Хорошо, травма. В самом общем виде что же такое травма, даже в бытовом сознании? Травма — это разрушение целостности какой-то ткани. Была целая кость, дверью прищемили — перестала быть целой. Разрушилась целостность. Порезали палец — то же самое, мы говорим, это травма кожи: была целая, перестала быть таковой. Мне кажется, что в психической сфере происходит примерно то же самое. Травма представляет собой разрушение целостности ткани психической.
А что такое ткань психического? Поскольку личности нет — это одна из самых больших иллюзий современной психологии, — то стоит сказать пару слов о том, что я буду подразумевать под тканью психического. Это некоторые совокупности, способы устроить контакт с окружающими людьми, к которым человек как-то привык. Иногда в диалоговой модели гештальтерапии я это называю селф-парадигмой. Гештальтисты знают, что такое Self, а вы не гештальтисты. Вы просто не испорчены. В гештальт-подходе вместо личности существует другое понятие — Self. И Self — это некоторый способ, совокупность функций, связанных с тем, как человек строит контакт с окружающими людьми. То есть это не какая-то инстанция, нет ничего внутри. С этой точки зрения внутреннего мира не существует. Всё, что происходит, происходит только в контакте. Контакт является единственной реальностью существования.
Так вот, есть некоторые способы строить отношения с другими людьми, строить контакт. Эти способы комплексно реализуются посредством действия трёх функций — Id, Ego и Personality, для тех, кто в гештальте, я напоминаю. Иначе говоря, что это значит? Это значит, что человек привык в процессе построения отношений с людьми что-то думать про себя, что-то думать про других людей и про мир в целом. Есть какие-то образы себя и других людей. Есть какие-то привычные выборы, которые человек делает: дружит с одними людьми, не дружит с другими; приближается быстро или медленно; избирателен в контакте или не очень; пугается ли, стыдится в каких-то местах или нет. И есть совокупность желаний, чувств, телесных реакций, которые также участвуют в контакте. То есть человек привычным образом в каких-то местах испытывает довольно схожие чувства. Например, в каких-то местах испытывает стыд, в каких-то — злость, в каких-то — радость и так далее.
Исходя из того, как складывалась наша жизнь на протяжении времени от рождения до какого-нибудь вменяемого возраста, типа семидесяти лет примерно, формируются какие-то наиболее типичные способы обращения с полем. То есть я привык строить отношения этим способом. И дальше случается некоторое событие. Помните, когда мы говорили о кризисах и о травматических кризисах? Мы говорили о том, что есть некоторые события, которые провоцируют этот кризис. Условно я бы это событие назвал травмогенным. То есть случается какое-то событие, которое предъявляет ко мне сверхтребования.
Например, у вас кто-то умер. Даже если у вас уже кто-то умирал, всё равно событие неожиданное. Или, например, случилось землетрясение. Или летел самолёт, и ваш близкий, который в нём был, разбился. Или вы шли домой, на вас кто-то напал, ударил по голове, снял с вас все драгоценности. Или лишил вас самого дорогого — чести. То есть случается какое-то событие. Само по себе событие травматическим быть не может. Это самая важная вещь, которую вы должны понять. Принято в психологии считать именно так: есть травматические события, случилась травма, и травма равна событию. На самом деле, на поверку оказывается, что это совершенно не так. И терапия от этого принципиально меняется, как и взгляд на терапию.
Само по себе событие травматическим быть не может. Оно может быть потенциально травматическим. Поэтому слово «травмогенное» годится больше. А дальше всё зависит от одной важной вещи. Эта вещь называется переживание. К сожалению, я не смогу раскрыть всю суть этого процесса, потому что для этого понадобятся две-три трёхдневки. Но если коротко, то процесс переживания заключается в том, что мы даём право на жизнь всем феноменам, которые появляются в контакте. Всем чувствам, которые появляются, всем опасениям, страхам, желаниям. Мы даём им право жить. И чаще всего это предполагает контакт с другим человеком. Вне границ контакта ни психической реальности нет, ни жизни нет.
Я первый раз, когда задумывался об идеологии гештальтерапии применительно к переживанию, встретился как раз со следующей ситуацией. Пришла женщина, которая переживала горе и уже в течение нескольких лет оплакивала потерю близкого человека, который умер. Причём делала всё, как написано в психологических книжках, в статьях про острова горя, и ничего не помогало. Когда она начала плакать в сессии, она говорила: «Ну как же, я всё время рассказываю о смерти близкого человека в деталях, говорю о своих чувствах и плачу всё время. Должно же попустить? Все пишут, что вот это тот период, когда процесс горя, переживание горя заканчивается».
На самом деле, когда она плакала, у меня не было ни одной секунды ощущения, что она плачет мне. Она плакала в воздух, в пространство, в самой себе, кому угодно. И мой вопрос: «Кому вы плачете?» — очень её удивил. Она удивилась и говорит: «Кому-то? Никому. Я просто плачу. Разве надо кому-то плакать?» Вот в этом есть потрясающая разница. Процесс переживания может быть только тогда, когда я плачу кому-то, если закавычить это словосочетание. Когда я стыжусь кому-то, когда я злюсь кому-то, радуюсь кому-то. С падежами всё нормально, именно так: радуюсь кому-то, стыжусь кому-то. Очень важно не «кого-то», а «кому-то». Потому что я стыжусь всегда кого-то. И даже если я обнаружу, кого именно, но не кому я стыжусь, это ничего не меняет. Важно стыдиться кому-то, другими словами — испытывать стыд и жить с этим стыдом в контакте с кем-то. Вот это называется переживание.
В отличие от традиционной концепции переживания, важно понимать: переживание не заканчивается никогда. В связи с этим терапия также не может быть никогда закончена. В этом смысле, если человек испытывает боль в результате смерти близкого человека, она будет всегда с ним. И это важно понимать. От травмы излечить человека нельзя. Была травма — и нет травмы. Забудьте это, невозможно. Если вы ставите себе такую задачу, то лучшее, что вы можете сделать для человека, — это помочь ему игнорировать его чувства и комплекс феноменов, связанных с этой травмой. В худшем случае это будет посттравматическое стрессовое расстройство. Невозможно от травмы человека избавить, это важно понимать.
Суть психотерапии, мне кажется, связана со следующим. Психотерапия — это тоже отдельная тема нескольких лекций. Мне кажется, что психотерапия не предназначена и никогда не была предназначена для избавления от страданий, равно как для улучшения жизни людей, равно как для исчезновения симптомов, для избавления от симптомов. Никогда. Но важно понимать, на что же мы ориентируемся в терапии: на восстановление способности жить. И тут мы плавно подходим к тому, что же такое травма.
Разные люди, встречаясь примерно с аналогичным событием в жизни, а может быть и с одним и тем же событием, например были вместе в одной машине, которая попала в аварию, или оба потеряли одинаково близкого для них человека, — слово «одинаково» я тоже закавычиваю, потому что мы все понимаем, что мы все разные и реагируем на это по-разному, — оба попали в плен, оба прошли войну, оба подверглись насилию, возможно, даже в одной и той же ситуации, то есть вместе оказались, — но один формирует комплекс феноменов, который мы дальше назовём травмой, а другой нет. И эта разница только в одном — в способности переживать. Что это значит? Поясняю.
Итак, событие травмогенное, которое появляется в жизни, отличается от того, что происходит. То, как я это осознаю, уже отличается от того, что внутри. Теперь я должен это назвать. Уже то, что я называю, отличается от того, что внутри. Теперь я сообщаю это другому человеку. Весь контекст поля происходящего влияет на то, как я сообщаю и как меня слышат. Вот и четвёртое искажение. Теперь этот человек начинает примерять это на себя, это называют эмпатией. И в эмпатии уже пять звеньев, которые искажают суть того, что происходит со мной. И Хайдеггер красиво говорит: мы никогда не узнаем, какие другие люди. Но именно это заставляет нас постоянно интересоваться другими людьми и самими собой.
Если непонятно, вы говорите. Мы можем упрощать текст, делать его более азбучным. Грустно? А меня радует. Поэтому отвечаю на вопрос. Ну, возможно, если ты переживаешь какую-то сильную боль, идёшь по улице, рыдаешь и, соответственно, кричишь какие-то слова, как правило, они адресуются. «Мамочка», например. Или даже если не адресуются, внутри вашего опыта всё равно есть некоторый образ. То есть есть какой-то канал, в котором может жить почва, в котором могут феномены развиваться. Если у вас такого опыта нет, то чаще всего такая возможность оказывается блокирована. Но если опыт был и случилась травма, например когда вы попали в какую-то ситуацию, где просто обращение к образу оказалось невозможным и другие люди вас не поддержали в этом, тогда, чтобы справиться с этим переживанием, оно замораживается. И я тогда утрачиваю чувствительность в этом месте напрочь. Ни о какой возможности контакта речи не идёт.
Я сейчас описал довольно коротко, попробую описать более подробно. Есть вся совокупность феноменов, которые появляются в результате столкновения с событием. Их нужно запустить в мельницу переживания. Для этого нужно, чтобы было соблюдено несколько основных условий. Самое главное из условий — это присутствие в своей жизни другого человека. То есть два человека встречаются своими жизнями. Условия чего? Для того, чтобы переживание состоялось, чтобы эта динамика начала развиваться. Условия переживания.
Присутствие — чувственное? Именно чувственное. Я бы сказал, не только чувственное, а присутствие жизнью. Это и чувственное, и интеллектуальное, и телесное. Вот, например: я пришла к маме со своей травмой, а она такая: «Ну там, всё». Никакого присутствия. Это же жизненное? Нет. Присутствие — всей своей сутью. Не знаю, было ли у вас такое ощущение в терапии или с вашими терапевтами, что вы рядом вдруг. Внутри какое-то ощущение, что вы вместе сейчас. Его невозможно описать. Что-то щемит или дрожит, внутри как будто всё переворачивается. Вы очень остро чувствуете, слышите, осязаете, видите. И всё это происходит одновременно. Было у вас такое ощущение? Вы здесь. Очень остро. И тогда это и называется присутствием. Я живу в этом месте. И вот когда один человек живёт в этом месте, и другой тоже, вот в этой точке, которая называется граница-контакт, только и возможно переживание.
Для верующего человека общение с Богом тоже будет переживанием? Ну да. В некотором смысле, если рассматривать молитву, то, полагаю, в том виде, как её описывают верующие люди, это действительно присутствие и контакт с Богом. Я не специалист в области теологии, но думаю, что именно это является таким эквивалентом психологического присутствия. И это самое важное условие. Только при этом условии возможно переживание.
Почему я так много про это говорю? Потому что подавляющее большинство клиентов будет приходить в ситуации травмы в неспособности строить присутствие и контакт с вами. По какой причине? Потому что это был для них единственный способ спастись. Чувства настолько сильные, реакции эмоциональные настолько зашкаливающие, что у меня всегда есть выбор: или переживание их, и тогда я всем сердцем это чувствую, это боль, и у меня есть иногда ощущение, что она меня разорвёт, что этого слишком много, что это невыносимо, — или вторая альтернатива: травма. И я могу справляться, блокировать переживание десятками разных способов, сотнями разных способов. Вот те способы, которыми я блокирую переживание, так и выглядит травма, когда клиент приходит к нам.
То есть это как спасение. Как спасение, разумеется. Вот представьте себе картину. Я начал рассказывать о селф-парадигме. Селф-парадигма — это привычные способы строить контакт с другими людьми, то, к чему я привык. Если родители были холодными и отвергающими, то, скорее всего, я буду избегать других людей или относиться к ним манипулятивно. Буду думать, что я могу всё контролировать. Это комплекс представлений о себе, чувств, реакций, желаний, выборов, которые я делаю. Если родители были тёплыми и заботливыми, то, приближаясь к другим людям, я, например, проще. Или, наоборот, становлюсь с ними очень независимым, потому что это единственное место, где я чувствую себя тепло и спокойно. Но так или иначе, к своим двадцати, тридцати, сорока годам человек имеет определённый набор некоторых способов строить контакт. И вот эти типичные способы, которыми я строю контакт, не меняющиеся радикально, но меняющиеся со временем, называются селф-парадигмой. Это похоже на некоторый эквивалент того, что иногда называют личностью. По сути это невроз, но хороший невроз, в том смысле, что он иногда жизненно необходим для нашего выживания.
Говорят, например, что Оля такая-то, такая-то, такая-то, а Яна такая-то, такая-то, они отличаются. Потому что отношения с другими людьми они строят по-разному, думают по-разному, испытывают разные чувства, с потребностями очень по-разному обращаются. Вот это называется селф-парадигмой. И, конечно же, чем отличается селф-парадигма от идеалистической концепции Self? Тем, что, переходя из одного контекста поля в другой, человек не меняет радикально способы строить контакт. А тут случается событие. Такое очень сильное событие. И ему приходится теперь это всё перестраивать. А он к этому не всегда готов. И для этого нужна поддержка вот в этом самом присутствии на контакте.
Перестройка, когда одна селф-парадигма меняется другой, когда живая ткань начинает трансформироваться, может происходить только в присутствии другого человека, в присутствии на контакте, скажем так. Если этого не происходит, то представьте, что огромный поток возбуждения, который вливается в это место, этот чудовищный стресс, начинает радикально менять селф-паттерны. Происходит что-то вроде взрыва селф-парадигмы. Она начинает меняться очень быстро. И в какой-то момент это кажется невыносимым. Крышу снесёт. Вот тут или появляется кто-то, или не появляется.
Если появляется кто-то, тогда всё преимущество контакта заключается в следующем: контакт принципиально может вынести всё. Любой тяжести чувства, любой радикальной трансформации образа себя контакт вынесет. Поэтому очень часто говорят: «Не думай об этом, с ума сойдёшь». Или: «Это слишком больно». Люди говорят: «Я не могу это уже переживать, я боюсь, что у меня крышу снесёт». Но на самом деле то, что появилось в контакте, любые чувства, которые мы испытываем, появляются только в контакте, а вне контакта они возникнуть просто не могут. Соответственно, в этом же контакте они могут быть ассимилированы. Контакт в некотором смысле всемогущ, если ему довериться. Но это довольно трудно. И для одного человека, и для другого. Для одного нужно рискнуть со своей болью жить с другим, а для другого нужно рискнуть это выносить.
Я помню, как одна девушка рассказывала чудовищную историю: её подругу поймал какой-то маньяк и держал их в течение нескольких месяцев в подвале, ежедневно насилуя. Милиция всё это время их искала, и в какой-то момент их обнаружили. Когда спецназ ворвался в это помещение, их выводили избитыми, истощёнными. И эта девочка шла. Вы представляете, какими чувствами она была переполнена в этот момент, в месте такой радости, ужаса, спасения, разрушенности. А потом, как я узнал уже через некоторое время, спустя несколько лет она пришла ко мне. Заходя в кабинет, она открыла дверь и смотрела себе под ноги примерно в полутора метрах от себя. Так же поздоровалась, так же села и так же разговаривала со мной пятьдесят минут. Поднять на меня глаза она просто не могла.
Как вы понимаете, никакого текста про насилие я, разумеется, не слышал. Она рассказывала о том, что ей важно научиться испытывать удовольствие от секса, потому что для неё это совсем невозможно, для неё это отвратительно. Но вообще все говорят — по телевизору, в журналах, да и мама её тоже, — что женщина от секса получает удовольствие. И она так со мной разговаривает. Я думаю: интересно, какой секс у этой женщины, если она не может вступить в контакт с мужчиной вообще. И не помню, на какой именно сессии, но это было не очень скоро, наверное, спустя месяц, когда в фокусе внимания для неё всё-таки оказался наш контакт, она смогла поднять глаза. И её буквально разорвало сильнейшим ужасом и страхом, она забилась в угол комнаты. О сильном стыде мы смогли разговаривать только месяца через три. То есть травма предохранена от переживания тем, что не предполагает контактирования. Человек, как правило, становится бесчувственным.
Я всех отсылаю к прекрасному фильму, настоящему учебнику по переживанию горя, по феноменологии горя, я бы даже сказал — патологического горя. Потому что есть горе как естественный процесс, а есть патологическое горе как фиксация в рамках травматических механизмов. Это фильм «Глаза ангела», где молодой мужчина в начале фильма едет с семьёй в машине. Его отвлекает пятилетний сын, он выезжает на встречную полосу, происходит авария, и он единственный выживает из всей семьи. Жена и ребёнок погибают, а он попадает в реанимацию, его буквально собирают по кусочкам.
Интересно, что он устраивает свою жизнь именно таким образом, чтобы вообще не было шанса на переживание этой боли и вины. Например, он перестаёт контактировать с другими людьми, меняет место жительства. Всё, что было связано с напоминанием о семье, он оставляет в нетронутом виде в одной квартире и переезжает в другую. Все привычные дела, в которых он находился и которые могли бы каким-то образом восстановить его чувствительность к переживанию, он выносит за пределы своей жизни. Он был талантливым трубачом — и перестал играть. И самое опасное, что в его жизни произошло, после чего процесс уже оказался необратимым, — он начал играть снова. Он приходит с главной героиней, которую играет Дженнифер Лопес, к полицейскому, который первым прибыл на место аварии. Почему «Глаза ангела»? Потому что последнее, что он увидел перед тем, как отключиться и попасть в реанимацию, были её глаза. А потом они случайно встречаются через много лет, через два, три, пять лет. И он начинает снова переживать. Когда он начинает играть на трубе, что-то случается необратимое: останавливать чувствительность уже невозможно.
Травма живёт на утрате чувствительности. Потому что если чувствительность восстанавливается, а это первая задача, я уже немного забегаю вперёд, потому что если сейчас начну подробно про феноменологию, это ещё час рассказа, — если чувствительность восстанавливается, теперь придётся что-то делать с появившейся болью. Мы так много говорим о боли, потому что именно боль является системообразующей для травмы. Боль — это, с одной стороны, реакция на нарушение границ контакта. Что такое нарушение границ контакта? Это когда, например, возникают какие-то сильные чувства, такие, что жить по-старому уже невозможно, теперь надо как-то по-другому, а контакт разрушается. И в этом месте образуется боль. То есть это всегда разрыв контакта, всегда утрата поддержки в поле.
И вторая вещь: боль возникает не только как реакция на нарушение границ контакта, но ещё и как реакция на утрату или угрозу утраты чего-то ценного. Если какая-то ценность оказывается под угрозой, утрачена или разрушена, человек испытывает боль. Угроза утраты или утрата ценности. И сила боли зависит от степени ценности. Именно по этой причине смерть наиболее близких людей наиболее болезненна. Причём чем ближе этот человек, тем сильнее это переживается. И не обязательно речь идёт о нежности в контакте. Например, при смерти близкого родственника или близкого человека, с которым были очень трудные отношения, переживание часто оказывается ещё сложнее. Поэтому горе в этом месте бывает осложнённым. Очень важно понимать, что в боли всегда утрачивается ценность. И в травме всегда утрачивается ценность.
Если рассматривать боль как самостоятельное чувство, то я бы описал её именно через эти две вещи. Но то, что я замечаю в реальной терапии с людьми с посттравматическим стрессовым расстройством, равно как и при острой травме, показывает, что зачастую боль является комплексным эмоциональным феноменом. Что это значит? Боль — это универсальная реакция на невозможность обратиться с какими-то сильными чувствами. Представьте, может быть, не самая красивая, но очень описательная метафора: вы давно не ходили в туалет и хотите писать. Проходит какое-то время — вы очень хотите писать. Проходит ещё время, а я же лекцию читаю, не останавливаюсь, и выйти как-то не годится. И через некоторое время вы начинаете испытывать боль в мочевом пузыре, потому что его стенки чрезмерно раздуваются. Хотя говорят, что он в состоянии вынести чуть ли не четыре литра. То есть стенки мочевого пузыря очень многое могут выдержать. А ещё больно, когда начинаешь и прерываешься. Да, потому что поток уже идёт, и вы сжимаете сфинктер. Давление становится сильнее. Это очень хорошее описание травмы.
Так вот, боль — это зачастую вторичная реакция на удержание каких-то других чувств. В этом смысле боль может возникать от удержания сильного страха, от удержания сильной ярости. И зачастую клиенты, которые блокированы в переживании ярости, получают к ней доступ через переживание боли. То же самое происходит и с нежностью. Кстати говоря, наиболее патологично как раз блокирование не так называемых негативных чувств. Потому что современная культура придумала массу вполне экологичных способов обращаться с ними вне переживания. Например, гастрит, псориаз, язва, вегетососудистая дистония и так далее. В общем, ничего страшного. А вот блокирование переживания нежности, любви и всего остального заканчивается гораздо хуже. Это онкологические заболевания и вся большая психиатрия. Все острые отделения заполнены такими людьми — теми, кто не может обращаться со своей любовью. Любовью в самом широком смысле: нежностью, благодарностью и так далее.
В этом смысле люди, которые удерживают, условно говоря, зловещие чувства, максимум получают генерализованное тревожное расстройство, фобии и так далее. А вся пограничная психиатрия — это люди, которые не способны обращаться с благодарностью. Люди, которые работают в клинике, обычно это подтверждают. Хотя, конечно, это не схема, которую надо записывать как клиническую истину. Это не схема, а наблюдение. На самом деле удержание «хороших» — в кавычках — чувств, тех, которые принято считать позитивными, гораздо более патологично, чем удержание чувств, которые принято считать негативными. Культура формирует невроз. Самосохранение культуры идёт по этому пути. По крайней мере, шло примерно до середины двадцатого столетия. Потом вся сложность заключалась в том, что требования культуры начали меняться.
И ко мне приходили именно такие клиенты. Каждый раз в этом месте одна женщина просто умирала. Она блокировала контакт и не могла продолжать разговор. Конечно, эти люди уходили. Шло время. И поскольку в терапии она не могла в этом месте продвигаться, супервизор сосредоточился на том, чтобы она смогла рискнуть переживать. Она уже всё понимала про это, но боль всё равно оставалась. И вот однажды, уже через несколько лет после нашей супервизии, спустя огромное количество времени, она переехала жить в другую страну и устроилась работать — поле так организовалось — в кризисный центр. К ней пришла женщина, которая стала рассказывать о смерти ребёнка при похожих обстоятельствах. И она говорит: я не выдержала, в какой-то момент стала плакать. И мы, говорит, тихонечко сидели рядом и вместе плакали. Это была первая терапия, в которой она смогла продвинуться в переживании, когда эта боль стала инструментом помощи другим людям и когда её клиент не сбежал. С этого момента, говорит она, я отсчитываю своё становление как терапевта.
Идут годы. Прошло уже много лет, больше одиннадцати с того момента, как мы впервые стали об этом говорить. Мы до сих пор с ней переписываемся. Я спрашиваю: стала ли твоя боль меньше? Она говорит: нет, она осталась такой же сильной, просто стала менее мучительной. И вот это слово — «мучительной» — мне кажется очень важным. Я попробую его пояснить. Мне кажется, что при столкновении с болью, а в скобках — с любой другой невыносимой чувствительностью: сильным стыдом, токсической виной, яростью и так далее, — есть два способа обращения.
Один способ — контактный. Он ведёт к тому, что боль становится живой. И это довольно трудно, довольно больно, если уж не избегать тавтологии. Но эта боль становится живой. Люди часто описывают, что, когда в диалоге удаётся это разместить, боль становится более яркой, как будто начинает обладать жизнью. Появляются запахи, какой-то вкус к жизни, несмотря на то что боль есть. И сами ощущения жизни становятся острее. Второй вариант, альтернативный, — это страдание, в смысле мучения. Когда боль всё равно есть, игнорировать её уже невозможно, она всё время рвётся наружу, но проявиться в переживании не может. Время от времени появляется, её можно затолкать обратно, потом она снова появляется. И есть ещё третий вариант — заблокировать её вовсе. Но тогда нужно заблокировать всю витальность. То есть нужно выстроить целую серию комплексных феноменов и механизмов: перестать общаться с людьми, перестать строить свою жизнь тем способом, каким строил, перестать играть на трубе, играть в шахматы. Потому что как только человек получает возможность испытать хоть что-то, напоминающее чувство, этот процесс может оказаться необратимым. Боль придётся испытать.
Началось всё с того, что человек впервые получил удовольствие в контакте с терапевтом. И его накрыло уже на несколько месяцев. В этом смысле важно понимать, что работа с травмой — это работа, в которой мы неизбежно являемся свидетелями и присутствуем в переживаниях боли человека. Можно ли избавить человека от травмы? Нет, невозможно. Но то, что мы можем сделать, — это помочь человеку не испытывать мучения в этом месте, не капсулировать эту боль, а дать возможность стать в этом месте более живым.
И тогда что происходит? Тогда травма из такого гнойного процесса, если это посттравматика, а посттравматика — это вообще отдельная сессия, сначала превращается в нечто, что нужно всё время вскрывать. У меня однажды была глубокая проникающая травма, одиннадцать сантиметров. И каждый день врач вскрывал рану, ставил туда резиновый дренаж, промывал перекисью до тех пор, пока она не восстанавливалась изнутри. И что тогда образуется? Образуется некоторый рубец. Вот рубец будет всегда. Он может быть маленьким, а может быть келоидным, как формируется на коже. Но неизбежно одно: это место до конца жизни будет наиболее чувствительным. И это здорово. Рубец, в отличие от хронической травмы, чувствителен. И болезнен, но выносим. То есть терапия не предназначена для избавления от боли. Но она делает эту боль живой. Эта боль становится более выносимой. Она уже не является такой мучительной, как раньше. Она становится тем, что скорее помогает жить. И, конечно же, она не присутствует всегда.
Например, человек с таким рубцом, о котором я рассказываю, раз в год или три-пять раз в год приходит на кладбище и плачет. Но плачет так, как будто любимый человек умер недавно. Потом встаёт, уезжает и выполняет свои дела. Боль его больше не убивает. То есть он может сохранять чувствительность. Но чувствительность наша в месте рубца, там, где была травма, становится очень высокой. И это прекрасно. Прекрасно для нас, терапевтов, в том смысле, что именно в этом месте мы работаем.
Если говорить о специализации, то да, работа с травмой предназначена для наиболее травмированных людей. И если дать возможность всё это переживать, то вместе с болью восстанавливается не только боль. Восстанавливается чувствительность вообще. Боль и есть чувствительность. И разумеется, вместе с болью восстанавливается желание жить, радость, удовольствие. В этом вся суть терапии.
В конце концов, одна женщина, которая пережила сексуальное насилие, в семнадцать лет была жестоко изнасилована по дороге домой из пионерского лагеря. Она приезжала к каким-то своим юным приятельницам, села в попутку, и её изнасиловали. Она обратилась ко мне уже со симптомом. Вышла замуж, и почему-то через два раза на третий, то есть симптом оказался не тотальным, когда муж к ней приближался, у неё срывало крышу: она забивалась в угол, кричала «отойди от меня» и совершенно не понимала своих чувств. Она понимала только одно: в этот момент мне нужно его изолировать, иначе я умру. Она кричала: «Уйди». Он, конечно, пугался и уходил. Собственно, именно он и был инициатором обращения в терапию.
Получилось травмогенное событие. Человек заблокировал чувства и как будто перестал жить чувствами во всех сферах. Как правило, утрата чувствительности тотальна. Если восстанавливать чувствительность во всех сферах жизни, то вместе с травмой восстанавливается и чувствительность. Боль — это и есть чувствительность. Я говорю о том, что боль не что-то отдельно тотально восстанавливает, а просто возвращает чувствительность. И разумеется, вместе с болью восстанавливается желание жить, радость, удовольствие. В этом, собственно, и суть терапии.
И только после того, как в терапии она стала способна переживать боль и сильный стыд, связанный с этой ситуацией, она впервые в жизни испытала оргазм. Впервые. И дальше у них как-то всё наладилось. В этом смысле блокирование чувствительности действительно тотально.
Но посмотрите, как чувствительность утрачивается. Представьте, что есть какой-то большой эмоциональный феномен. Есть эмоциональная сила, возбуждение, которое на него тратится. Есть что-то очень сильное: сильная боль, сильный стыд. И мы должны перестать это чувствовать. Тогда представьте, что в снегу стоят несколько пирамидок, все рядом, в одном пространстве: 2 сантиметра, 5 сантиметров, 10 сантиметров и 20 сантиметров. И теперь вам нужно сделать так, чтобы не чувствовать вот эту двадцатисантиметровую пирамидку. Вы закапываете её снегом. Но можете ли вы сделать так, чтобы пирамидки 2, 5 и 10 сантиметров не торчали из-под снега? Нет. Именно поэтому утрата чувствительности тотальна. Всё, что ниже по интенсивности, тоже перестаёт переживаться. Я не могу чувствовать это. Поэтому радость, нежность, благодарность становятся просто невозможны. Проводка как будто перегорела везде.
Теперь вернёмся назад, к работе с клиентом, к трём годам терапии. Задайте себе вопрос: изменились ли вы? Если не изменились — меняйте профессию. Потому что то, чем вы занимаетесь, терапией не является. Это очень важно. В терапии меняются оба. Если меняется один, это может быть хорошая психотехнология, но терапией это не является. Оглянитесь назад: меняетесь ли вы? Мне кажется, что с нашими клиентами мы иногда меняемся гораздо больше, чем они.
Для неё это была такая точка. Она, конечно, перестала теперь всё время плакать с клиентами, но зато стала в состоянии поддерживать этот процесс. Потому что раньше она замолкала, парализовывалась и думала, о чём спросить. И всё время в висках предательски пульсировал вопрос: «Что делать, что делать, что делать?» И всё, паралич. Как только вопрос «что делать?» появился в голове, знайте: это вопрос, с этого места сдвигаться нельзя. Потому что он появляется уже в месте блокирования переживаний. Он не может появиться вне этого места, в зоне свободного переживания. Там для него просто нет места.
Как только появляется вопрос: «Что делать сейчас?» — особенно если он звучит второй и третий раз, — всё, значит переживание блокировано. Остановитесь в этом моменте. Это значит, что именно здесь процесс переживания нуждается в восстановлении. И это значит только одно: вы не замечаете сотни две феноменов, которые просто бьют вам в глаза, а вы их не видите. Как только останавливаетесь, начинаете замечать.
Переживание терапевта — сложный идеологический вопрос. Я, к сожалению, не имею возможности делать пространный экскурс в теорию поля, на это нужно ещё семь сессий. Но в самом общем виде скажу: мне кажется, что и осознавание, и выбор, и процесс переживания не принадлежат человеку. Они принадлежат полю. В этом смысле это части контакта двух людей. Когда мы говорим «переживание», это переживание уже принадлежит контакту. И мы его строим. Я строю, конечно, и клиент тоже. Но уже бесполезно разделять, кто из нас что туда вложил. Это бессмысленно, потому что это уже будет неправда.
Это уже сложно, поэтому не запаривайтесь в этом месте. Пока верьте в то, что есть клиент и есть вы, и в какой-то момент вы встречаетесь в контакте. Сохраните это представление о мире. Потому что в прошлый раз мы по этой причине потеряли Лин: у него в голову не смогло уложиться представление о переживании поля вместе с диалоговой моделью гештальтерапии. Поэтому я воздержусь от дальнейших комментариев.
Ну хорошо. Клиенты есть, терапевты есть. А момент окончательный? Переживали ли его окончательно? Пока да. Потому что она выглядела очень тревожно. Вы же помните, она звонила своему тренеру, искала поддержку: «Правда ли, что я существую?» — «Вы существуете». — «Договорились». — «А вы меня убедили, вы существуете пока. Всё хорошо». Только поэтому я и существую, собственно.
Один человек, который слышал лекцию про представление о поле, потом сказал, что у него в терапии появилась тревога. Он был моим клиентом, пришёл на открытую лекцию и говорит: «Слушай, если говорится о том, что я могу просто исчезнуть, если у меня разрушится контакт с одним, потом с другим, я же вообще исчезну, значит». Я ему сказал, что по теории вероятности это невозможно. Потому что на самом деле контакт исчезнуть не может. В этом смысле это полуправда: пока существует контакт, существую и я.
Оптимистичная сторона здесь в том, что вообще невозможно уничтожить все отношения. Даже если отношения испортились, ваше существование всё равно приобретает определённость. В этом смысле количество людей, которые вас ненавидят, тоже очень эффективно определяет ваше существование. Очень многие люди приходят ко мне на программу специализации только по одной простой причине: потому что я, как они говорят, грубый, садистичный, циничный, малопрофессиональный. Какие ещё тексты я слышу про себя? «Доктор Хаус». «Великий дрочица». Очень много разного.
Я думаю, что они приходят сначала как в кунсткамеру посмотреть. Но потом, как правило, пугаются. Это правда. Поэтому люди, которые нас ненавидят, в общем, вполне определяют наше существование с гораздо большей степенью эффективности, чем те, которые нас любят. Потому что любят обычно тихо, а ненавидят громко.
Хорошо. Есть ли у вас вопросы к этой лекции?
