Психотерапия психической травмы, если коротко, опирается на довольно простую идею. Если травма является следствием блокированного процесса переживания, то психотерапия заключается в восстановлении этого процесса переживания. Вообще это относится к психотерапии в целом, а к психотерапии травмы и кризиса — даже в большей степени. Но сейчас мы говорим именно об острой травме. Я хочу развести посттравматическое стрессовое расстройство, о котором мы поговорим отдельно на дальнейших сессиях, и острую травму. Потому что о ПТСР действительно нужно говорить отдельно.
Острая травма — это ситуация, когда процессы переживания все еще очень актуальны. Это довольно благодарная работа в том смысле, что все процессы сейчас открыты, и нам нужно только сопровождать их. При ПТСР, в работе с посттравматикой, приходится еще и вскрывать эти ситуации — не в смысле выискивать и насильно вскрывать, а в том смысле, что по ходу терапии нужно выстраивать контакт, восстанавливать чувствительность и так далее. И до того момента, когда появится актуальный процесс переживания, связанный с травмой, может пройти довольно длительное и непредсказуемое время: месяц, а может быть два-три года. Здесь же — острая травма. Клиент приходит уже с актуальными чувствами, с актуальной необходимостью как-то переживать происходящее. Его образ себя рушится, например, и должен быть как-то трансформирован. Привычные выборы, которые он использовал в жизни, оказываются нерабочими. И задача заключается в том, чтобы сопровождать эти процессы.
Чтобы у вас была хотя бы некоторая схема, хотя вообще, исходя из той диалоговой модели, которую я озвучу, схема сама по себе довольно бессмысленна, я все-таки попробую ее обозначить, чтобы у вас что-то отложилось. Вы помните: процесс переживания, если совсем все упростить, — это когда любому феномену, который появляется в контакте, мы даем право на жизнь. Это может быть чувство: например, мне стыдно говорить клиенту, или мне больно, и он начинает плакать. Это может быть фантазия, образ: клиент говорит, я чувствую себя сейчас неловким, ничтожным. Или: я чувствую тебя как человека, который может нанести мне вред, ты мне угрожаешь, мне хочется прятаться. Или: мне хочется бежать от тебя. Или, наоборот, приблизиться. Или хочется, чтобы ты погладил меня. Это все феномены. Любой факт сознания — это феномен. И любому феномену мы даем право на жизнь. Дальше мы смотрим, как эти феномены друг друга меняют. Это уже более сложный процесс.
С чего все начинается? Первая задача — установить некоторый контакт с клиентом. Для этого вполне годятся те навыки психолога, которые у вас уже есть. Здесь речь идет не столько о присутствном контакте, сколько о некотором рабочем альянсе с клиентом. После этого довольно важно сначала идентифицировать некоторый феномен, который просится в контакт. Все с чего-то начинается. Я сейчас буду говорить скорее о чувствах, хотя то же самое относится к мыслям, идеям, образам, выборам, желаниям и так далее. Чтобы не перечислять каждый раз все через запятую, буду говорить о чувствах.
Итак, для начала важно идентифицировать то чувство, с которого начинается процесс переживания. Иногда оно сразу бросается в глаза, а иногда нет. Например, это может быть чувство, от которого человеку очень важно избавиться. И вполне возможно, даже в ситуации острой травмы, вы будете сталкиваться с тем, что наиболее важные чувства будут игнорироваться. Например, если чувство стыда является невыносимым, то человек может испытывать боль, злость, но не переживать стыд. И тогда, даже если мы делаем со злостью весь тот процесс, который я сейчас описываю, а все равно одно и то же крутится, крутится, крутится, злость бесконечная, — это значит, что если вы ходите по порочному кругу в терапии, если уже замыкаетесь на второй, третий, четвертый круг, если одно и то же происходит у вас в терапевтическом контакте или в жизни человека, это значит только одно: мы чего-то не видим. Иными словами, есть еще какой-то феномен, который очень нуждается в переживании, но не поступает в контакт. Поэтому очень важно идентифицировать это чувство, этот феномен. В данном случае, например, стыд.
Как вы будете это делать, зависит от ваших навыков. Я как гештальт-терапевт, к сожалению, не могу сейчас внутри этой лекции за три минуты рассказать всю теорию и практику гештальт-терапии так, чтобы стало понятно, что именно нужно делать. Но по некоторым маркерам можно ориентироваться. Например, человек опускает голову, опускает глаза, не смотрит на вас, краснеет. Если таким чувством является злость, он может сжимать кулаки, зубы, челюсти. Если тревога — перестает дышать. Так или иначе вы обращаете внимание на то, что происходит с ним, с его телом, с движением, и получаете доступ к этому чувству. Вдруг какой-то феномен попадает в контакт: злость, стыд, вина и так далее.
Что вы делаете дальше? Дальше очень важно дать возможность легализовать это чувство. Что значит легализовать? Это значит, чтобы человек имел право осознавать и жить с этим чувством. Соответственно, очень важно понимать, имеет ли он на это право или нет. Основное послание терапевта в этом месте, и оно не обязательно должно быть сказано словами, оно может передаваться всей сутью вашего контакта, звучит так: ты имеешь на это право, это нормально. То, что было в сессии вчера, например, с Яной: ты имеешь право на злость. В общем, на злость к ребенку ты тоже имеешь право.
После того как чувство может быть легализовано, а большая часть чувств даже если и осознается, то не имеет права на выражение, потому что воспринимается как нечто ужасное, начинается следующий важный момент. Например, в процессе горя, у нас будет отдельная сессия, посвященная горю, таким чувством часто является злость, ярость, гнев к человеку, который умер. Вроде бы он ни в чем не виноват. Человек умер, может быть, в муках, долго мучаясь, но гнев все равно есть — за то, что бросил, оставил. И не очень понятно, как с этим обращаться. С болью вроде понятно, со страхом тоже понятно, а с гневом — нет. Поэтому очень важный месседж терапевта: ты имеешь на это право, это нормально. Например, ты можешь ненавидеть своего ребенка или злиться на него. Ты перестаешь его любить от этого? Нет, не перестаешь. И это тоже может иметь право на существование. Вот этот момент легализации очень важен.
Когда мы дойдем в специализации до специфической технологии работы со стихийными бедствиями, массовыми катастрофами, там вообще будет особенно важно, когда к травме присоединяется причудливая симптоматика, из-за которой человеку кажется, что он ненормальный. И очень важный месседж терапевта там — это нормально. Аномальные реакции в аномальной ситуации — это норма. Потому что человек, например, может видеть лицо умершего в толпе. Это нормально. Или у человека в посттравматике регулярно случаются флешбеки, такие вспышки травматических событий. Это нормально, хотя и выходит за рамки обычного существования человека. Поэтому послание здесь такое: это аномальная реакция в аномальной ситуации, но в этой ситуации это нормально. Но сейчас мы говорим только о чувстве. Итак, его важно легализовать.
Следующий этап — один из самых важных. Именно с него начинается процесс переживания. Очень важно, чтобы этот феномен оказался размещенным. То, что в гештальт-терапии часто называют размещением на границе контакта. Но я обозначу это другим словосочетанием: обозначить в присутствном контакте. То есть очень важно, чтобы в этом контакте присутствовали оба. Потому что сколько угодно можно говорить о своем страхе, злости, гневе, стыде, вине, но если я не произношу это в присутствном контакте, если не адресую это лично кому-то и не говорю это лично про себя, то процесс не начинается по-настоящему. Можно сказать: мне стыдно, — но так, что ни одна клетка моего тела не шевельнется, ни один участок души и сердца не дрогнет в этом месте. Многие люди говорят о боли именно так.
Когда феномен размещается в контакте, важно пробовать перекидывать мостики между разными частями переживания. Что ты чувствуешь по этому поводу? Какие выборы ты делаешь? Мир опасен. Я выбираю отодвинуться. Хотя слово «выбор» здесь, возможно, не совсем подходит, потому что выбор скорее парализован. Я отодвигаюсь. Я испытываю страх. Это все происходит одновременно. И задача — попробовать эти мостики перекидывать.
Когда вам удается разместить феномен, и он начинает жить, очень внимательно слушайте, что будет происходить с вашим телом и с телом клиента. Когда какой-то феномен начинает жить, в нем происходят изменения. Вы начинаете воспринимать его более ярко, более выпукло. Может быть, в какой-то момент станет гораздо сложнее. Пока злость или стыд переживались отстраненно, это было как-то выносимо. А тут они становятся более яркими. И в этом смысле на какой-то период переживание может оказаться наиболее мучительным. Задача заключается в том, чтобы сопровождать.
Возможно, вам не удастся сделать много движений за одну сессию. Вообще то, что я описываю, может происходить в течение сорока минут, а может разворачиваться довольно медленно. Например, человек может рассказывать о стыде все пятьдесят минут сессии: о том, как он переживает стыд, что происходит с его телом, что он думает при этом. Возможно, на этом фоне новые эмоциональные феномены, например благодарность за то, что терапевт еще не бросил, несмотря на то что я, как мне кажется, такой негодящийся, появятся не скоро. Это не значит, что их нужно выпихивать. Или, например, появится страх, что это будет отвергнуто. Возможно, сейчас важно говорить именно о своем стыде. Задача заключается в том, чтобы дать феномену возможность жить.
И вот здесь важно не столько цепляться за феномен, сколько поддерживать его жизнь в поле. Для тех, кто в гештальт-программах, известна идея фигуры и фона. Наверняка вы знаете концепт pregnanz, преднагнантности, как бы он ни назывался в разных переводах. Принято думать так: увидел фигуру, разместил ее в контакте и цепляешься за нее. Но это тупик. Когда у вас супервизоры спрашивают, что такое фигура сессии, само это словосочетание уже звучит как вероломное нападение, издевательство и глумление над теорией поля. Курт Левин перевернулся бы в гробу, если бы слышал, как современные гештальт-терапевты говорят о фигуре.
Задача заключается в следующем. Гештальт-терапия — это культура фона. Что это значит? Это значит, что когда какой-то феномен размещается на границе контакта, вы его не бросаете, вы поддерживаете разговор о нем, но просите клиента внимательно смотреть, что происходит вокруг. Что еще, кроме этого феномена, есть? Только так мостик может перекидываться. На фоне стыда появляется ощущение, фантазия о другом человеке: мне кажется, тебе очень важно, чтобы я рассказывал о стыде; мне кажется, ты очень внимательно на меня смотришь. И тогда я спрашиваю: когда ты сейчас осознаешь эту вещь — что другой внимательно на тебя смотрит, — что это для тебя значит? Он говорит: для меня это очень ценно, потому что мне важно, чтобы меня не бросали. И вместе с этим я чувствую благодарность. Но все еще очень страшно, что ты меня бросишь.
Теперь этот стыд, а вообще все это вместе и есть поле, имеет совсем другое значение. Появляется целая система феноменов, которые связаны друг с другом. Фон определяет фигуру. И потому он так важен, что значение фигуры определяется ограниченным или расширенным числом феноменов. Наша задача заключается в том, чтобы расширить поле феноменов, чтобы у фигуры появилось другое значение. Контекст определяет значение. Собственно, это даже не только гештальт-терапия, это еще XIX век, когда только начинали развиваться идеи, потом вошедшие в гештальт-психологию. Меняется значение. И вдруг стыд становится совсем другим: становится ярким, живым. Возможно, через некоторое время он сам уходит в фон, а что-то из фона становится фигурой. Например, та же благодарность, которую человек с токсическим стыдом раньше вообще никогда не чувствовал.
Вам не обязательно сделать все так, как я сейчас сказал. Задача заключается в том, чтобы получить опыт и дать возможность жить каким-то феноменам. Это главная задача, максимум. Задача не сделать красиво, а сопроводить процесс переживания. На специализации по диалоговым моделям у нас на то, чтобы технически это делать, уходит полтора года. А сейчас задача проще: дать жить тем чувствам, тем желаниям, тем образам, которые будут появляться в контакте по поводу травмы.
По ходу очень важно понимать, что терапия психической травмы предполагает изменения. Помните, когда мы говорили о кризисе? Травма — это одна из разновидностей кризиса, травматический кризис. А что такое кризис? Кризис — это просто некоторый процесс изменения. И наша задача — этот процесс изменения поддержать. Посттравматика — это производная от того, что я отказался изменяться. Например, я уцепился за образ мира или за образ себя — и все, колом. И поэтому я не могу переживать.
Например, уже давно нужно было бы принять тот факт, который травматогенная ситуация продемонстрировала: мир несправедлив. Но есть базовая детская ценность, вера в Деда Мороза, вера в то, что мир справедлив, мир любит меня. И если я не расстаюсь с ней, если не происходит трансформация этого образа, мы обречены. Одна из главных задач заключается в том, чтобы посмотреть, каким трансформациям подвергаются представления человека о мире и о самом себе. Если, например, была идея, что я могу все контролировать, и тут случается какое-то событие, то очень важно, чтобы человек от этого образа отказался. Да, ты не все можешь контролировать. Здесь очень важно конфронтировать. Потому что люди часто говорят: оказывается, я все равно могу все контролировать, я больше этого не допущу. Но если эта фраза есть, то она блокирует процесс переживания, потому что и чувство страха, и чувство стыда, которые сейчас есть, не годятся под тот образ, который я не хочу менять.
Поэтому я лучше сформирую агорафобию, не буду выходить из дома, чем смирюсь с необходимостью трансформации своего образа. Функции Personality в травме меняются всегда. Если она не меняется, процесс переживания в этом месте блокируется. Но важно помнить, что функция Personality выполняет одну очень важную задачу, а именно ассимиляцию. То есть если человек меняется, это должно быть как-то усвоено. Помните, я говорил вчера или позавчера: если в процессе терапии вы как терапевт не меняетесь, терапии не было. В этом смысле важно смотреть за изменениями.
Многие клиенты развивают кучу инсайтов. Приходят на одну сессию — пять инсайтов, на другую — восемь. Просто прет их не по-детски. А потом через годик остановились, посмотрели назад — и где были, там и остались. А бывает так, что психотерапия — это терапия не осознавания в смысле понимания, а терапия опыта. Когда мы говорим о сознавании, это имеет отношение к опыту, а не к пониманию. Мы осознаем, что сейчас что-то происходит, что я что-то делаю, что я что-то чувствую. К пониманию это не имеет никакого отношения. Это разные процессы.
И есть люди, которые, как мне кажется, являются примером хорошей терапии: они могут ничего не понимать в процессе происходящего. Вот это обсуждали, про это говорили, про то говорили. А в процессе хорошей терапии они приобретают некоторый know-how: чуть больше сказали, чуть больше рискнули, может быть, совсем незаметно. И вот проходит год или два терапии, и человек говорит: про себя я вроде не так уж много узнал. Я говорю: давай оглянемся назад, посмотрим, что происходит. Они оглядываются и удивляются, потому что очень сильно поменялись. Так вот это терапия. А предыдущий вариант я бы назвал интеллектуальной мастурбацией. Она тоже прекрасна, тоже имеет право на существование, но выбор всегда остается: чем заниматься.
Так вот, очень важно, чтобы функции Personality поддерживались, потому что человек, который примеряет на себя изменения, должен иметь возможность их ассимилировать, сделать своими. И в терапии травмы мы все время смотрим не только на то, что человек понял, а на то, как он меняется, как меняется его образ мира, образ себя, его способность чувствовать, выдерживать, рисковать, вступать в контакт и жить с тем, что произошло.
Очень важно, чтобы функции Personality всегда поддерживали человека. И будьте внимательны: это тоже одна из реакций, которая в контакте с травматиком встречается довольно часто. Это хорошая реакция, она нормальная, просто важно, чтобы клиент осознал одну вещь: то, что с ним происходит, оказывается чрезмерным. Нормальным, но чрезмерным. Возможно, что-то важно отвергнуть, а что-то просто признать чрезмерностью. Потому что функция отвращения двойная. С одной стороны, она регулирует контакт, отодвигает то, что не нужно. Но с другой стороны, чувствительность в этом месте помогает человеку осознать, что это есть: что есть боль, что есть страх, есть какие-то другие чувства.
Надо сказать и о функции выбора. При травме она, конечно же, парализована. Если бы она сохранялась у человека в полном объеме, он был бы подвержен всяким неприятным вещам в своей жизни. Если он делает одно и то же, то есть утрачивает возможность выбора, этот порочный круг для него спасителен. Не совершая выбора, а двигаясь только по пути, определяемому травматической софт-парадигмой, я оказываюсь избавленным от осознавания того, что может нарушить мою жизнь: чувств, образов и так далее. И задачка на каком-то этапе, а может быть, как раз на первом этапе, с этого терапия и начинается. Например, клиент рассказывает об этой ситуации и говорит: да, вот такая ситуация была, наверное, это было травмой. Но как-то сейчас я эту травму не переживаю. Наверное, я уже пролечился от этого места. Но по ходу вы замечаете, что какие-то очевидные выборы, которые поле подбрасывает, он не делает. Например, каждый раз избегает контакта с вами. Все хорошо, все прекрасно, только присутствовать в терапии он не может.
И тогда задачка заключается не столько в сопровождении чувств, желаний и всего остального, потому что их еще нет пока в контакте, а в том, чтобы блокировать все псевдовыборы, которые он все время делает по кругу. Например, клиент смотрит в другую сторону. Вы говорите: слушай, а можешь сейчас попробовать на меня посмотреть? То есть ничего не делать, просто посмотри две минуты и слушай, что будет происходить. Это называется фрустрация. Фрустрация всегда относится к ситуации, когда невозможно удовлетворить потребность. Так говорят в общей психологии. Я бы конкретизировал в данном ключе: это невозможность удовлетворить потребность привычным образом. На самом деле потребность всегда удовлетворяется. Его тянет по кругу. Он все время видит одну и ту же дорожку, и ходит, и ходит, и ходит. А ты на пути стоишь: бум — и вот это фрустрация. Но дорожек вообще-то еще куча. И что делает терапевт? Он становится здесь и говорит: слушай, вообще-то можно туда, сюда, ты куда хочешь. И вот это клиент переживает очень трудно. Он теперь вынужден просто пробовать по-другому. А здесь появляется тревога, страх, он начинает идти, немножко дрожит. А терапевт дает ему руку, идет рядом. Это, собственно, терапия. Потому что, конечно же, его уверенность в движении в сторону значительно меньше, чем в движении по кругу.
Поэтому очень важно блокировать те выборы, в кавычках, которые клиент как бы делает постоянно внутри софт-парадигмы, и поддерживать какие-то новые способы. Но нужно понимать, что в травме любой новый способ — это угроза, потому что этот замкнутый круг является единственным способом не переживать. Будьте готовы к тому, что, блокируя этот типичный кривой способ удовлетворения какой-то важной потребности, вы обрекаете человека на более трудную жизнь. Поэтому очень важно в этот момент оставаться рядом. Это неизбежно. Терапии без фрустрации не бывает.
Именно по этой причине Гордон Уиллер говорит о том, что психотерапия — процесс деконструктивный. Я как-то задал ему вопрос: слушай, а может психотерапия разрушать? Ну вот терапевт же может сделать какую-нибудь херню, которая просто убьет клиента. Он мне тогда спокойно сказал: ты не волнуйся, психотерапия — это процесс деконструктивный. То есть по сути это процесс разбора этого порочного круга, как конструктора. Если есть такая дорожка, как на детской железной дороге, то что делает терапевт? Он приходит и отклеивает друг от друга эти резинки. Теперь я должен эту дорогу построить по-новому. Но весь фокус заключается в том, что эти элементы связаны, хотя это и сложнее, принудительной валентностью.
Что это значит? Не то, что они потом как-то к другому не подходят. Есть некоторая естественная валентность в поле. Это когда я сохраняю чувствительность к элементам и даю возможность им жить своей жизнью. Валентность может меняться. А порочный замкнутый круг фиксируется принудительной валентностью. Например, способ не контактировать с другими людьми и соответствующие феномены осознавания другого человека как агрессивного, отвергающего насыщаются принудительной валентностью. Теперь именно они привлекают больше всего мое внимание. Если эта идея связана с тем, что другой человек, мир вообще угрожающий, то этот феномен все время бомбит мои глаза, он притягивается. И в этом смысле других феноменов я просто не могу заметить, потому что их валентность слабая. Валентность — знакомое слово? Это сила, с которой какие-то элементы поля притягиваются к человеку. Это характеристика связи. Не объекта, не меня, а связи.
Та же самая железная дорога: элементы лучше всего подходят друг к другу. Но если я разрушаю этот процесс, у меня появляется возможность построить эту железную дорогу по-новому. И тогда, если я буду внимателен — а это самое важное — к тому, что происходит, и терапевт будет поддерживать меня в этом, давать возможность увидеть то, чего я не видел раньше, но не показывать готовый ответ, а спрашивать: а что здесь? а здесь что? — тогда я начинаю замечать: а, там есть и там, и там, и вообще по-другому это тоже прикольно. Но, как он говорит, валентность этих элементов такова, что привычным образом клиент, если упростить, соберет все обратно. Только ставите детали — он тут же снова погонит дорогу по кругу. Потому что сила этого стремления очень велика.
Другое дело, что если человек утратил чувствительность к боли, а благодаря вашему контакту с ним эта чувствительность восстановилась, то этот процесс может оказаться необратимым. Потому что это настолько сильный феномен, что он заполняет человека. Просто будьте готовы к тому, что если вы начинаете работать с травмой и человек избавился от переживания за счет блокирования боли, а вы помогли эту чувствительность восстановить, то обратно запихать это будет сложно. Такое может быть. Но в общем и целом патология человека сильна, и скорее всего он прекрасно соберется и сам. Возможно, он с болью справится не сегодня и не через месяц, но через два месяца опять живет своей посттравматической жизнью и к терапевту больше никогда не пойдет. Все прекрасно. То есть в этом смысле я действительно согласен с Гордоном: процесс деконструктивный. Он не деструктивный по своей сути. Он как конструктор — деконструктивный.
Возникает вопрос: а острая травма связана как-то со временем? Когда она исчезает? Если совсем недавно случилось — это одно, а может ли это определяться временем? Когда я говорю об острой травме, я подразумеваю, что этот процесс все еще является открытым. Конечно же, этот процесс, как правило, не существует годами в острой форме. Это примерно как горе. В течение года процесс горя либо завершается адаптацией к тем условиям жизни, в которых я сейчас оказался без близкого человека, либо начинает формироваться патологическое горе. Но внутри самого горя острая фаза длится около полугода. После шока, который продолжается неделю, две, иногда три, начинается примерно трех-, четырех-, пятимесячный острый процесс.
Люк Квинтин, директор брюссельского центра кризисной психологии, когда они учили белорусов, говорил: у нас катастрофа. Когда на чернобыльскую программу стали выделяться деньги, иностранцы поехали к нам, и кризисная психология в Беларуси создавалась отчасти благодаря им, брюссельскому центру. И он говорил, что здесь есть двойная штука. Во-первых, если человек находится в острой ситуации, вполне можно начинать с первых минут: ДТП произошло, самолет разбился и так далее. Просто важно понимать ограничения. Например, фраза «все, чем мы могли быть полезны этим людям» означала горячий чай и сигареты, и сидели рядом с ними, курили. То есть нужно понимать, что в шоке может быть полезно только информационно и просто ненавязчивым присутствием. Присутствием не в смысле полноценного контакта, а присутствием рядышком: просто рядом своим теплом, каким-нибудь добрым словом.
До тех пор, пока шок, это еще не является острой травмой. До тех пор, пока шок — это шок. Острой травмой это становится только через какое-то время: неделя, две. Только тогда возможны интервенции, какие-то вмешательства по поддержке процесса переживания. Шок — естественная реакция, в которой процесс переживания блокирован естественным образом. Даже если вы имеете дело с дереализацией, диссоциацией, с какими-то, не знаю, даже галлюцинациями в первый период, например, если человек находится в остром психозе, его просто тихонечко увозят в больницу, а через месяц он уже как обычно, как огурчик сам по себе. Просто важно понимать, что в шоке наше вмешательство ограничено, и процесс переживания блокирован, слава богу, чтобы человек не убил себя.
Помните, как Франкл в своей работе «Психолог в концлагере», в книге «Человек в поисках смысла», описывал, что когда люди приезжали в концлагерь и узнавали о существовании газовой камеры, камеры смерти, первая реакция, первые недели адаптации в концлагере — это диссоциация и дереализация. Диссоциация в том смысле, что все воспринимается как будто где-то вовне меня: страх, в первую очередь страх смерти, ужасы всего этого. А дереализация — как будто это не я, это не со мной. И это нормально. Если человек отрицает факт смерти близкого человека в шоке, это естественно. Если он делает это спустя год — это уже патология.
Когда только острый процесс начинается, он неконтролируем, это может быть один день, два дня. Ко мне одну из первых клиенток, это была самая заря моей терапевтической практики, когда я работал в психологической службе вуза, привел декан. Это была студентка-заочница, которой удалили матку. Она переживала очень острый процесс, схожий с горем. Принято думать, что горе — это потеря близкого человека, но на самом деле горе — это потеря чего-то ценного. И схожий процесс мы можем увидеть при потере части тела, какой-то ценности, базовой веры, справедливости, вещи какой-то. Кто-то потерял телефон — схожий процесс, наверное, менее интенсивный, но он будет испытывать в этой ситуации нечто подобное. Или развод — это же потеря. Не смерть, но довольно схожие переживания могут быть.
И тогда возникает вопрос: а в чем смысл начинать заниматься с ними в тот же день, пока они не пришли в себя? Никакого смысла. Если это, например, процесс горя, то клиенты в острой фазе к вам просто не дойдут, вы их не увидите. В шоке вы клиента видеть не будете, у него нет мотива прийти. Исключение составляет ситуация, если вы в спасательной команде. Например, когда мы приезжали на Немигу. Не знаю, слышали или нет: это 2000 или 2001 год, какой-то праздник музыки был. На Немиге, в центре города, есть очень длинный переход, один вход в метро, узкий переход метров сто, и еще один вход в середине. Начался очень сильный дождь, люди рванули: кто-то под мост, и тот, как оказалось, поступил мудро, а кто-то — в метро с двух сторон. А метро во время праздников блокируется для безопасности: станции, на которые приходится само мероприятие, закрыты. Они рванули друг на дружку, а те все напирали и напирали. Людей просто раздавило. Погибли 53 человека.
Когда мы пришли туда, это были буквально первые дни, был организован информационный пресс-центр, и людей отправляли просто к психологам, тогда не было, да и сейчас до сих пор нет в Беларуси какой-то специальной службы, которая бы так реагировала. В Украине, я тоже не знаю, может быть, есть, по крайней мере, тогда людей отправляли к волонтерам. Там мы работали в шоке. И это был действительно просто разговор. Люди сидели и плакали, говорили. Но это не были сильные чувства в полном смысле переживания, это была работа в пределах шока. Или, например, второй раз — в Краснополье, это один из маленьких городков километрах в двухстах от Минска, обвалился потолок в детском саду. Мы тоже приехали в этот шок, и работа была этим ограничена, тем более что 90% детей отделили от семьи и увезли в детский санаторий, в силу идиотизма организаторов спасательных действий.
Но на самом деле это исключение. В шоке в частной практике вы работать не будете. Будете работать только если ваша профессия будет связана со специальной командой при МЧС, если такую создадут. В Москве уже несколько таких команд есть, которые выезжают, в том числе ездили в Таиланд, как правило, это международные команды. Когда метро взрывали, на Дубровке, во время Норд-Оста, когда на мюзикле захватили зал, тогда тоже выезжали эти люди. В Беслане и так далее. То есть в этом смысле с людьми работают совсем по-другому. Пока шок, просто находятся рядом.
И когда Сергей Михайлович приезжал с Земляком, он делился опытом, как работал с травмой до первого сна. У него даже глава в книжке есть, чуть-чуть трактирная. Там, например, эта Генка, которая попала в автокатастрофу, потом он с ней работал до первого сна, проигрывали это все, дал возможность перевести пассивное в активное, то есть ее жертвенную позицию, в которой она оцепенела, перевел в более активное состояние. Это яркий случай, но он не очень соответствует реальности. Сергей описывает какой-то частный эпизод, который почему-то естественно оказался подходящим для такого способа работы.
Подавляющее большинство людей, когда вы приезжаете в ситуацию, где они только что столкнулись с событием, — поверьте, никакие интервенции до них просто не доходят. Это невозможно. И те же самые специалисты, о которых я говорю, рекомендуют, если событие действительно было связано со смертью людей, первое действие, связанное с дебрифингом, делать в первый же день, до первого сна. Это очень важно. Но никаких интервенций по восстановлению переживания в этот момент быть не может. Потому что на самом деле, когда проводишь дебрифинг в группе людей, которые находятся в таком состоянии, задача там совсем другая.
