Травма, как мы вчера говорили, — это следствие утраты или блокирования процесса переживания. Другими словами, если процесс переживания не останавливается, то травму получить невозможно. Но и все время текущий, непрерывный процесс переживания тоже невозможен, поэтому травма бывает. Мы говорили о том, что одно из основных условий переживания — присутствие другого рядом. Но это не всегда возможно: не всегда другой оказывается рядом, а если и оказывается, то присутствие контакта почему-то не складывается. И тогда процесс переживания блокируется.
Каким образом он может блокироваться? Какие механизмы лежат в основе формирования психической травмы? Первое, о чем важно сказать, — это утрата чувствительности. Вообще, для того чтобы переживание было возможно, необходимо высокое качество контакта, которое производно от нескольких основных факторов. Условно можно назвать их свойствами контакта. Это чувствительность, осознавание, свобода выбора, способность к осознаванию и творчество. Если эти необходимые условия соблюдены, то переживание, пожалуй, возможно. Все эти факторы являются необходимыми условиями переживания. Без них переживание невозможно. Даже если другой человек будет присутствовать, а я все еще не чувствую то, что происходит на границе контакта, переживание невозможно. Пусть хоть трижды терапевт присутствует.
Именно по этой причине, например, психотерапия посттравматического стрессового расстройства или патологического горя может длиться годами. Терапевт фасилитирует присутствие, а чувствительность клиента восстановлена быть не может. Соответственно, он присутствовать не может, поскольку ему присутствовать нечем. Контакта нет. Это одна из самых основных вещей. Один из способов сформировать травму — утратить чувствительность. Как вы помните, чувствительность утрачивается оттого, что если ее сохранять, то я должен быть, в моих фантазиях, разрушен. Поэтому я отказываюсь от переживания.
Анестезия, как вы помните, может быть тотальной. Хотя не только тотальной: в некоторых случаях блокируется переживание какого-то одного феномена. Это более редкий случай, но иногда переживание блокируется локально. Например, так происходит не в случае одной очень сильной травмы, а в случае пролонгированного травматического воздействия. Одни и те же ситуации все время бьют в очень схожую зону, например в зону признания. И тогда человек оказывается не очень способен к переживанию стыда локально. Гнев, злость, вину, радость он может переживать, а стыд оказывается токсическим. Тогда мы говорим о токсическом стыде. Может быть токсическая вина и некоторые другие токсические чувства.
Если все время ребенку говорили, что он ничтожество, прямо или косвенно, например: «Ты у нас не такая красивая, как твоя сестра», «Ты не такая умная, как твой братик», — или если всякий раз, когда человек должен был бы получить признание, ему в этом отказывали, то формируется именно такая локальная утрата чувствительности. Одна моя клиентка рыдала на сессиях, говоря о том, что отец никогда не мог дать ей признание. Она спортсменка, чемпионка Беларуси по плаванию. И каждый раз, когда она ставила очередной рекорд, отец говорил: «Ну вот еще бы две сотых секунды — и ты бы могла». И так каждый раз. Все время чего-то не хватало, она всегда не дотягивала. Отец никогда не говорил: «Молодец». В этом смысле утрата чувствительности может быть локальной, потому что переживание стыда, вообще испытывание стыда для этого человека невыносимо. Если он начинает испытывать стыд, значит, в этот момент его отвергают, все бросают, и он оказывается еще и одиноким. Но, как правило, это относится не к глобальным острым травмам, типа насилия, потому что в этом случае скорее анестезия будет полной.
Следующее, про что важно сказать, — это осознавание. Степень осознавания тоже значительно снижается. Иногда я могу чувствовать, что что-то не так, но не могу это никак назвать. Например, в контакт терапевта и клиента попадает нечто, свидетельствующее о травме. Терапевт может сказать: «Знаешь, когда ты сейчас рассказываешь, мне почему-то очень больно стало. Какое-то сильное, щемящее ощущение». Это попадает в контакт, и что делает клиент? Он просто игнорирует это, выбрасывает из контакта.
Вторая составляющая этого момента — так называемая алекситимия. Наверное, вы слышали это слово. Когда человек чувствует, что с ним происходит что-то не так, что-то противное, мерзкое, гадкое, ему плохо, но он не может это назвать. Не может назвать это болью, не может назвать это страхом, не может назвать это стыдом. А если он не может назвать, то, следовательно, это довольно трудно пережить. Если нет хорошо сформированных навыков переживания, то это почти невозможно. По этой причине классики, которые много разрабатывали теорию алекситимии в психотерапии, говорят о том, что алекситимия довольно часто, почти всегда, — результат травмы.
Я все время думал, что алекситимия — это утрата чувствительности. Нет. Для меня утрата чувствительности — это когда я что-то в этом месте должен чувствовать, а я этого не чувствую. А алекситимия — это невозможность дифференцировать. Снижение способности осознавать — это довольно общее понятие. Осознавать в том виде, в котором мы используем это в гештальтерапии, — значит замечать. Я могу замечать какие-то феномены, но не могу дифференцированно к ним отнестись. Например, замечаю, что происходит с моим телом, но не могу понять, что именно со мной происходит.
Это не коэффициент. Современные исследования интеллекта никак не учитывают полевую теорию. Контекст поля очень сильно влияет на происходящее. Например, то стремительное слабоумие, которое достигает человека во время лекции, или клиента в сессии, или терапевта в сессии. Иногда оно заразно. Иногда после этого появляется дурашливость. Это тоже может быть следствием не самой удачной организации контакта и поля.
Следующее, что я хочу сказать: зачастую переживание блокируется еще и при помощи уничтожения витальности. Мы сейчас говорили о том, что человек может перестать осознавать свои чувства или перестать вообще тотально чувствовать в контакте, что что-то не так. Но в этом смысле важно сказать, что может уничтожаться вся витальность либо только ее часть. Одним из предельных случаев, особенно если речь идет о травме раннего возраста, является некоторое отщепление желаний. То есть вообще функция Id оказывается парализованной.
Что это значит? Это значит, что человек, чтобы не сталкиваться с неприятностями на границе контакта, перестает вообще чего-либо желать. Иногда на это говорят: «Так это же психоз». Нет, не обязательно. Психоз — это другое. То, о чем я говорю, психозом не является. Нарушение функции Id — довольно большое поле. Например, если это нарушение связано с разрушением тестирования реальности, тогда, конечно, это психоз. Например, человек выходит на тридцатиградусный мороз в плавках или босиком, и ему кажется, что он на Гавайях и сейчас очень жарко. Другими словами, он утрачивает контакт с реальностью на уровне Id. Тогда, конечно, это психоз. То же самое связано с галлюцинациями любого свойства. Но в данном случае я имею в виду именно отщепление желаний.
Потому что именно желания, как вы помните, лежат в основе витальности. Один из моих очень давних клиентов, один из первых, воспитывался довольно отстраненной и пугливой матерью и жестоким, садистичным отцом. Он описывал себя как человека, который никогда ничего не хотел. Он говорил: «Я был хорошим ребенком, потому что никогда не доставлял родителям неудобств. Я ничего никогда не хотел. Что мне давали, то и нормально было». Я спрашивал: «А ты радовался тому, что тебе давали?» — «Нет, не радовался». Потому что желания для него были недоступны.
Он рассказывал: приходит мама с ним в магазин и говорит: «Какую игрушку ты хочешь на Новый год?» А он отвечает: «Да мне все равно». «Может, вот эту?» — «Ну, может, вот эту». «Может, вот эту?» — «Ну, может, вот эту». «А какую больше?» — «Все равно». В этом смысле, поскольку источником витальности являются желания, а чувства производны, одним из самых радикальных способов справиться с переживанием и блокировать его оказывается отщепление желаний. То есть человек перестает чувствовать какую-либо нужду. Следовательно, другие люди для него просто оказываются не нужны. Потому что другие люди, равно как и контакт с другими людьми, нужны только в случае, если у меня есть какие-то нужды. Если я ни в чем не нуждаюсь, то мотивации нет.
Если вы помните, в общей психологии в основе мотивации лежит потребность. Мотив — это опредмеченная потребность. Это классика общей психологии применительно к этой сфере. Нет потребностей — нет никакого мотива жить. Поэтому депрессивные клиенты довольно часто как раз озвучивают отсутствие каких бы то ни было желаний. Отсюда и производные: усталость, апатия, снижение работоспособности, утрата перспектив в будущем. Потому что если желаний нет, то, соответственно, в будущем ничего больше не может быть. Планы всегда связаны с некоторыми ожиданиями, в основе которых лежат желания. Когда вы мечтаете о чем-то, вы должны нуждаться. Вы не можете мечтать о том, в чем не нуждаетесь.
Поэтому одна из довольно важных вещей, связанных с травмой, заключается в том, что необходимо помочь человеку восстанавливать контакт с его нуждами. Что делает человек, травмированный в зоне любви? Он перестает испытывать нужду в любви и ведет себя как одиночка. Что делает человек, у которого случилась травма в зоне привязанности? Он больше не привязывается. Он делает все, чтобы этого не делать. Как только отношения становятся близкими, он их разрывает. По какой причине? По причине того, что он боится снова испытать эту кровавую рану ухода другого человека. Поэтому нужно блокировать отношения, разорвать их до того момента, как они станут близкими, до того момента, когда уже может быть больно.
Осознает ли это человек? Осознает это следующим образом: ему другие люди не очень нужны. Например, у меня сейчас есть клиент, который очень хочет жениться. Причем, когда он мне это рассказывает, он рассказывает это как интеллектуальный план. Как будто ему кто-то сказал, что он должен жениться, и он так это и воспроизводит. Он зарегистрировался на сайте знакомств и периодически встречается с женщинами. Но отношения с женщинами у него могут носить исключительно функциональный характер. Он говорит: «Это похоже на собеседование с кандидатом на работу». То есть: это не подходит, это не подходит, это подходит.
Он говорит женщине: «Ну а как же ты обо мне будешь заботиться, если ты готовить не любишь?» — и искренне возмущен. Я задал ему два вопроса, которые поставили его в тупик. Первый: «А ты в жизни когда-нибудь испытывал благодарность?» Его само это слово поразило. Он читал о нем в книгах, но испытывать его не может. Почему? Потому что у него как таковой не сформирована потребность в заботе, потребность быть любимым. Поэтому благодарить не за что, он не может благодарить. Благодарность возникает тогда, когда у нас есть нужда к другому человеку, и этот человек нас одаривает, удовлетворяет наши нужды, и мы чувствуем благодарность. В его модели мира это технологичный процесс: замужество, женитьба, супружество — процесс, имеющий технологическую карту, в которой есть некоторый обмен. Женщина должна что-то привнести в семью, чтобы в семье было хорошо. И он, соответственно, тоже должен что-то привнести.
Второй вопрос, который поставил его в тупик: «А что ты готов дать женщине?» Его ответ тоже был из области технологической карты. Он сказал: «Ну что я готов? Я готов водить в ресторан, дарить подарки и жениться на ней». Все. Я спрашиваю: «А у тебя есть нужда быть рядом с другим человеком, заботиться о ней?» Он снова удивился моему вопросу. По какой причине? Потому что в этом месте у него нет нужды, нет потребности. Потребности быть любимым, потребности любить. Для него это просто незнакомо.
И конечно же он удивляется. Я ему говорю: «Знаешь, если фактически рядом с тобой нет места для жены, то есть нет пространства, в котором она может оказаться, ты можешь притащить женщину, но она не останется там, потому что у нее нет места для жизни». И только тогда мы стали разговаривать о его отношениях с родителями, которые вызывали у меня очень охлаждающее ощущение внутри. Он примерно так же описывал свои отношения с родителями. Он говорил: «Я приходил домой из школы, закрывался в своей комнате, и самое большое мое желание было, чтобы они ко мне не заходили». И так он описывает все свое детство. У него есть младший брат, у которого сохранные отношения с родителями. Я спросил: «А с братом у тебя как?» Он ответил: «Никак». И снова описывал свои отношения с братом как автомат. Просто у этого человека, ввиду того что никогда никому не было дела до того, что с ним происходит, не сформировалось само это пространство близости, в котором другой человек может жить рядом с ним.
Ресурсно-травматическая чувствительность заключается в восстановлении способности чувствовать, осознавать и давать жить стыду. Потому что я, например, могу совершать действия, которыми эпатирую публику, и при этом вместо стыда чувствовать что-то другое: гордость, к примеру, или удовольствие от лиц людей, которые смотрят на то, как я эпатирую публику. Совершенно верно. Или, например, чтобы не испытать сильное чувство страха, я могу испытывать сильную злость. И тогда что делать? Злиться на других людей, идти в атаку? Мне дают в ответ, я прячусь и снова оказываюсь в ситуации ретрансляции травмы.
То есть если была утрата чувства, можно ли это выковырять? А если уже патологически? Я бы сказал, что восстановление чувствительности в данном случае — это второй этап, только после того, как мы остановим этот порочный круг движения, это отыгрывание. Вот такой момент: я в порочном кругу отыгрывания, два раза отыгрываю, а в двадцать шестой раз делаю другой выбор. Это значит, что я поступаю по-другому, высказываю по-другому — и все, прекратилось? Что это значит? Что я уже восстановила способность чувствовать, восстановила чувствительность, осознала и теперь делаю по-другому? Это сказочный вариант. А с чего бы это вдруг? Ты остановилась и сделала по-другому. Почему? Потому что был полный ужас, и ты просто попробовала иначе. Это может быть не связано с восстановлением осознавания и чувствительности, но восстановление чувствительности и осознавания может следовать за этим процессом. После того как я попробовала по-другому, я говорю: «Ого».
В терапии мы так и делаем. Когда мы блокируем старый способ удовлетворения потребностей, клиент в этом смысле теряется, и мы спрашиваем: «А что с тобой теперь?» И тогда мы можем восстанавливать чувствительность. Точно так же, например, когда мы говорим: я не показывал вот этот путь жизни, есть путь, ведущий к камешку могильному, а есть вот этот путь жизни, — моя задача заключается не в том, чтобы научить человека радоваться жизни, а в том, чтобы как-то к этому отнестись. Другими словами, что происходит в тот момент, когда она смотрит на этот путь? Возникает сильное чувство гнева, протеста, злости, но также и какие-то еще чувства.
То есть мы можем менять поведение, а потом, например, женщина делает что-то, не замечая этого. Я прошу ее сделать это прямо и прислушаться к тому, что будет с ней происходить. Понятно? Я на тебя особенно смотрю. Не зря. В его глазах застыл немой вопрос. Хорошо.
