дети, но я ее с тех пор не видел. Иногда встречал людей, которые ее знали, потому что Витебск город довольно маленький, и это могли быть то ли бывшие мои студенты, то ли бывшие ее коллеги.
Вообще вас будет подталкивать к ретрансляции травматического события в ваших отношениях с клиентом. Даже если не буквально, то по интенциям это будет происходить. И еще одно: если вы будете приближаться к клиенту, а в процессе терапии это неизбежно, я не имею в виду физическое или сексуальное приближение, а психологическое, вы, скорее всего, столкнетесь с сильными формами отыгрывания. Потому что вы будете прикасаться к зоне, где очень много боли. И довольно часто вы можете столкнуться с агрессией, в том числе с собственной агрессией. Это тоже важно понимать. Агрессия адресуется, конечно, не вам как личности, а появляется как новый способ обращения с болью. Вы оказываетесь агрессором по самой своей функции, потому что приближаетесь к месту, которое для клиента небезопасно.
Поэтому очень важно понимать, что та агрессия, которую вы получите от клиента, не имеет к вам сугубо личного отношения. Ну, немножко, конечно, имеет, потому что сейчас она относится именно к вам. Но важно понимать, что это не потому, что ваши отношения терпят крах и не потому, что вас стараются уничтожить, а потому, что так клиент защищается от боли. Если вам помогает так это понимать, хорошо. Иногда это действительно помогает. Хотя, конечно, это не снимает реакции с самого терапевта. Потому что в какой-то момент клиент может буквально послать вас в задницу, а терапевт потом будет с этим жить. И вообще-то вы можете пребывать в поле агрессии месяцами. Это не сегодняшняя реакция на несколько секунд, после которой все прошло. Нет, это может существовать месяцами. Месяцами вы можете быть в этом зависимом положении, причем иногда почти без осознавания. Потому что вы враг. Потому что вы все делаете не так. Потому что вы плохой человек. С этим тоже придется столкнуться.
И еще очень важно, что вы столкнетесь с переживаниями амбивалентности. И здесь главный месседж, который важно послать клиенту, звучит так: ты имеешь право любить этого человека, и это не исключает твоего права злиться. Ты имеешь право злиться, и это не исключает твоего права любить этого человека. Я говорю «злиться» и «любить» просто как пример. Это может быть ненависть и благодарность, привязанность и вина. Потому что бывает и так.
Я рассказывал вам, кажется, ситуацию про клиента, к которому мать относилась не очень хорошо. Она была холодной и довольно насильственной. Не в смысле, что избивала его, а в том смысле, что это была мама, которая везде лезет, все знает, как надо, не дает ему жить и дышать. И потом он в какой-то момент увидел ее обнаженной, и в его модели мира это ее убило. Ему было девять лет. Он говорит: «Я ее увидел и сильно возбудился». Как мог мальчик девяти лет так возбудиться — это уже другой вопрос, возможно, это реконструкция прошлого опыта, появившаяся в терапии. Но в его модели произошло именно так: он возбудился, и это убило мать. А мать умирает от рака. Понятно, что умирала она уже несколько месяцев. Но в модели девятилетнего мальчика именно это стало причиной ее смерти.
Теперь представьте, что он должен переживать по отношению к матери ярость. Он сам говорил, что у него было только два способа отношения к ней. Я спрашиваю: «Какие?» Он отвечает: «Если бы она появилась в этом кабинете, я либо убежал бы, либо изнасиловал бы ее». Представьте степень нарушения у человека, который произносит такой текст. И все это отягощено честным чувством вины. Отец у него алкоголик, причем алкоголик очень пожилой. Мальчику было двадцать два, а папе в тот момент семьдесят. И папа, как напьется, вдруг вспоминает, что у него есть сын. Все время они были не то чтобы совсем отдельно, но сын в основном жил с матерью, а потом последние девять лет — с тетей и бабушкой. И вот появляется отец, который, напившись, начинает его обнимать, целовать, говорить: «Я же все-таки тебя люблю». И тот еще и с очень спутанной идентичностью. В общем, мальчик, конечно, был сам по себе очень тяжело устроен. Поэтому отягощение может быть множественным.
С близкими людьми и так все непросто. А теперь представьте, что там еще случается что-то, связанное с нарушением границ. Вот с этим и приходится иметь дело.
