Сейчас я хотел бы рассказать о некоторых естественных и когнитивных стратегиях обращения с кризисной ситуацией. Когда-то я занимался исследованием кризисов и верил, что наука способна изменить мир. Это был такой период в моей жизни, и оттуда у меня осталась кое-какая информация, которой я хотел бы с вами поделиться.
Начать хочу вот с чего. По статистике, по разным данным, от 70 до 80% людей, оказавшихся в кризисной ситуации, выходят из нее самостоятельно, без всяких последствий. Психотерапевтическая помощь им не нужна. И только оставшимся 20–30% требуется психологическая помощь. Собственно, в фокус нашего внимания, как правило, попадают именно эти люди. Но тогда возникает вопрос: а как вот эти 70–80% сами справляются с ситуацией? Оказывается, у людей есть какие-то совершенно естественные способы переживать кризис. Причем переживать в самом широком смысле, уже не только в смысле диалога в феноменологической модели терапии.
Есть и другие статистические данные, тоже очень разные. Некоторые утверждают следующее: если взять людей, оказавшихся в кризисе, и отправить их на психологическую помощь, то 70–80% справляются с кризисными ситуациями, а остальным все равно требуется что-то еще. И тут можно оптимистично подумать: может быть, терапия и отправляет в кризис. Но, как показывает опыт, это обычно разные люди. Другими словами, вмешательство терапии может как сопровождать и поддерживать человека в переживании кризиса, так и усугублять этот процесс. Иногда человек без терапии справляется гораздо лучше, эффективнее и быстрее, чем с психотерапевтической помощью. Это, кстати, довольно интересный факт.
Еще в 1952 году, когда только начали, грубо говоря, забавляться экспериментами и исследованиями в области эффективности психотерапии, одно из первых исследований было у Айзенка. Оно как раз носило такой характер: что с терапией, что без терапии, жизнь у людей примерно одинаковая. Он там приводил проценты, выделял определенные критерии, по которым оценивалась эффективность жизни после терапии, и сравнивал это с выборкой людей, которые терапию не проходили. В общем, сказать, что терапия очень эффективна, было нельзя. Потом была масса исследований. Были исследования, которые утверждали, что, конечно же, терапия эффективна. В основном именно такие исследования и публикуются. Это была довольно скандальная тема. По этим критериям изменения происходят, диссертации защищаются, модели выдвигаются и так далее. Но, если говорить по факту, это игра критериев. Какой критерий выдвинул, тот и сработал.
Но является ли это хоть каким-нибудь критерием, который действительно определяет качество жизни человека? Как замерить яркость жизни, вкус жизни? Никак. А что тогда является критерием? Является ли избавление от симптомов критерием терапии? Например, если геморрой прошел, а псориаз появился, это эффективная терапия или нет? Добро изобретательно. Эффективная терапия геморроя. Попробуй потом, чтобы этот геморрой разглядеть. Это как у Райкина, помните, про пиджачок: один рукав короче, другой длиннее, все криво. Он стоит и говорит: «Что это такое?» А ему отвечают: «Я отвечаю за пуговицы». К пуговицам претензий нет, еще бы, наверное, не оторвешь. Вот это к вопросу о геморрое. В этом смысле может ли терапия вообще относиться к какому-то отдельному симптому? Ну, бог с ним. Это рассуждение в основном не к теме нашей специализации. В рамках специализации по диалогу о психотерапии этому посвящают несколько отдельных лекций. Тема важная, конечно, но здесь мы затронем скорее другое.
А именно: как вот эти 70–80% людей справляются с кризисными ситуациями самостоятельно? Сам процесс обращения с кризисом — слово «совладание» я очень не люблю, скажу сразу, потому что, на мой взгляд, с кризисом не совладают, а с кризисом живут. Более того, в кризисе на самом деле нет ничего плохого. Даже скажу больше: например, диалоговая модель терапии рассматривается как терапия управляемого кризиса. Буквально по ходу мы создаем кризис. Есть такой миф, над которым я сейчас думаю: будто ты пришел с кризисом, а уходишь без кризиса. Хотя это даже мифом трудно назвать, потому что вы специально пришли на специализацию по кризисам и травмам. Но ладно, оставим это в стороне.
Мне правда кажется, что это миф: ты пришел с кризисом, а уходишь без кризиса. И говорят: ну почему, десять встреч, двадцать, тридцать, сорок — а человек ушел без кризиса. Терапия помогла прожить кризис. Но если взять клинику терапии, на поверку оказывается все совсем по-другому. Мало того что старые кризисы не проходят, так еще и новые появляются. Вы пришли, например, сюда, на специализацию. Саша пока еще этого не понял, но вы пришли. Вы пришли, чтобы пройти специализацию, получить навыки, квалификацию, все прекрасно. Всего ничего, если бы не нужно было столкнуться с тем, что внутри. А оно начинает всплывать, как что-то, что долго лежало на дне. Мне кажется, что одной из интегральных задач психотерапии является инициация кризиса. Не специально, не в смысле: сейчас сформируем кризис. Нет. Но если терапия развивающая — помните, я говорил в прошлый раз, что есть терапия развивающая, а есть поддерживающая, — если это развивающая психотерапия, то она неизбежно основана на кризисе. Вообще психотерапия — это кризис.
И в этом смысле наша задача, я сейчас упрощаю, заключается в том, чтобы формировать кризисы и помогать людям жить с ними. И, конечно, по ходу терапии возникает еще одно убеждение: что нужно как-то очень помогать клиенту. Нет. Все, что нам нужно делать, — это присутствовать в этом процессе. Присутствовать рядом с клиентом, помогая ему переживать те феномены, которые в поле контакта будут появляться. Это все, что нам нужно делать. И чем больше нам удастся отдаться этому естественному, и без того текущему процессу, тем экологичнее будет терапия. Как показывает опыт, эффективная терапия — это та, в которой терапевт не мешает тому, на что человек и так может опереться. Предположим, люди, обратившиеся за психологической помощью в ситуации кризиса, опираются как раз на эти особенности, в том числе и на те, которые я сейчас буду озвучивать.
Итак, я возвращаюсь к этому слову, которое не люблю. Давайте скажем так: способы обращения с кризисами разворачиваются вокруг трех основных тем. Первая тема — это то, что условно можно назвать приписыванием значения. Для тех, кто не знаком с психологией личности, я буду делать некоторые отсылки, потому что не все имеют базовое психологическое образование, а те, кто имеет, тоже, думаю, знакомы не со всеми теориями.
Кто знаком с теорией каузальной атрибуции? Основная суть применительно к кризисам заключается в следующем: человек, оказываясь в ситуации кризиса, автоматически приписывает причину этого события, вернее, не самому кризису, а какому-либо событию, явлению, жизненной ситуации, то есть дает этому какое-то объяснение. И делает это вне зависимости от воли. Этот процесс автоматизирован, он происходит сам по себе. И это значение, условно говоря, может быть присвоено либо факторам внешней среды, либо внутренним факторам. То есть это в каком-то смысле про вопрос «кто виноват?» Да, что-то в этом роде.
Здесь важно вспомнить теорию выученной беспомощности Мартина Селигмана. Селигман говорит о том, что беспомощность — это качество, которому можно выучиться и которому люди действительно выучиваются. Этот тезис основывался на его исследованиях и множестве серий экспериментов. Одно из исследований было построено следующим образом: он экспериментировал с крысами. Крысы были распределены по трем клеткам, и каждая группа помещалась в разные экспериментальные условия.
Крысы в первой клетке имели две педальки. Нажимали на одну — к ним приезжала еда: кормушка открывалась, зернышко, сырок, все едят. Нажимали на другую — их било током, потому что пол был под напряжением. Очень скоро крысы научались контролировать это событие. Ошибки были, но именно эти ошибки держали их в тонусе. Они почти никогда не ошибались, а если ошибались, то быстро учились.
Крысы во второй клетке имели те же две педальки. Нажимают на одну — открывается кормушка, появляется еда. Нажимают на другую — тоже открывается кормушка, появляется еда. Куда ни нажми — кругом еда. Рай, действительно рай. Очень скоро крысы в этой клетке лениво хлопали по педальке, ели и большую часть времени валялись кверху пузом. А крысы из первой клетки были в тонусе, живчики: им нужно было помнить, что там есть напряжение.
Крысы в третьей клетке нажимали одну педальку — их било током. Нажимали другую — их тоже било током. Им было все равно, куда нажимать: их все равно било током. Очень скоро крысы из этой клетки, то есть те, которые не имели возможности контролировать события, ложились на дно клетки и тихонько лежали, не предпринимая больше никаких попыток.
Дальше этих крыс помещали в ситуацию, где их инфицировали, и события развивались следующим образом: крысы начинали умирать. Кто умирал первым? Не просто те, которые лежали, а именно те, которые не имели возможности контролировать события. У вторых такой необходимости просто не было, у них эта тема вообще не разворачивалась в активности. А вот у третьих надобность такая была, но контролировать они не могли. И они очень быстро умирали. Вторыми, как правило, умирали крысы из второй клетки, те самые обожравшиеся. И только крысы из первой клетки были очень матерыми и сохраняли свою живучесть довольно долго.
Потом Селигман перенес, точнее, экстраполировал результаты этих экспериментов на людей. Дальше проводились некоторые эксперименты уже не с клетками. Вообще была целая эпоха в американской социальной психологии, когда в эту область пошли довольно крупные финансовые вливания. Эксперименты Зимбардо, Аша, Милгрэма — это как раз то время. Крупные социальные эксперименты на конформизм, на договоренность, на возможность договариваться в обществе, на правильное ролевое распределение. Все помните фильм «Эксперимент»? Да, это по мотивам реального эксперимента, довольно известного.
Так вот, в кризисной ситуации довольно важно восстановить свою способность контролировать себя и события. Это как в истории про двух лягушек, которых бросили в молоко: одна тонет сразу, а другая начинает бить лапками, бьет, бьет, бьет, не останавливается, пока не собьет масло. То есть у нее есть некоторое базовое ощущение, что даже если она не знает химических процессов и не знает, что из молока может получиться масло, она все равно сможет выжить. Некоторое базовое, телесное, сердечное, в ощущениях, в кончиках пальцев чувство: я могу это сделать.
Это не значит, что человек знает, как именно ему проконтролировать свою жизнь. Когда мы говорим о контроле, речь не об этом. Это некоторое ощущение внутри своей сути, что мир поддается контролю, что в общем я могу с ним справиться, что он поддается моему влиянию. И в этом смысле одна из самых главных тем всех терапий кризиса — поддержать человека в этом базовом ощущении возможности контролировать события. Например, это один из самых важных аспектов терапии суицидоопасного кризиса. Это та переломная точка, от которой зависит, совершает ли человек суицидальные действия разной природы или выходит на линию переживания, адаптации, приспособления к тому конфликту, разрешения того конфликта, который лежит в основе. Поэтому этот фактор очень важен, и его следовало бы учитывать.
И третья тема, вокруг которой разворачиваются события в кризисе, — это восстановление образа. Помните, когда я говорил об образах? В первую очередь — образа себя. В терапии травмы довольно важно помочь клиенту восстановить свой образ себя. Не просто восстановить прежний — возможно, это уже невозможно, — но помочь ему сформировать некий стабильный образ, на который он может опираться. Потому что прежний образ разрушен. И вся сложность заключается в следующем: почему формируется травма? Потому что человек отчаянным образом пытается справиться с кризисом, никак не изменив образ себя, пытаясь либо сохранить его любой ценой, либо, наоборот, разрушить до основания.
Помните пример: «я человек сильный, всемогущий, могу все контролировать», а потом оказывается ситуация, в которой этот образ должен быть разрушен. Тогда задача заключается в том, чтобы поддержать динамику образа: я сейчас другой, но пока не знаю какой. В этом и состоит движение.
Когда я проводил собственное исследование о том, как молодые бойцы переживают кризис, связанный с резким изменением условий жизни, это было очень наглядно. Жили-жили дома, мама рядом, и вдруг — бац — попали в армию, а там все по-другому. Иногда очень по-другому. Интересная динамика была связана уже не столько с академической психологией, сколько с бытовой самооценкой и уровнем притязаний. Там динамика была наиболее радикальная.
Если кто-то из вас знает методику Дембо—Рубинштейн, то там человек отмечает на шкале, условно в десятибалльной системе, насколько у него развиты те или иные качества: ум, сила, воля, здоровье и так далее. Он ставит черточку. Не так важно, два это, три или десять. Главное, что у человека есть некоторый образ этого качества и, конечно, представление о себе. А второй черточкой, в одной из модификаций методики, он отмечает, каким бы он хотел быть. И, по свидетельству авторов этой модификации, уровень разрыва между самооценкой и уровнем притязаний как раз и определяет уровень внутреннего напряжения. Если этот разрыв очень велик, тем выше тревога. Например: я тупой, но хочу быть очень-очень умным. Я очень слабенький, а хочу быть очень сильным. Редко бывает наоборот. И как раз степень этого разрыва определяет уровень той тревоги, которую этот разрыв обеспечивает, то, что авторы называют уровнем невротизации.
Что происходило с бойцами? Это был некоторый лонгитюд. Первый срез показывал, что разрыв между самооценкой и уровнем притязаний был не очень большой. Дальше начиналась их жизнь в армии, и спустя некоторое время проводился второй замер, по-моему, через месяц или полтора, точно не помню. И происходило очень интересное: у многих этот разрыв сильно увеличивался. За счет чего? За счет того, что старый образ себя уже не работал. Самооценка довольно резко падала, в то время как уровень притязаний почему-то оставался довольно высоким.
Здесь уже можно вспомнить теорию когнитивного диссонанса Леона Фестингера. В чем заключается суть этой теории? Весь наш опыт организован посредством некоторых когнитивных элементов, то есть элементов знания, грубо говоря, нашими словами — феноменов. Фестингер делает опору именно на когнитивные элементы, хотя его понимание когнитивного довольно широкое. Поэтому вполне можно сказать, что это те феномены, о которых мы уже говорили раньше. Эти феномены, эти когнитивные элементы, могут вступать друг с другом в разные типы отношений.
Во-первых, они могут быть консонантными, то есть соответствующими друг другу. Например, вы считаете себя талантливым человеком. Потом вы начали работать в тройке, вас выбрали терапевтом, вы вышли, хорошо поработали, и вас похвалили. Эта похвала вступает в отношение с тем, что вы знаете про себя, и это называется консонансом. Все соответствует друг другу прекрасно. Человек чувствует поддержку своему образу, и места для кризиса здесь совершенно нет.
Во-вторых, отношения могут быть иррелевантными. Это когда элементы никак друг другу не соответствуют. Например, вы по-прежнему считаете себя талантливым человеком, талантливым студентом, слушателем программы специализации. Вас выбирают терапевтом, и вы слышите от клиента, например, что у него дома тараканы. Или что погодка сегодня хорошая. Эти элементы никак не соотносятся с вашим представлением о себе. Они тоже кризиса не вызывают.
И, наконец, то, что нас интересует в большей степени, — это когнитивный диссонанс. Это когда элементы вступают друг с другом в столкновение. То есть вы садитесь работать, считаете себя способным, талантливым, а вам клиент говорит, условно, что вы полное ничтожество, что вы вообще непонятно где учились. Это, конечно, аналогия, но смысл ясен. Дальше группа что-то говорит, тренер что-то говорит, и вот эти элементы вступают в отношение диссонанса. Именно диссонанс и порождает кризис. С точки зрения Фестингера, именно диссонанс лежит в основе кризиса. Всегда запомните: в основе кризиса лежит некоторое столкновение каких-то феноменов. Если бы этого столкновения не было, не было бы и кризиса. Вы думали, что ваш муж верный, приходите домой, а он в постели с любовницей. Это диссонанс. Тот эмоциональный пакет, который мы получаем и обозначаем словом «кризис», всегда инициирован некоторыми феноменами, то есть знаниями, фактами сознания, которые на нас влияют. Так мы и начинаем переживать кризис.
Что, по Фестингеру, можно сделать с этой ситуацией? Как можно уменьшить диссонанс или вообще от него избавиться? Он говорит, что есть три способа. Первый способ заключается в том, что мы можем изменить один или несколько элементов диссонантных отношений. Например, если у вас был некоторый идеальный образ себя: я супертерапевт, я должен все уметь. Вы выходите работать, а вам говорят: здесь не понравилось это, здесь не понравилось то, здесь не понравилось вот это. В зависимости от того, как организована ситуация в группе и какова культура группы, это может звучать мягче или жестче, но смысл один. Что делает человек, переживая кризис? Он начинает трансформировать один из этих элементов.
Здесь возможно разное. Можно, например, амнезировать то, что сказали другие люди, просто удалить эту информацию. А можно изменить образ себя. Сказать: да, наверное, я правда не совершенен. В первом случае диссонанс снимается, кризис проходит, но только до следующего подобного момента. Человек все еще остается колоссом на глиняных ногах. Каждый раз, когда ему снова говорят что-то подобное, он снова испытывает стыд. Так и живет токсический стыд — из ситуации в ситуацию. Поскольку человек создал некоторый образ собственной грандиозности, соответствовать ему очень трудно, и часто все заканчивается депрессией. Если же у человека прекрасно развито отрицание, то он, конечно, с кризисом справляется очень быстро, но кризисы при этом возникают часто. Гораздо перспективнее для развития пересматривать образ себя.
В этом смысле можно вспомнить пример со здоровым мужиком, которого избили подростки. Ему пришлось трансформировать и образ себя, и образ мира, потому что диссонанс был связан с обоими этими образами. Его образ себя изменился: он уже не всемогущий человек, который все может контролировать, но при этом его сила все-таки имеет значение, и в своей жизни он что-то контролировать может. Например, он может не встречаться с мрачными типами, которые идут ему навстречу. И мир оказывается не безоблачным, а довольно угрожающим, но все же таким, с которым можно как-то обходиться. Меняются образы — диссонанс проходит. Если говорить языком того исследования, которое я приводил раньше, там можно сказать, что разрыв уменьшается. Здесь отношения скорее качественные, чем количественные, поэтому в цифрах это не описать, но можно сказать так: это становится не так болезненно.
Когда меня спрашивают, входит ли в первый способ и амнезирование, и изменение образа себя, ответ такой: да, это все первый способ. Я могу изменить либо один элемент, либо другой. В данном случае вы можете изменить образ себя как терапевта, либо удалить ту ненужную информацию, которую получили о том, что вы не очень хороший терапевт. Это все один и тот же способ: меняются один или несколько элементов диссонантных отношений.
Второй способ — ввести в диссонантные отношения еще один или несколько дополнительных элементов. Это очень красивый механизм. Например, один мой коллега проводил исследование в онкологической клинике. Там были интересные результаты. Оказалось, что когда собиралась группа женщин, у которых была ампутирована грудь в результате рака молочной железы, и в эту же группу попадали женщины, которым только предстояла операция, то происходил очень важный эффект. Те, кому операция только предстояла и кто находился в кризисе из-за онкологии, адаптировались в этой группе гораздо лучше, чем вне этого пространства. Почему? Потому что они видели женщин, у которых ситуация была не легче, а в каком-то смысле тяжелее, и которые с этим живут.
Это одна из самых важных вещей, лежащих в основе групповой терапии. Эффект зрительского места: человек адаптируется и начинает развиваться, когда замечает, что у других события были такие же или хуже, а справились они не так же или лучше. Формулировка может звучать по-разному, но принцип следующий: ничто так не радует, как неудача другого. Как бы цинично это ни звучало, это действительно одна из важных вещей в терапии. Очень поддерживает то, что у другого тоже плохо, а иногда даже хуже. Конечно, я описываю лишь схему, но сам механизм именно такой.
Например, применительно к суицидальному поведению, если вы откроете учебники, то обнаружите там, что одна из основных задач психологической помощи в суицидоопасном кризисе — снять уникальность ситуации. Проблема в том, что терапевты могут обречь человека, если начинают следовать этой рекомендации слишком прямолинейно, в том случае, когда человек действительно воспринимает свою ситуацию как уникальную. Но сама идея понятна: появление дополнительных когнитивных элементов может ослабить диссонанс.
Отсюда же понятен и культурный пример, который в советское время был очень важен. Человек отмахивается от примера другого и говорит: «Но у него ведь одна нога, а у меня две, что тут сравнивать». И политрук в ту эпоху отвечает ему фразой, на которой выросла вся советская молодежь: «Но вы же советский человек». Таким образом появляются новые когнитивные элементы. Есть некоторый прецедент, есть образец, есть герой, который уже это сделал. То же самое происходит, когда в сложной ситуации человек смотрит исторический фильм, вспоминает о мессии, о пророке, о каком-то герое: вот был когда-то человек, который уже это делал, уже объединял Францию или Англию под своими знаменами. Значит, это возможно. Сам текст культуры начинает говорить человеку: это возможно.
Именно так работает история Маресьева. В книге он называется Мересьевым, там изменена одна буква, хотя это реальный герой. Ему делают протезы, и он начинает упорно заниматься. В итоге он не просто начинает ходить, он начинает танцевать. Его не хотят выпускать, но он доказывает комиссии, что может вернуться. Вплоть до того, что танцует перед ними «Яблочко». Они в шоке смотрят его бумаги, а там написано, что у него нет ног. Думают, ошибка, что ли. Но ошибки нет. Они хотят ему отказать, а он, чтобы доказать, что может, начинает танцевать. И его отправляют летать — не на истребителях, конечно, но на «кукурузниках» он начинает летать. Так восстанавливается его способность. Это реальная история. В фокус внимания человека попадают новые элементы, способные нивелировать диссонанс.
Поэтому задача в кризисе заключается в том, что мы фокусируемся не только на самом кризисе, но и на фоне. Мы все время смотрим: а что нового можно ввести в контакт, что даст возможность этому кризису обрести новый набор переживаний? Появление нового элемента способно стабилизировать ситуацию.
Третий способ — нивелировать значимость диссонантных отношений. Например, вы говорите: ну и ладно, терапевтом я, может быть, и не стану, зато крестиком вышиваю прекрасно. Или: терапевтом мне не быть, но у меня же есть хорошее образование, я финансист, медик, фармацевт. Или: зато я хорошая мама. То есть значимость именно этой сферы снижается за счет других сфер.
Это очень важно и в исследованиях суицидального поведения. Одними из наиболее суицидоопасных являются ситуации, где есть большой разрыв в ценностях, где существует какая-то гиперценность, гиперцель. В зависимости от того, говорим ли мы о терминальных или инструментальных ценностях, суть одна: если какая-то сфера изолирована от остальных, например главное — быть терапевтом, а все остальные ценности где-то далеко; или главное — быть мамой, а остальное уже не так важно; или главное — иметь счастливую семейную жизнь, любить и быть любимой, а все остальное несущественно, — тогда компенсировать удар по этой сфере нечем. Если все остальные ценности находятся далеко, то удар в эту сферу становится очень летально опасным. Как правило, истинные попытки формируются именно здесь, когда компенсировать нечем. Поэтому очень важно исследовать фон: что в нем находится, что способно дать возможность восстановить переживание и избавить человека от трудностей диссонанса.
Вот эти три темы — каузальность, контроль и диссонанс — и процессы, разворачивающиеся вокруг них, являются для человека естественными, я бы даже сказал, сверхприродными. Важно не мешать и дать возможность этому произойти: приписать причину событиям, помочь человеку восстановить способность контроля этого события и дать ему возможность обратиться с тем диссонансом, который лежит в основе кризиса. Все это происходит в своем темпе. Это не значит, что нужно каждую сессию посвящать какой-то одной теме. Но если мы начинаем с этим бороться, если, например, начинаем конфронтировать с его идеей кризиса, если у него есть какая-то идея кризиса, а мы ему навязываем свою, то мы скорее обрекаем человека на остановку переживания в самом начале. Он не может дальше продвинуться. Если человек фокусируется на своей беспомощности, то важно дать ему возможность восстановить способность контролировать это событие.
Когда спрашивают: а если я обесцениваю того, кто мне сказал «дурак» и разрушил мой миф о том, что я идеальный психотерапевт, это куда относится? Это тоже способ справиться с диссонансом. Если представить, что диссонанс образовался потому, что вы работали терапевтом, а какие-то важные люди сообщили вам, что вы не очень хороший терапевт, то здесь значим именно статус источника. Если вы идете по улице с тем же убеждением, что вы хороший терапевт, и вдруг какой-нибудь бомж из подворотни говорит вам: «Какой ты там психолог», — вас это вряд ли сильно тронет. Диссонанс будет меньше, потому что изначально нивелирован образ агента-поставщика этой информации. Поэтому диссонанс здесь просто не возникнет в прежней силе.
Отсюда, кстати, и мрачная шутка о том, что один из лучших способов, придуманных человечеством, — это убийство ближнего своего, чтобы не страдать. Казалось бы, убрал источник диссонанса — и все. Но на самом деле, как показывает опыт, процесс переживания горя становится гораздо более мучительным, потому что он отягощен виной. А горе, отягощенное амбивалентностью, гораздо сложнее для переживания. Поэтому лучше, чтобы человек был до сих пор жив, чем потом мучиться еще и этим.
И в завершение был приведен очень тяжелый пример из практики. Когда одна из участниц работала с малолетками в лагере, у нее был случай с девочкой семи лет, которая пропадала где-то на пятнадцать минут. Потом, после расспросов ее подружки, оказалось, что она, скажем так, оказывала старшим киевским мальчикам услуги за пачку сигарет. Причем сама она не курила: сигареты были для братьев, они же в группе, семья. Когда эту девочку спросили: «Как же так, это ведь неморально, нехорошо», она дала ответ, после которого человека потом «плющило» месяца два. Девочка сказала, что когда к маме приезжали клиенты и мама не успевала, она ей помогала. Так в чем же здесь плохое? То есть она была обучена этому с раннего возраста.
И только после пары по социологии, где была озвучена теория о том, что социально нежелательным агентам лучше не помогать, что негативные гены вырождаются сами, стало немного легче. Возник вопрос: была ли это работа с диссонансом? И ответ здесь такой: да, конечно, это безусловно способ справиться с диссонансом. Но когда мы говорим о способах справиться с диссонансом, важно понимать: не каждый такой способ экологичен в смысле переживания кризиса. Можно, например, сказать, что другой мудак, или что этим людям все равно нельзя помочь, но это не значит, что такой способ пройдет без последствий. Он может иметь оборотную сторону. Тем не менее это тоже способ справиться с диссонансом.
Одна из причин профессионального выгорания как раз заключается в том, что человек все еще сталкивается с очень сильными стрессами на работе: работает, например, хирургом, психотерапевтом или социальным работником, — а чувствительность свою придушил. Не уничтожил до конца, но именно придушил. Одна из форм профессиональной деформации как раз и связана с формированием цинизма, а не бесчувственности. Если бы можно было совсем перестать быть чувствительным к чужой боли, тогда, в общем, не нужно было бы переживать. Можно было бы просто быть.
Другое дело, что так, может быть, и можно жить сохранно, но не терапевтом. Потому что если к вам начнет приходить много клиентов, и все они будут с тяжелыми кризисами, то рано или поздно восстановление вашей чувствительности может оказаться убийственным. Конечно, я знаю, что большинство давно работающих хирургов уже как будто застрахованы от выгорания. Хотя, когда я говорю «застрахованы», это не совсем так. Врачи, почему-то особенно стоматологи, а также хирурги, кардиологи в меньшей степени, но вот хирурги и особенно стоматологи, очень подвержены этому. Я думаю, потому что именно они все время находятся рядом с болью, в состоянии готовности причинить боль. И вот это постоянное состояние готовности вызывает очень большую нагрузку.
Психологи и психотерапевты тоже где-то в первой тройке-пятерке. Конечно. Для хирурга стать циником, в каком-то смысле, возможно. У меня есть лучший близкий друг, врач-онколог. Последние лет десять он работает в абдоминальном отделении, оперирует по восемь часов в день ежедневно, кроме, может быть, одного-двух выходных в неделю, если это не дежурства, а на дежурствах тоже постоянно случаются неплановые операции. И поскольку там все время люди умирают, несмотря на эти чудовищно трудные, длинные операции, его уже просто не пробивает. Он давно шутит со мной так, что у меня волосы дыбом встают. Раньше, когда он приезжал, он мог сказать: «Ты знаешь, что от рака умираешь?» — и улыбаться. Шутки, конечно, становятся специфическими. Но при всем при этом он замечательный, чувствительный человек.
Мы, к сожалению или к счастью, работаем исключительно собой. Если мы становимся циничными в смысле бесчувственности — я хочу подчеркнуть, что цинизм разный бывает, — если мы становимся именно бесчувственными, то мы как терапевты убиты. Тогда к нам совершенно бессмысленно приходить. Но если мы все еще чувствительные, тогда возникает вопрос: готовы ли мы переживать этот процесс или останавливаем его? Потому что если останавливаем, тогда это нас и убивает.
Можно вопрос? Я в четверг на супервизорской как раз сказала, что на этой неделе у меня было много клиентов, я начала группу, и, похоже, поняла, за что я беру деньги. Я сижу, например, и не хочу уже переживать, у меня в планах нет переживать, особенно под конец дня. Но приходит клиент, и я начинаю переживать, и оно опять начинается. И я беру за это деньги. Это оплачено. Я не заказывала себе сейчас, под конец дня, вот такое счастье в виде чужой депрессии, но, в общем, да, это оплачено.
Мне кажется, в некотором смысле это и есть внутренняя экология самой психотерапии. Да, потому что мы правда лидируем в списках выгорающих профессий. Учителя тоже очень высоко в этом списке, особенно младших классов. Но мы лидируем в этом списке только по той причине, что те из нас, кто выгорает, отказываются переживать сами. Это важно. Понимаете, о чем я говорю? Переживать — не вместо клиента. Это не значит, что он говорит о том, что ему больно, и мы чувствуем, будто это нам больно. Его боль остается, условно говоря, его всегда. Вопрос в другом: готовы ли мы переживать те чувства, которые у нас возникают как отклик на его боль. Готовы ли мы жить с этими чувствами, размещая их в контакте.
Если готовы жить, сгореть почти невозможно. Если не готовы, тогда выгорание практически неизбежно. Когда приходится супервизировать терапевта, который уже порушен, всегда видно, что он в каком-то месте отказался переживать. Переживание целебно для терапевта — в нашем смысле. В том месте, где у самого терапевта что-то такое, свое, где переживать становится невозможно, где, похоже, возникает невыносимая боль, там и происходит отказ.
Потому что ваш отклик на клиента может быть разным. Это может быть большое сочувствие, может быть страх, может быть нежность, может быть жалость. И не одно чувство, а пять-восемь одновременно. Но если вы способны всю эту динамику переживать и оставаться в контакте, тогда все нормально. Вы понимаете, что даже если вам сейчас больно, это не значит, что вы взяли на себя боль клиента. Часто говорят: «Вы же берете боль чужих людей на себя». Но если бы я действительно брал боль чужих людей на себя, я бы уже здесь не сидел. Слишком много боли и слишком много историй я слышал за свою жизнь.
Не нужно брать их на себя. Нам нужно присутствовать. Если бы мы действительно брали это на себя, мы бы не смогли переживать. Все, что мы можем делать, — это сопровождать людей, живя рядом с ними в этот момент. Мы можем только быть с ними в этом.
