Нужно понимать, что кризисы бывают нескольких основных видов. Во-первых, бывают кризисы возрастные. Я даже думаю, что, может быть, стоит отдельно как-то осветить эту тему, если у нас в программе будут возрастные кризисы. Обычно мы этого не делаем, но, возможно, тоже имеет смысл уделить этому какое-то время.
Могут быть кризисы становления, когда изменяются некоторые глобальные условия жизнедеятельности, к которым нужно приспосабливаться. Например, переезд в новый город, повышение по службе. Такая адаптация может затрагивать полгода-год. Смена работы, смена профиля работы: были экономистами, стали психотерапевтами. Такие кризисы могут длиться иногда годами, особенно если требуется некоторое переформатирование способов думать, действовать, относиться к реальности и вообще рассматривать эту реальность.
Это могут быть и кризисы смены профиля психотерапии. Например, человек всегда работал с индивидуалистическим, аналитическим сознанием, а потом переквалифицировался на диалоговый подход. Это кризис, дай бог какой. Тут тоже требуется какое-то время для перестройки всех Self-паттернов.
И есть травматический кризис. Это кризис, инициированный некоторым событием, которое травматогенно по своей природе. Почему я произношу именно слово «травматогенное»? Я не употребляю выражение «травматическое событие» по той простой причине, что само по себе событие не имеет решающего значения. Событие является лишь поводом для возникновения травмы. И одно и то же событие по модальности содержания может быть практически эквивалентно другому: одно из них может инициировать сильный кризис, другое — нет. Разница заключается только в одном.
Я буду более подробно на следующей лекции про это говорить, потому что самая важная тема специализации — травма. Но здесь лишь скажу следующее: травма в этом смысле представляет собой отказ, блокирование или деформацию процесса переживания. Только это является травмой. Не само по себе событие, не собственно сам по себе акт насилия, а отсутствие возможности его переживать. Но о переживании нужна отдельная длинная лекция, и этому в следующий раз будет посвящено время. Поэтому травматический кризис пока отодвинем.
Но в целом важно понимать то, о чем я уже говорил в первый день лекции: в диалоговой логике кризис — естественное событие, естественный период жизни человека. Благодаря кризисам мы развиваемся. Благодаря кризисам у нас появляются некоторые новообразования, психологические новообразования. Мы приобретаем новый опыт, новые навыки, иногда радикально новый способ жить. Например, человек столкнулся со смертью и выжил — иногда люди в этой ситуации меняются радикально. Поэтому в этом смысле кризис — это естественная реакция организма.
Это примерно так же, как, например, когда бактерия попадает в организм и начинает размножаться, лейкоциты бросаются на защиту. Правильно лейкоциты это делают? Кто бросается на защиту? Лейкоциты бросаются на защиту организма. При этом повышается температура, которую иногда очень хочется сбить. Но чаще всего этого не стоит делать, если она, конечно, не 40 и нет опасности разрушения кровяных телец. В этом смысле важно дать организму болеть. Особенно вирусы нас этому хорошо учат.
Все препараты в этом смысле являются вспомогательными. Все, что имеет значение, — это естественная реакция организма, которая борется с вирусом. И все, что нужно делать, — важно давать возможность этому жить. В основном врачи что говорят? Покой и теплое питье. А все остальное носит симптоматический характер. Конечно, есть масса противовирусных препаратов, на которых обогащаются компании. Думаю, что прошлый кризис с гриппом почему-то в этом году еще не устраивают. Похоже, все склады распроданы. Хотя, может быть, еще не все, еще осталось, но, похоже, не так много. Потому что в это время в прошлом году шоу было в полном разгаре. Может быть, есть другие источники доходов. Похоже, что прошлый грипп был такой промо-акцией по распродаже складов. Ну, может быть.
Поэтому главная задача заключается в том, чтобы дать кризису возможность жить, дать человеку возможность переболеть. Кризис сам по себе — это лечебное состояние, лечебное мероприятие, можно так сказать.
И про кризис еще важно понимать, что иногда важно устраивать кризис. Не знаю, смотрели ли вы красивейший фильм, мне кажется, лучший фильм с Дугласом — «Игра». Там Дуглас играет такого ригидного мужика, который только про деньги: работа, дом. А его младший брат сделал ему подарочек — купил ему игру у компании, которая продает такие, не знаю, как это назвать, социальные игры. Игра заключалась в том, что из него сделали нищего и бродягу. Он, конечно, не в курсе происходящего. Сначала с его счета снимают все деньги, потом его похищают, за ним гоняются, стреляют, выбрасывают где-то то ли в Африке, то ли еще где-то. В общем, он пытается там выжить, грязный, живет на помойке. Он остался никто.
И, конечно, весь его прежний тонус, вся его ригидность в этой ситуации рушатся. А в конце, когда они стоят на какой-то высокой башне и его наконец хотят застрелить, я уже не помню точно, чем там все заканчивается, в итоге он выбрасывается, падает, а там какой-то матрас, тент, который пружинит, и тут стоят люди, у него праздник, день рождения. Сколько людей он убил в результате — это отдельный вопрос, но там все было выстроено так, что с оружием все было безопасно: холостые патроны, краска. Но он жил в совершенно иной реальности, на грани смерти. И он как-то сильно оживился после этого. Психологически для него это оказалось, как ни странно, полезно: он не убил братца, а даже отблагодарил его и захотел оплатить счет пополам, пока не увидел сам счет. Он, конечно, миллионер, и я думаю, что там счет, наверное, в несколько десятков миллионов был выставлен за такую игру.
Но это лишь пример. Посмотрите, очень интересный фильм. Мне правда кажется, что это лучший фильм с Дугласом. И мне кажется, что процесс терапии — это процесс, в котором мы постоянно инициируем кризисы. Вот до вчерашнего дня многие из вас, ну или у кого-то это началось с первого дня, думали, что, в общем, с ними все хорошо. Или, по крайней мере, не переживали всю глубину тех кризисов и травм, которые у вас есть. Ну плохо, но не настолько. А потом попали сюда, и кого-то взрывной волной, кого-то осколками позацепляло. И то, в каком состоянии вы вчера находились и в каком еще сегодня остатками находитесь, говорит о том, что терапия делает свое дело именно по пути инициирования кризиса.
Потому что, как правило, клиенты обращаются к нам, если не в остром критическом состоянии, то с симптомами, которые имеют своим основанием кризис, блокированный в своем переживании кризис. В этом смысле любую психотерапию стоит рассматривать как кризисную. Любой симптом возник в результате непрожитого кризиса в самом общем виде.
На самом деле этот тезис ничем не противоречит базовой идее Фрица Перлза. Просто он говорит об этом не так, а описывает формирование невроза через призму острой ситуации высокой интенсивности и ее превращения в хроническую ситуацию низкой интенсивности. Надеюсь, вы это знаете по своей магистерской программе. Если не знаете, еще узнаете. В этом смысле идея заключается в том, что рано или поздно в процессе терапии хронический кризис восстанавливается до острого. И только через восстановление процесса переживания человек избавляется, условно говоря, от симптомов. То есть симптом — это некоторый маркер блокированного в переживании кризиса в самом общем виде.
Поэтому даже одна из статей сборника «Диалоговая модель терапии» так и называется — «Психотерапия управляемого кризиса». Почему управляемого? Потому что очень важно не обесценивать ту ситуацию, в которой оказался клиент, не преуменьшать ее значимость, не стараться что-то сделать для клиента, чтобы он так не расстраивался, чтобы так не убивался. Тем самым терапевт заблокирует процесс терапии в самом основании.
Важно понять одну вещь: мы неизбежно причиним боль людям, и это возможно. Это не значит, что мы, начиная терапию, представляем себя как специалистов по боли, которые всем будут делать больно. Нет. Просто важно понимать, что в процессе терапии это может оказаться неизбежным. Если у нас есть сильный страх причинить боль — я обобщаю слово «страх» в самом широком смысле, — то это всегда будет мешать. Мне может быть стыдно причинять боль, потому что я тогда как будто моральный урод. Или мне страшно причинять боль, потому что чувства, которые у меня в этот момент возникнут, могут оказаться неуправляемыми, и клиент может разрушиться. Или я очень винюсь, когда причиняю боль, потому что мне кажется, что я разрушаю клиента. И так далее.
Вне зависимости от того, чем я мотивируюсь и с каким чувством останавливаю этот процесс, как правило, это является следствием того, что для меня самого боль непереносима. Именно по этой причине специализация по кризисным состояниям в клинической гештальт-терапии построена с большим блоком терапии ее участников. Как правило, в этой специализации довольно много терапии — и в упражнениях, и в сессиях, и в мини-кейсах, — с тем чтобы появилась возможность соприкосновения со своей собственной болью.
Я убежден в одном: на самом деле хороший терапевт — это хороший травмированный терапевт. По какой причине? Потому что, мне кажется, пережитый кризис увеличивает степень чувствительности человека к происходящему с ним в поле. Человек, который, я упрощу, жил без кризисов, этого навыка — быть чувствительным к тому, что происходит, — просто не имеет. Он не мог сформироваться. И в этом смысле, как правило, такие люди в профессию не приходят. А до этой специализации не доходят уж точно. Идут, может быть, на другие специализации, но до этой, как правило, не доходят.
Есть и другая сторона. Самые чувствительные люди — это травмированные люди. Травматиков обмануть невозможно. Сильно травмированные люди могут не осознавать, откуда они что-то знают, но ваше дыхание, ваши гальванические кожные реакции дадут им всю нужную информацию. Они, конечно, не будут осознавать, откуда ее взяли, но, поверьте, вас прочитают мгновенно.
Другая сторона утраты чувствительности заключается в том, что кризисов-то было много, но опыта проживания их нет. И тогда чувствительность также не формируется. Более того, даже та, которая была природно дана человеку, блокируется, потому что чувствительность всегда связана с восстановлением боли, а боль переживать не хочется. Поэтому человек выбирает быть бесчувственным. В этом смысле тотальная анестезия не дает возможности терапевту работать.
Как правило, такие терапевты либо ведут себя как машины, довольно функционально делают терапию, что, возможно, дает клиенту много понимания, но никак не продвигает его в смысле переживания. Либо такие терапевты выбирают любую другую модель, не связанную с личным контактом, личным присутствием с клиентом. А для кризисов и травм это совершенно бесполезно. Я видел массу людей, которые все понимают про свои травмы, но ни хрена в их жизни не меняется.
Я убежден, что есть один способ проживания кризиса — это только присутствие с другими людьми. Другого способа нет. По крайней мере, этот опыт является основанием. Например, если у человека есть опыт переживания с другими людьми, и этот опыт довольно устойчивый, то, думаю, в некоторых частных ситуациях человек может и в одиночестве переживать. Но все равно адресация к этому опыту является базой. Все равно есть обращение к присутствию, к образу другого человека. Когда человеку больно, он в сердцах может кричать: «Мамочка!» Все равно есть некоторая адресация. Даже если она не визуализирована, это все равно адресация к некоторому образу, которым могло быть организовано присутствие на контакте.
Поэтому очень важно понимать, что хороший терапевт — травмированный терапевт, но получивший опыт переживания в своих собственных кризисах. В некотором смысле тогда травмы превращаются в рубцы. И эти рубцы обладают особой чувствительностью. Не путать с процессом загноения раны. Если это правда шрам, то он затягивается правильно.
Обычно, когда человек получает глубокое ранение, бывает так, что верхние слои кожи затягиваются значительно быстрее, чем внутренние. И что тогда делают в хирургии? Вскрывают рану, ставят дренаж, небольшую резиночку, и каждый раз при перевязке промывают перекисью, чтобы рана могла изнутри постоянно затягиваться. И те рубцы, которые остаются, правда иногда обладают довольно высокой чувствительностью. Например, люди, которые перенесли ожоги, часто говорят, что эта часть тела очень реагирует на тепло и холод, гораздо более чувствительна, чем другие части тела. Если это, конечно, не келоидный рубец, который сам по себе уже отдельная история.
Кто-то из коллег хорошо сказал: хороший терапевт работает не ранами, а шрамами. Да. Хотя я убежден в следующем: на самом деле хороший терапевт работает также и своими ранами. По какой причине? Потому что предположить, что терапевт может быть таким совершенным аппаратом, полностью проработанным, — это красивая идея, но это не так. И на самом деле зачастую в процессе терапии мы работаем как раз раной. Самое сложное здесь — не перепутаться со своей болью и болью клиента. Но это вообще противоречит теории поля. В этом смысле увлечение идеей «где боль моя, а где клиента» — тупиковое.
Я убежден в следующем: если у терапевта есть мужество переживать, то даже если мы, выйдя из полевой парадигмы, предположим, что боль твоя, даже если это так, то и в этом случае, если терапевт имеет мужество переживать свою боль в присутствии клиента, поверьте, это очень терапевтично.
Поэтому, когда я на супервизии вижу терапевтические сессии, а потом мы обсуждаем их, я прихожу к следующему выводу. Один из распространенных способов — это когда человек сталкивается со своими открытыми ранами, а дальше супервизор говорит: «Ну это к тебе, брат, на терапию. Проработай свою рану, стань еще более совершенным и вернись к своему клиенту». На самом деле я скорее задаю другой вопрос: а насколько для тебя сейчас выносимо в разговоре с этим человеком переживать эту боль? Хватает ли у тебя мужества и сил, есть ли у тебя поддержка?
А что значит выносимо переживать? Это значит, что я переживаю боль, могу проявлять ярость, что угодно другое, но сохраняю при этом контакт. Если для терапевта возможно сохранить контакт с клиентом в этой ситуации, это может быть гораздо более полезно, чем если он сначала сходит к своему терапевту, а потом вернется более совершенным к своему клиенту.
Конечно, бывают ситуации, когда эта боль невыносима. Если она блокирует процесс осознавания настолько сильно, что даже регулярная супервизия, например после каждой сессии, не помогает, и все равно блокировка возникает раньше, чем контакт вообще формируется, то в этом случае, конечно, важны какие-то экстренные вмешательства, и человеку, может быть, лучше передать клиента. Или, по крайней мере, параллельно пойти в свою терапию.
Но, как правило, таких ситуаций меньше, чем ситуаций, когда терапевт сталкивается с сильными чувствами, пугается и слишком дешево останавливает процесс. Хотя на самом деле именно тогда, когда открывается возможность переживания, и начинается по-настоящему важная терапевтическая работа.
Тогда боль становится менее токсичной, хотя может оставаться такой же интенсивной, как и была. И в этом смысле, мне кажется, существует иллюзия. В некоторых ситуациях действительно бывает так, что с течением терапии боль становится меньше. Но довольно часто в процессе терапии человек приобретает навыки обращения с болью, и это не обязательно снижает ее интенсивность. Часто снижает, но не всегда. Зато она становится выносимой для жизни человека. Я в лекциях, которые читал в сентябре, приводил пример одной женщины, которая в какой-то момент терапии сказала: «Я никогда не была такой больной, как сейчас, и я никогда не была такой счастливой, как сейчас». Похоже, что это происходит одновременно.
Я думаю, что терапия — это процесс восстановления витальности, а не просто облегчения боли. Хотя зачастую одно связано с другим. Когда витальность восстанавливается, человек чувствует облегчение, но это не значит, что перестанет болеть. Перестать болеть может только в том случае, если справиться с этим каким-то симптоматическим образом: сформировать симптом, изолировать себя от любых ассоциаций, которые напоминают о событии. Тогда, конечно, будет меньше болеть. Можно стать менее чувствительным. Но задача ведь в другом: чтобы кроме боли в жизни у человека было еще что-то. И слава Богу, если это появляется.
При этом, как показывает опыт, мы, конечно, много говорим о боли, потому что кризисная терапия во многом с ней связана. Но на самом деле остановки, прерывания терапии или увязание в ней очень часто начинаются в тот момент, когда человек не способен переживать радость, нежность и какие-то другие чувства. В терапии это встречается очень часто. Может быть, человек уже научился обращаться с болью, со злостью, с виной, со стыдом. Но очень редко в терапии говорят о радости. Редко кто приходит и говорит: «Слушай, я так рад, мне так хорошо, я хочу тебе об этом рассказать». А для многих людей именно это и является важной задачей — обрести возможность радоваться. Поэтому в терапии, в том числе кризисной, важно воссоздать пространство, в котором человек может научиться радоваться.
У многих действительно формируется привычка проживать перманентный кризис. Я даже некоторым клиентам говорил: «Слушай, вот ты приходишь и на протяжении трех лет рассказываешь мне о каких-то болезненных историях своей жизни. А радоваться ты умеешь?» И это оказывалось задачей для человека. А дальше его буквально прорывало. Через полгода терапия остановилась: она вышла замуж, хотя все это время не могла выйти замуж, сменила работу, сменила место жительства, зажила прекрасной жизнью. Конечно, можно бесконечно ползать по боли, но внимательный взгляд терапевта на собственную чувствительность должен это замечать. Сейчас, мне кажется, я бы это заметил, а тогда не очень замечал.
На самом деле это бывает лишь иллюзия переживания. Человек плачет, плачет, и создается впечатление, что он переживает. Тогда я не очень понимал этой разницы. Но на самом деле так происходит, когда человек просто выражает боль, но не переживает ее. Это, наверное, анаклитическая депрессия. И получается, что, научив ее радоваться, я ее как будто выгнал. Лучший способ избавиться от клиента — научить его радоваться жизни. Но согласитесь, в терапии очень редко говорят о чем-то приятном, о радости. Очень редко звучит: «Мне так радостно». Хотя, к счастью, и такое бывает. Но гораздо реже. Иногда это еще и маскируется под радость: клиент говорит, что у него все хорошо, но при этом не радуется. У него «все хорошо» — это просто нормально. Есть плохо, больно, а есть нормально. Но нет радости. Поэтому довольно часто фраза «у меня все хорошо» на самом деле является некоторой остановкой процесса терапии. И, может быть, восстановление жизни лежит как раз через боль, через радость, через способность переживать больше, чем один регистр.
Некоторые люди прямо говорят: «Я не радуюсь, потому что другие будут мне завидовать». В том числе и терапевты. И в этом смысле уметь сорадоваться — не менее сложная, а иногда и более сложная вещь, чем уметь сочувствовать и соболезновать. Соболезновать мы чаще всего научены. А вот сорадоваться очень трудно. Мне вообще кажется, что терапия чем-то напоминает сферу инвестиций, банковскую или экономическую логику: куда вкладываешь, то и получаешь. Если в депрессии всерьез все время вкладываться только в то, что предъявляется как печаль, вина, отчаяние, если инвестировать только в это, то эти инвестиции начинают расти неимоверно. Клиент на глазах становится все более печальным и депрессивным.
И в этом смысле, может быть, стоит поискать, куда еще можно инвестировать хотя бы часть внимания и витальности. Например, депрессивные люди очень хорошо выздоравливают, когда инвестиции идут во что-то другое. Очень хорошо инвестировать в ярость. Тогда выздоровление идет значительно быстрее, если часть витальности начинает вкладываться в ярость. Или в радость, или в зависть, или в стыд. В зависть вообще прекрасная инвестиция, одна из лучших. Стыд и зависть — две прекрасных инвестиции, потому что это места, где похоронен очень большой объем витальности. Поэтому это действительно важно. Если инвестировать в радость, получится больше радости. Вы понимаете, о чем я говорю.
Но это не значит, что если клиент приходит в горе, потому что утратил близкого человека, то вы ему говорите: «А чему ты рад? Давай порадуемся». Понятно, что нет. Мы все-таки чувствительны к динамике поля. И в этом смысле инвестировать в радость можно только тогда, когда этот феномен уже есть в фоне. Если в поле этого феномена нет, мы не можем его просто вытащить. Все, что мы можем делать, — это замечать некоторый феномен в фоне и размещать его в контакте. И тогда он начинает расти в контакте. Контакт — это как почва, в которой может вырасти тот или иной феномен. Мы помещаем его туда, и благодаря питательным веществам присутствующего контакта он начинает расти. Но вырасти он может только до той степени, которая определяется его природой.
Другими словами, хороший терапевт, как я писал в одной из статей, похож на садовника, который ухаживает за растущими феноменами, но не пытается вырастить их больше, чем они есть на самом деле. Мы не можем влить радость в клиента. И если рядом с болью вырастает благодарность, причем боль — вот такая, а благодарность — вот такая, это не значит, что благодарность должна вырасти еще больше и задавить боль. Если мы так делаем, мы снова меняем парадигму с полевой на индивидуалистическую и начинаем относиться к человеку как к объекту. Чаще всего из этого ничего не получается. Поэтому важно доверять полю. Только поле может определить, до какого состояния вырастет феномен, какова будет его интенсивность, степень переживаемости. А дальше может подойти еще один феномен, потом другой, третий. Они снова помещаются в эту почву контакта. Понятна суть?
В этом месте обычно возникает вопрос: кто такой поле? У меня с этим связана одна история. Много лет назад, когда я регистрировал институт в Минске, я пришел в комитет по согласованию наименований, потому что прежде чем регистрировать институт, нужно было сначала пройти туда. Институт назывался Белорусский институт Гештальта. Я прихожу, подаю документы с юристом. Женщина, которая сидит в комитете, смотрит на документы, смотрит на меня и говорит: «А вы знаете, что согласно белорусскому законодательству у нас запрещено фонды, а именно так тогда первоначально называлась форма собственности института, называть именами их основателей?» У меня ушло минут двадцать, чтобы объяснить ей, что я не Гештальт, не Игорь Александрович Гештальт, который пришел регистрировать институт своего имени. Я даже показывал ей паспорт, но, поскольку я уч...
Если говорить о литературе, то довольно неплохая систематизация, не авторского, а компилятивного свойства, есть у Ирины Германовны Малкиной-Пых. Есть книга, которая, кажется, называется «Кризисы и травмы» или как-то похоже. Большая, как все, что она пишет, толстая, страниц на тысячу-полторы. До этого у нее была «Экстремальная психология», а потом она делала отдельную книгу про кризисы и травмы. Точное название я сейчас не помню, но это очень популярный автор, и, думаю, в интернете вы легко найдете ссылки на эти книги. Малкина-Пых, Ирина Германовна. Еще раз повторюсь: книга не авторского характера, а компилятивного, но с ее мозгами доктора физико-математических наук ей удается очень хорошо это компилировать, и в этом смысле это удачная работа.
Если спрашивать о книгах по кризисам развития, то я бы рекомендовал просто возрастную психологию или психологию развития. Берите учебник и обнаружите это там. Откровенно говоря, я не специалист по кризисам развития. Сам я с этой темой знакомился именно по учебникам возрастной психологии или психологии развития. Раньше чаще говорили «возрастная психология», сейчас больше принято говорить «психология развития». Обычно в университетах дисциплина так и называется. Раньше в основном была возрастная психология. Но это вообще один из самых важных предметов. Основные предметы — это общая психология, психология личности, возрастная психология, педагогическая психология для педагогических структур, клиническая психология, психотерапия. А дальше уже идут более частные дисциплины.
По суицидальному поведению, наверное, можно рекомендовать какие-то отдельные учебники, но это уже надо специально подбирать, когда подойдем к теме. По травме тоже есть отдельные книги. А вот по кризисам — возможно, это связано просто с моей неосведомленностью, но здесь я бы пока ограничился тем, что уже сказал.
