Любое событие в жизни человека потенциально может казаться травматическим. В этом смысле его можно условно обозначить как травматогенное событие. Но это еще не травма. И само по себе оно может никогда не стать травмой. Однако такое событие предъявляет довольно радикальные требования, если говорить гештальтистским языком, к динамике Self. То есть контекст поля настолько радикально меняется, когда событие вторгается в него, что перестройка тоже должна быть очень радикальной.
А люди все разные. У кого-то представления о себе и мире более гибкие, у кого-то не очень, у кого-то они довольно репрессивные. У кого-то больше репертуар способов обращения с чувствами и осознавания чувств, больше буквально слов, которыми можно эти чувства описывать, а у кого-то меньше. У кого-то больше свободы создавать новые способы контакта с другими людьми, у кого-то меньше. У кого-то опыт уже сильно нагружен отвержением, например, а у кого-то не очень. И в зависимости от того, как человек дальше справляется с этой ситуацией, формируется или не формируется травма. А если формируется, то формируется та или иная ее феноменология, то, как именно это происходит.
Событие, которое предъявляет требование к изменению в целом, может быть ассимилировано только одним способом. Этот способ называется переживание. Что такое переживание, если совсем упростить? Переживание — это спонтанная динамика всех трех функций целого. Иными словами, есть большая разница между тем, когда клиент, например, произносит слово «боль» и говорит о боли, и тем, когда боль начинает жить. Последняя сессия, например, была довольно демонстративной в этом смысле.
Если оставаться в одиночестве, то переживание довольно осложнено или почти невозможно. Потому что переживание, а это аксиома, о которой мы в прошлый раз говорили, — самое главное, что касается терапии травмы, — всегда предполагает присутствие, всегда предполагает присутствие на контакте. То есть, другими словами, всегда предполагает границу контакта. Может быть, это даже знак для этой сессии, что мы так много времени уделяем в первых двух сессиях, да и в третьей тоже, открытому цинизму, который помогает формировать различия. Вообще-то я присутствую как терапевт, но при этом понимаю, что это не моя боль, не моя история, и все же я присутствую всем сердцем, каждой клеточкой своего тела, я дышу. Это необходимо, если мы говорим о терапии травмы.
И тогда, будучи размещенными на этой границе контакта, чувства, представления о себе, образы, фантазии, мысли, представления о других людях, о мире вообще, ценности начинают изменяться. Это как почва, в которую бросаешь семечко, и оно начинает расти. Поэтому человек может говорить о боли годами или о токсичном стыде годами, и ничего не происходит. Но как только он начинает говорить об этом другому, причем не просто в сторону другого, распространяя звук, а лично другому человеку, лично терапевту, не просто в его сторону, а ему самому, — тогда что-то меняется. Это не значит, что контакт обязательно равен взгляду в глаза. Нет, можно и не смотреть в глаза, можно смотреть вполоборота, полусмотреть. Но своим сердцем обращаться к другому человеку. Не вообще рассказывать, а рассказывать это тебе. И только тебе, больше никому на этом свете. Если внутри есть такое ощущение, это главное условие начала переживания.
И тогда боль вдруг начинает жить. Человек начинает рассказывать о боли, и в этот момент, помимо самой боли в поле, он вдруг начинает замечать что-то, чего раньше не замечал. Так появляется жизнь. Например, какая-то радость, или благодарность, или удовольствие, или страх, или вина, или еще что-то. Любое чувство. Если клиент пришел, например, в ситуации горя, конечно, он приходит с такой болью, может быть, и с такой же виной. И начинает про это рассказывать. Проходит время, и задача в переживании заключается в следующем: если появляется этот присутствующий контакт и боль начинает жить, то на фоне такой боли начинает появляться что-то еще, не очень большое. Например, благодарность терапевту за то, что он все еще здесь, за то, что он присутствует, а не бросает.
Или, например, на многих этапах терапии горя, о которой мы, наверное, отдельно будем говорить, может появиться то, чего человек никогда не ожидал, — сильная злость. Сначала она может появиться вот так, в форме тревоги. Через некоторое время — как раздражение, как злость. И что обычно захочется клиенту? Как обычно — задавить это. Почему в форме тревоги? Потому что чувство еще не пройдено, не распознано. Довольно часто, если чувство опасно, а, например, ярость на близкого, который умер, — довольно опасное чувство, потому что тогда должен быть подвергнут пересмотру практически весь мир, мои ценности, вообще все. За что злиться, например, на отца, который умер от саркомы, три месяца умирал в мучениях? А злость все равно появилась. И поэтому, поскольку она кажется не очень уместной, первоначально она появляется в сдавленном виде, как правило, в форме тревоги.
Довольно часто тревога — это результат недифференцированного поля. Помните, у Фрица Перлза есть такая фраза, когда он пишет о тревоге, практически цитата из его работы о глухой агрессии: тревога — это остановка возбуждения плюс угнетение дыхания. В этом смысле любое чувство, которое раньше вам было незнакомо, часто, не всегда, разумеется, но часто появляется в форме тревоги. По какой причине? Потому что является угрозой моим представлениям о себе: что я о себе знал, что я о себе думал, что я думал о других людях.
Задача терапевта в переживании заключается в том, чтобы помогать клиенту замечать то, чего он раньше не видел. И через некоторое время может оказаться так, что это чувство, пока мы сейчас говорим только о чувствах, хотя все то же самое касается и образов, начинает вырастать, становиться больше. Но это не значит, что теперь нужно заменить одно другим. Это большая ошибка. Например, когда мы говорим о радости, не нужно цинично делать вид, что теперь все по-другому, и говорить: давай не будем сейчас говорить о боли, поговорим о радости. Какая у тебя радость в жизни? Нет, переживание так не устроено. Тогда мы берем за уши и притягиваем что-то, чего в переживании человека нет. И если этот человек, конечно, побаивается нас разочаровать или огорчить, он натужно будет радоваться. Немножко вас порадует, но ничего при этом не произойдет.
Мы на самом деле специалисты по полю. Все, что в поле может вырасти и появиться, то появится. Но больше этого мы вытянуть не сможем. Это так же, как если захотеть ребенка не просто до мая доносить, а родить раньше времени. Это невозможно. Или как детей таскают за уши. Я однажды слышал страшную историю, как любимый дядя ребеночку двух лет буквально голову снял с позвоночника, таская за уши. Страшная история, ужасная. Ребенок умер. Просто сломал позвоночник, оторвал позвонки. Это радикальный случай, но мы то же самое часто хотим сделать с близкими: порадовать их, а им не радуется.
Фокус в том, что радость просто имеет право на существование. Если вы как терапевт чувствуете радость, например, или чувствуете какое-то другое проявление вашей витальности, может быть, в какой-то момент появляется злость, или раздражение, или стыд, или вина, вроде бы не очень уместная, — никто не говорит, в каком месте что уместно. Это неизвестно. Идея заключается в том, что каждую реакцию, которая появилась в контакте, вы должны иметь возможность разместить. Точнее, у вас должен быть выбор — размещать ее или нет. Это не значит: почувствовал — сразу сказал. Это психопатическое устройство. А это значит: почувствовал, и хорошо, если терапевт каждую секунду может выбирать хотя бы из пяти феноменов, которые он осознает. Вот это и есть свобода.
Вопрос в том, как мы вообще начинаем работу. Потому что все эти вопросы возникают тогда, когда мы несколько заигрываем и по какой-то причине не тратим достаточно времени на то, чтобы объяснить, чем именно я буду с человеком заниматься, когда мы будем заниматься психотерапией. А это ваша ответственность, ваша обязанность. Это то, с чего начинается встреча. Особенно для начинающих терапевтов это совершенно понятная вещь: когда приходит клиент, это большая радость, что он наконец пришел, и очень хочется его удержать, начать заигрывать.
Приходит, например, пациент и говорит: у меня большие сложности с моим ребеночком, и я надеюсь, что вы мне поможете разрешить эту сложность. Терапевт говорит: помогу. Тот спрашивает: за сколько времени? Ну, месяца за три. И терапевт думает: у меня сразу три месяца клиента. Все. В этот момент терапевт уже очень сильно попал. Потому что на самом деле он расписывается под чем-то, про что пока совершенно ничего не знает. Что это за сложности, какого они рода, что вообще человек этим называет. Он поддерживает его идею о том, что у него есть терапевт, который таки да, расколдует его заколдованный вопрос, и через три месяца, к последней встрече, наконец все разрешит.
Понятное дело, на что он себя обрекает: на разочарование клиента, на обесценивающие вещи, с которыми потом придется сталкиваться и которые надо будет проживать. Когда клиент говорит: ну вот, пообещали и не дали. Тогда можно было бы сразу сказать: года на два. Или на восемь лет — еще лучше, потому что тогда уж наверняка много. Но все начинается с другого: с того, насколько мы ясны, сколько времени мы уделяем объяснению, особенно если это клиент, не имеющий никакого отношения ни к психологии, ни к учебным программам. Это просто человек, который пришел к вам как к специалисту, потому что у него что-то случилось.
Если человек, например, тридцать лет продавал шурупы, сначала сам продавал, потом стал работать в компании, он не обязан знать, что такое психотерапия. Но вы обязаны ему про это сказать. Просто обязаны. Нужно рассказывать, что мы будем делать, чем мы будем заниматься. По мере появления вашего опыта в терапии вы так и будете рассказывать, чем занимаетесь. Обычно я практически всегда говорю одно и то же, хотя каждый раз это бессмысленно в том смысле, что текст сам по себе ничего не гарантирует. Клиент уже пришел, а значит, у него уже есть запрос. Если бы не было запроса, он бы не пришел. Но этот запрос еще нужно уточнять.
Я, например, всегда проясняю, первый ли это опыт, были ли у него уже обращения. Если это первый опыт, тогда я интересуюсь, каковы его ожидания в этом смысле. Я слушаю эти ожидания. Как правило, они не имеют почти ничего общего с процессом психотерапии. И дальше именно в этом месте мы начинаем с ним разговаривать. Бывает так, что даже если это не первый опыт, у человека все равно есть определенные ожидания.
Вот, например, мужчина, он еще не приходил, придет через неделю. Звонит мужчина, по всей видимости, с психогенной импотенцией, насколько это удается понять из короткого разговора. Не с физиологическим основанием, а с психологическим. И дальше в середине разговора он мне говорит: я надеюсь, вы можете мне помочь, я много о вас слышал, надеюсь, у вас есть что-то другое, помимо того, что я просто буду рассказывать про себя. Это у меня уже было, этого мне не надо. Я говорю: стойте, стойте, стойте. Психотерапия — это, собственно, такое лечение разговором. Это разговор. Действительно разговор двух людей, в котором вы что-то, правда, будете мне рассказывать, я буду вам что-то отвечать, как-то реагировать на то, как у нас будет складываться контакт.
Вполне возможно, по ходу вы будете осознавать то, чего раньше просто не замечали. У вас будет появляться что-то новое, ценное, что раньше вы, например, не ценили. По ходу, возможно, у нас будет появляться некоторый новый опыт строить отношения с другими людьми. И, наверное, вы будете испытывать в этом смысле массу сложностей. Терапия заключается в том, что мы будем говорить об этих сложностях построения отношений и о том, как вы обращаетесь в том числе со своими чувствами. В том смысле, что то, с чем вы обращаетесь, ваш симптом, — это вполне часто некоторый побочный эффект того, как мы строим отношения. Вы в основном будете много говорить об отношениях, потому что речь идет именно о способе строить отношения.
Через некоторое время, если поменяется какой-то ваш способ, а для этого, конечно, нужно время, и предсказать, когда это произойдет, невозможно, вполне возможно, ваш симптом просто вам не понадобится. И вполне возможно, что в фокусе внимания нашей сессии ваш симптом может даже и не пребывать постоянно. Вы, конечно, вовремя об этом говорите, и какое-то время мы будем об этом говорить, но в общем это, может быть, не самый главный путь. Примерно так я ему это и сказал. Он ответил: спасибо, давайте встретимся. Но когда мы встретимся, я, конечно, расскажу ему гораздо больше о том, что такое психотерапия, какое здесь значение имеют чувства, потребности, внимание, желания, которые возникают.
В течение первых пяти сессий я буду этому обучать. Вообще замечать свои чувства — это уже большое дело, потому что должен появиться какой-то внутренний язык, язык, которым человек может описывать то, что с ним происходит. Часто клиенты приходят и просто не умеют этого делать. На самом деле это обучение в некотором смысле длится всю терапию. Но прежде чем человек подпишется под ваш контракт, хорошо бы, чтобы он понимал, что будет происходить. Это как-то честно.
Контракт — вообще хороший вопрос, потому что в практическом смысле сейчас довольно большой процент трудностей, особенно с участием начинающих терапевтов, сводится именно к этому. И затыки, которые возникают и при ведении индивидуальных клиентов, и при ведении групп, на девяносто процентов связаны именно с тем, что человек не рискует так честно говорить, что такое психотерапия.
Например, с группами тоже, может быть, вы сами сталкивались. Собирается группа, и тренеру очень хочется, чтобы она собралась. Например, терапевтическая группа собирается, но в ней четыре человека. Каждый на вес золота, потому что три — это уже совсем критично. Очень хочется этих людей сохранить. И, например, навязывается тот факт, что группа все-таки должна стартовать в каком-то своем виде. Этим четырем людям как-то объясняют, что они будут делать, эти четыре человека начинают что-то понимать, к счастью. На следующей неделе добавляются еще трое. И вот в этом месте обычно начинаются все засады.
Потому что эти трое пришли, не понимая того, что уже знают первые четверо. А те уже продвинутые, уже банда. И они не готовы встречать этих троих. Дальше обычно два варианта развития событий. Либо всем этим людям удается объединиться против того гада, который это ведет, и сообщить ему все, что они о нем думают, а потом дружно, например, уйти. Либо вся энергия, которая начинает рождаться внутри пространства, уходит в бесконечные, ни к чему не приводящие битвы, бойню, непонятно за что. Туда притаскиваются всякие фантастические слова, например про безопасность. «Мне небезопасно». «Мне небезопасно в этой группе». И всем небезопасно, и никто не может сделать это пространство безопасным, потому что все время что-то происходит, какая-то возня.
Но опять не происходит остановка и прояснение того, чего мы вообще собирались. Мы же не собирались через полгода полюбить друг друга насмерть или обязательно подружиться тут навсегда, или сделать так, чтобы теперь вся жизнь была связана с этой группой. Вот этим правдивым навыкам — как выживать в этой группе, как в ней быть, как в ней строить отношения — тоже нужно учить. И я еще раз говорю: если это люди, не имеющие никакого отношения к учебным программам, то тем более это ответственность ведущего. В этом смысле, наверное, на первых сессиях спрашивать, можно ли говорить про свои чувства, про наблюдаемые феномены, конечно, можно. Можно, но не нужно. Просто еще раз это повторю.
Но при этом мы должны быть внимательны к тому, чего как будто нет. Это, безусловно, то, что я как-то замечу, а может быть, ты заметишь еще раньше. Например, человек рассказывает тебе историю, даже серию историй, ровным голосом, с ровным дыханием, а у тебя внутри волосы дыбом. Гораздо раньше, чем ты заметишь что-то его глазами. Его глазами, может быть, вообще ничего не происходит, но ты внутри себя отмечаешь ужас. Или, например, оцепенение. По времени, по нашей социализации, по травматике это очень проблемное место. Потому что у них же как будто экраны, у них все это приостановлено. Он рассказывает совершенно жуткие события про себя ровным голосом. Иногда мы просто проверяем: это уже можно рассказывать так спокойненько? А меня от этого отрывает, мне жутко страшно. Если вы правда хороший травматерапевт, то будьте готовы к отчаянию в этом месте, потому что он скажет: «Странно, что вас от этого так берет. Да не парьтесь». И продолжит: «В возрасте трех лет у меня было жуткое изнасилование». И дальше он рассказывает эти истории. «Сейчас меня бьют. Вот здесь синяки, здесь синяки. Думаю, может, покончить с собой. Как думаешь?» А у тебя внутри ужас, ужас, жалость, страх, а он говорит: «Да не парься». Сложное место. И что делать?
Все, что вы можете делать, — это вот что. Здесь есть большая разница между феноменом, который вы осознали, и тем, что стало феноменом контакта. Некоторый элемент боли вдруг привлек ваше внимание. Например, глаза. Или что-то в коже клиента, в тонусе мышц. Я, например, недавно делал практически всю сессию на тонусе мышц лица. Это довольно богатая штука, на самом деле. Или вы осознали в данном случае боль. Есть большая разница между тем, чтобы просто сообщить клиенту о своей боли, даже если вы делаете это в уже знакомом контакте, и тем, чтобы сделать это феноменом контакта. Потому что если его граница контакта не выстроена и он отказался от переживания границ контакта, чтобы не чувствовать что? Боль. Конечно же, вы как шарик в пинг-понге окажетесь отброшены от стены. И в этом смысле понадобится некоторое усилие, чтобы сделать это именно феноменом контакта.
Одно дело сказать: «Знаешь, в этот момент я чувствую боль», — а клиент пошел дальше рассказывать. Но я никогда это так не оставлю. Я говорю: «Стой, остановись. Похоже, смотри, какая важная вещь: мы как будто проскакиваем мимо сильных переживаний, которые здесь с тобой есть. Например, я могу попробовать повторить и послушать, что с тобой происходит». И я говорю: «Знаешь, в этот момент мне больно. Больно, потому что я представляю себе картинку, я как-то реагирую на эту ситуацию». Он говорит: «Ну и больно». Я говорю: «Остановись, послушай, что с тобой в ответ происходит». То есть я предлагаю некоторое усилие для того, чтобы поддержать впечатление. Для впечатления нужно время. Если вы что-то сообщите клиенту о некотором феномене, который обнаружили, это не значит, что это станет его впечатлением. Здесь нужно усилие.
Иногда требуется даже не один раз. Он может сказать: «Слушай, мне похер, что я чувствую. Я пришел, чтобы ты мне помог». И именно поэтому терапевтам платят довольно неплохие деньги. Потому что в этот момент очень хочется сказать: «Да пошел ты в жопу». Если кто спорит. И в этом смысле вам нужно дальше оставаться в контакте. При том, что такая фраза вас тоже как-то впечатлит. Ну не знаю, вам станет горько, например. Или вы почувствуете одиночество. Или ваша боль усилится. И в этом смысле вам не обязательно повторять ту же самую фразу и доводить его до коленей. Вы можете сказать: «Да, я, конечно, огорчен этой твоей фразой. Она меня довольно сильно цепляет. Я чувствую себя одиноким. Но я понимаю, что нам нужно время. Я понимаю, что тебе нужно время для того, чтобы стать более честным. Я готов подождать». Если я правда готов подождать.
В этом смысле мне кажется, что если брать работу с посттравматикой, не с острой травмой, а с посттравматикой, то 80% нашей работы заключается в зоне ожидания. Ждать, когда клиент будет готов, когда он наконец выйдет к вам. И отсюда, может быть, появляется кусочек тревоги и все правильные вопросы, которые вы задаете. Может сложиться впечатление, что вся терапия, если она контактная, состоит исключительно из такого перебрасывания друг с другом чувствами, из такого челночного диалога, исключительно из эмоционального переживания. Но это не так. Потому что точно так же, когда мы говорим феноменологически, мы внимательны ко всем феноменам. И, соответственно, мы помним, что в этом контакте происходит. Поэтому равны по цене и чувства клиента, и его мысли, и его ценности, и возникающие образы, и какое-то восприятие себя. Это не значит, что есть только чувства. Есть и его желание рассказать вам какую-то историю про себя, и ваша история про себя, которая рождается в ответ. А может быть, это вообще будет другой ход, как будто отход от феноменологии: вдруг вы пересказываете анекдот про ворону, про сильную большую птицу, и это оказывается очень цепляющим. Или, банально, даете ему совет. Мы говорим, что советов не даем. Но если клиент просит совет, можно дать совет. Иногда хочется это получить.
Я не помню уже кому, но недавно я сказал одной участнице группы: «Конечно, ты рассказываешь историю, и я понимаю, что правда лучше не жить. Значит, пожалуй, правда тебе лучше не жить». И она почему-то именно в этом месте захотела жить. И почему-то эта жизнь оказалась связана с тем, что меня видеть. Для этого, говорит, понадобилось как минимум вот это. Ну скажите, я находился уже не в чистой феноменологии? Вроде бы о чистых феноменах я не говорил. Ведь я мог сказать, что я огорчаюсь в этот момент, что я устал, что я в отчаянии. Нет, я сказал, что, может быть, она и права. Понимаете, терапия — это немножко больше, чем теория. И в этом смысле ошибки тоже бывают уникальные. Если следовать правилам, то, может быть, одна ошибка, допущенная в сессии, сделает полтерапии. Ошибка уникальная. Ошибка всегда как будто закачана под ваш базовый дефект. То есть ошибка, которую сделал я, и ошибка, которую сделал бы другой, — разные ошибки. Но обе могут быть прекрасными. Поэтому здесь очень много всяких вещей.
Потому что если, допустим, специалист смотрит только на что-то одно как на важное, то он автоматически начинает защищаться от всего остального. И в этом месте он уже не знает, что с этим делать. То есть он старается замечать какие-то переживания, а других переживаний не замечает. Как правило, начинает думать о том, что в этом месте нужно было переживать. И эти переживания попадают еще в более сильное переживание самого терапевта. Клиент уже вообще ни при чем, потому что душевные страдания терапевта гораздо сильнее зацепили весь процесс. И все. В этот момент, на самом деле, терапия закончилась. Вы остановили себя. А как правило, остановив себя, мы останавливаем и процесс терапии. Это моментально распространяется на клиента. Есть такое сравнение: следование диалогу убивает диалог. Поэтому берегитесь этого, но не бойтесь.
Вполне понятно, что к вам в работу может прийти человек с недавней, очень острой ситуацией. Например, как в случае с потерей, когда прошло всего два месяца. И с точки зрения вообще всех динамических представлений о проживании горя и утраты, помните, еще в старые добрые времена было сказано, что на проживание утраты нужен год. Чтобы прожить одну весну, одну зиму, один цикл. Это важная вещь.
И тут возникает вопрос: ты говоришь, что контакт сам по себе — это опыт, что в контакте меняется парадигма и все это происходит. И тут же говоришь, что это не опыт. Разве нет путаницы? На самом деле нет тут никакой путаницы. Потому что само понятие опыта не так кратковременно, как нам бы хотелось. Я разделю две вещи. Для меня опыт и то, что происходит в моменте, — не два разных понятия, но и не одно и то же в узком смысле. Опыт в контакте начинается в виде каких-то новых ощущений, переживаний. Со мной происходит что-то, что раньше со мной не происходило. А дальше я выхожу из этого контакта и даю этому название. Когда ты выходишь из сессии, у тебя есть масса остаточных чувств, открытий, осознаваний. И довольно хорошо, когда изменения происходят не на сессии, а в период между сессиями.
Например, ты мой терапевт, я клиент. В процессе терапии я вдруг понимаю, что то, как я строю отношения с другими людьми, в частности с тобой, не делает меня счастливым. И вдруг я пытаюсь делать что-то по-новому с тобой. Например, использую какие-то другие слова. Перестаю убегать. Впервые говорю о своем страхе, боли или нужде в тепле и заботе. Я это уже произнес. То есть появилось нечто новое. Но чтобы это стало частью того, что мы называем опытом, мне нужно время. Мне нужно остановиться. И дальше этот процесс принципиально не контролируем. Почему мы говорим, что это происходит между сессиями? Я могу об этом вообще не думать. Если я буду специально думать: «Терапевт, сходи и об этом подумай», — это может только убить этот опыт. Да, опыт всегда существует после контакта. Всегда. Он настоящий. И действия происходят так же. Это не просто эксперимент в узком смысле. Если мы возвращаемся к тому, что происходит в контакте, мы называли это новым опытом в контакте. Здесь просто цепляются к словам, и это справедливо, но по сути речь именно об этом.
Мне кажется, мы совсем ушли от темы травмы. Давайте вернемся. К сожалению, все, о чем мы сейчас говорили, относится к содержанию специализации по диалогу и модели гештальтерапии. И прежде чем прийти к этим текстам, мы обычно делаем две-три пристрелочные сессии по поводу того, что такое контакт, что такое феноменология, что такое переживание. У меня три сессии этому было посвящено. Но давайте все-таки вернемся к технологии работы с травмой и сфокусируемся на ней более подробно. Конечно, те навыки переживания, которые мы отрабатываем в другой специализации, вряд ли удастся здесь получить в полном объеме. Но направить некоторую технологию этой модели на травму получится.
Давайте восстановим. Про переживание понятно? Это динамика, когда чувства начинают жить в контакте. То же самое происходит с образами. Когда в процессе терапии я начинаю разговор с того, что мне стыдно, потому что я чувствую себя жабой. И мы можем попросить клиента просто сказать: «Я жаба». Что с тобой будет происходить? Он говорит: «Я жаба». И вдруг начинают появляться какие-то чувства. Например, с этим связан не только стыд. Он начинает говорить дальше, и вдруг появляется какой-то образ вас. Я говорю: «Сейчас, будучи жабой, я боюсь, что ты меня бросишь и скажешь, что я тебе не нужна». И как терапевт, вы тоже замечаете свои реакции, которыми делитесь с клиентом. В результате образ, динамика образа меняется. Это довольно сложный процесс, где функция Personality, функция Id — все участвует. Id, по сути, только чувствуется. То же самое происходит и с телесными реакциями.
Вся процессуальная терапия из гештальтерапии в этом смысле выбирает только тело и с ним работает. Как и психосоматическая терапия травмы — тоже только с телом. То, что мы будем делать, значительно более сложное. Мы задействуем и тело, и чувства, и образы себя, и образы окружающего мира, и ценности, у которых тоже есть динамика, и выборы, которые я совершаю, и действия, которые я делаю, наблюдая за ними. Но самое главное, что все это мостики друг к другу. Мои чувства меняются не потому, что я просто сообщаю о чувствах, а потому что они существуют в динамике образов. Если сложно — забудьте пока, что я сказал. Вернемся к травме.
Травма. Основные вещи, которые про травму вам следует помнить. Давайте сразу будем говорить о хронической травме. Когда травма становится хронической? Острая травма, острый кризис становится травмой и превращается в хронический процесс тогда, когда мы отказываемся от переживания. Например, не оказалось рядом другого человека. Или вот та история, которая нас так сильно впечатлила: девушка подверглась очень жестокому насилию, ее спасли, и первая, кто появилась рядом, была мама, которая шла и говорила: «Какой позор, какой позор». Эта ситуация принципиально не может быть пережита, потому что нет кого-то, с кем это можно пережить. Контакт сам прерван. Где тогда могут быть переживания? Их просто нечем удержать. В этом смысле тогда и формируется травма.
Травма — это нарушение целостности ткани. Если динамика моих чувств, образов, выборов продолжает происходить, то это мы называем кризисом. Это то, что нас меняет. То, благодаря чему, слава богу, мы развиваемся. В этом смысле травматогенные события довольно часто учат нас жить. Не секрет, что когда люди сталкиваются со смертельным риском, они меняются радикально. Это кризис, не травма. А травма — это когда переживание заблокировано. И способ, которым блокируется переживание, как раз и демонстрирует феноменологию травмы.
К чему это относится чаще всего, если говорить о хронической травме? Прежде всего к нечувствительности человека в контакте. Как правило, травматики нечувствительны к тому, что происходит с ними и, соответственно, с другими людьми. Отсюда все эти истории про маньяков, которые не чувствуют боли, — им это просто незнакомо. В этом смысле они не испытывают сочувствия, потому что граница контакта не может быть сформирована. Но именно таким образом они и выживают, не отреагируя на свои сильные эмоции. То есть как только человек начинает задумываться о границе контакта, возникает первое чувство, и его начинает ломать, и появляются те чувства, которые когда-то были остановлены. И одна из важных вещей травматика заключается именно в этой нечувствительности. Поэтому они могут рассказывать историю своей жизни ровным голосом, правда не переживая боли. А все крутится вокруг боли. Это одна из самых важных вещей, потому что, как правило, боль — это реакция на нарушение границ контакта. Была какая-то поддержка в поле, а потом она утрачена напрочь, оторвана.
Например, если был контакт с Аллой, и я жил вот здесь, в этой прослойке, где мы с Аллой встречаемся, и там же, где мы отличаемся друг от друга, вдруг резко произошло что-то, что дернуло и оторвало, — тогда процессы, которые были на этой границе контакта, оказываются вырванными. Много крови, много боли. И теперь, чтобы этого не чувствовать, я перестаю к чему-либо прикасаться. А если и прикасаюсь к Алле, то не чувствую, что к ней прикасаюсь. Это психологически, конечно, но смысл именно такой: утрачивается чувствительность к присутствию, к тому, что происходит на границе контакта. В предельном варианте это доходит и до физиологического травматизма. Поэтому одна из задач номер один — помочь человеку восстановить чувствительность именно в этом углу, в контакте. Этот процесс, как правило, необратим в том смысле, что если чувствительность не восстановлена, то все равно остается больно.
Я вспоминаю одну историю, где было очень много признательности, любви, ужаса и вины — прежде всего по отношению к двум самым любимым мужчинам в жизни этой девушки: к отцу и отчиму, которые о ней заботились, пеклись, но при этом совершали по отношению к ней сексуальные действия. Без проникновения, но, по сути, лапали, трогали, ложились с ней в кровать и так далее. И вот эта смесь для нее была совершенно невыносимой. Она жила бы с этим дальше, если бы не я, который в ее жизни все это разворотил. Для меня это тоже было очень трудно. Я никогда раньше с таким не сталкивался. И в течение года мне приходилось с большим трудом понимать, что да, это больно, это хуже, чем было, но, может быть, это пройдет, может быть, удастся это пережить.
Тогда я еще ничего толком не понимал про переживание. Но мы с ней как-то это прошли. И, кстати, если терапия шла успешно, то тогда она шла довольно успешно каким-то интуитивным, неизвестным мне образом. Я тогда еще ничего не понимал в гештальтерапии, хотя уже учился. Что-то происходило в супервизиях, что-то еще, но в основном все шло интуитивно. И терапия была успешной: в конце, конечно, стало полегче, она потом вышла замуж, отношения у нее как-то восстановились.
Но по дороге было еще несколько очень тяжелых моментов. Я потом уехал из Витебска в Минск. И, по сути, я был первым человеком в ее жизни, который, наверное, любил ее и не соблазнял, без желания соблазнить. Хотя, по-моему, я уже рассказывал, что самый сложный момент терапии — это жуткое сексуальное напряжение, которое появилось буквально из ниоткуда. Причем это было еще до истории про отца и отчима: полгода я ничего не знал. Полгода мучился вопросом, что с этим делать. Чувствовал себя грязной свиньей. При этом девочка 21 года была вообще не в моем вкусе, а выглядела так, чтобы вы понимали, лицом лет на двенадцать. У нее была большая грудь, она была полненькая, сексуально одевалась, но лицо — ребеночка. И при этом жуткое возбуждение. Я ее не любил. Я хотел остановить терапию. Полгода меня плющило страшно.
Пока я все-таки не сказал об этом, и только тогда она рассказала историю, и тогда работа по-настоящему началась. Но тогда же я начал и виниться. Поэтому, когда вы задаете вопросы, можно ли говорить, я вспоминаю, что тогда понял: не все так просто, потому что сначала стало хуже. Но это и был главный эффект терапии через какое-то время. Просто понадобилось довольно много времени. Если бы она тогда ушла, терапия оборвалась бы. И хотя она шла довольно интуитивно, я думаю, что все делал правильно, раз она не ушла. Но она дала кучу «свечей», было много негативных терапевтических реакций, многие симптомы вернулись. Слава богу, у меня была поддержка близких друзей.
Когда меня спрашивают, что значит «симптомы вернулись», я отвечаю: у нее были множественные симптомы, начиная от бессонницы и заканчивая тем, что сейчас назвали бы вегетососудистой дистонией, а она думала, что в ее молодом возрасте у нее гипертония. Она страдала ночами. Собственно, с этими симптомами и пришла. Такие люди, как правило, не приходят с желанием изменить свою жизнь. Они приходят с симптомами, от которых хочется избавиться. И весь фокус в том, что так просто нельзя. Их заявка значительно безобиднее, чем то, что их ожидает. Представьте: человек пришел избавиться от бессонницы, а сталкивается со своей сексуальностью. Вот так устроена травма. Поэтому очень важно, чтобы люди понимали, что их ждет.
Был еще один случай, тоже неудачный терапевтически, потому что терапия оборвалась. Хотя, может быть, для него как раз это и было удачно. Мужчина лет сорока трех — сорока пяти. Он гоняет машины. В Голландии выбрал машину, сел ехать на ней в Беларусь, и по дороге у него случился гипертонический криз. Он так и не понял, что произошло, приехала скорая, его как-то привели в себя. Потом по дороге до Минска это повторилось еще дважды. Он приехал, лег в клинику, его обследовали и сказали, что с точки зрения соматики все нормально, теперь надо к психологу. Так он и попал ко мне.
Пришел с очень простой заявкой: «Хочу, чтобы этой хрени у меня не было». Врачи сказали, что надо к психологу, вот он и пришел. Он был очень простой парень, даже слишком. Когда я стал говорить о чувствах и о том, что они имеют какое-то значение, он вообще не понимал, о чем речь. Но уже на третьей сессии испытал такой восторг от того, что чувства вообще есть. Я ему объяснял, что это такое, а потом он приходит и говорит: «Смотри, я сейчас тебе расскажу, что было три дня назад. Это чувства, да?» И был в полном восторге от самого факта.
Так продолжалось до тех пор, пока его чувствительность действительно не начала восстанавливаться. И тогда появилось осознавание. История была такая: его отец умер два месяца назад. Это был единственный человек, который, по его словам, его любил. Мать была функционально заботливой, но жизни и любви там не было. А отец его воспитывал и любил. И умер от симптомов, очень похожих на те, с которыми теперь столкнулся сам этот мужчина. Я спрашиваю его: «А как ты переживал смерть отца?» Он отвечает: «А как переживал? Жить надо». Это была его ключевая фраза. «Жить надо. Мне нужно зарабатывать деньги, кормить семью». Я тогда очень удивился. Говорю: «Ну вообще-то это тяжелое событие». Он отвечает: «Ну да, тяжелое». Я снова спрашиваю: «А как переживал?» И снова слышу: «Жить надо».
Так мы с ним и крутились вокруг этого. И на какой-то сессии, после которой он ушел, похоже, он столкнулся с очень сильной болью. Симптомы, кстати, у него прошли. Но он столкнулся с жгучей болью утраты отца. И это важная вещь про уходы клиентов. Иногда кажется, что бы мы ни делали, если только не проявляем какой-то грубой нечувствительности, все равно мы оказываемся абсолютно бессильными. Более того, клиент имеет право в любой ситуации выбирать: идти в сторону проживания боли или не идти.
У меня было еще несколько примеров, которые сильно меня впечатлили. Один из них — про то, насколько важно быть внимательным к деталям, а не увлекаться историей, в которой работает страх. Пришла клиентка, женщина около сорока лет, с ясным запросом по поводу смерти матери. Она очень горевала, у нее появлялась симптоматика заболевания, от которого умерла мама. И я, ведясь на тот текст, который она мне говорила, понимал для себя, что вижу перед собой клиентку, переживающую острую травму, произошедшую, видимо, относительно недавно. Она много плакала на сессиях, буквально с порога. На первый взгляд выглядела очень живой, эмоциональной, горюющей. И мы поддерживали ее в этом горевании, присутствовали рядом с ней.
Но тревога у меня стала появляться тогда, когда она горюет, горюет, горюет месяц, другой, а никаких изменений вообще не происходит. Как будто это место заколдованное. Она заходит в кабинет, садится, видит меня — и у нее появляются слезы. Она плачет, рассказывает о маме, горько плачет, и все идет по одному и тому же кругу. И в какой-то момент я стала уже останавливать это рыдание и наконец расспрашивать ее о том, что с ней происходит на самом деле.
Тут же возникает вопрос, почему не отправить такого человека в психиатрию. Я, кстати, и отправила ее, потому что это действительно стало похоже на более тяжелое состояние. Я стала спрашивать про ее здоровье, и коллеги по работе ей тоже говорили, что это похоже на климакс, что неплохо бы сходить в психиатрию, потому что возникают опасения за ее состояние. Речь шла о том, что раньше называли диссимуляцией. И здесь вспоминается одна любопытная история, очень показательная с точки зрения помогающей позиции.
Один мой знакомый, достаточно состоятельный человек, однажды пережил такой пароксизм благотворительности: ему захотелось сделать доброе дело. На каком-то перекрестке он увидел мальчика-подростка, инвалида, без зубов, который просил милостыню. И что-то у этого знакомого перемкнуло: добро на него напало широкими шагами, и он решил, что должен сделать жизнь этого мальчика счастливее. Он договорился, чтобы мальчику где-то в Германии сделали дорогущий протез. Послал помощника сообщить мальчику счастливую весть, что вот оно, счастье, к нему идет.
Каково же было его удивление, когда с этой светлой вестью пришли к мальчику, а мальчик исчез и спрятался. На перекрестке больше не появлялся, найти его было невозможно. Но знакомый не успокоился: он ведь уже решил причинить счастье. Когда этого пацана все-таки нашли и привели, чтобы сделать ему добро, он рыдал и говорил совершенно ясный текст: он знает, как сейчас жить. Да, он инвалид, ему дают милостыню. Да, есть люди, которые в каком-то смысле дают ему работу — мы понимаем какую, просить эту милостыню. Они как-то о нем заботятся, и его жизнь благодаря этому обустроена. Он сирота, у него нет родителей. И он совершенно не понимает, что будет делать, если ему поставят этот протез. Он ничего не умеет, кроме того, что делает сейчас. По-другому жить он не умеет. А милостыню, которую ему дают, ему перестанут давать, потому что он лишится этого своего способа существования.
Это очень красивый и очень точный пример из жизни по поводу благих начинаний и добрых дел. Невозможно насильно сделать человеку лучше. Мы можем сколько угодно хотеть изменить его жизнь в лучшую сторону, но наше «причинение добра» не обязательно совпадает с его возможностью жить. Я уже не помню, чем закончилась та история, но, по-моему, в итоге все-таки отказались от этой затеи. Помню только, что мой приятель очень переживал: у него было много растерянности и непонимания, как так — благой порыв, а результат совсем не тот. И для меня эта история запомнилась как метафора нашего желания причинять добро.
Если возвращаться к травме, то здесь есть несколько аспектов. Первый — это восстановление чувствительности человека. Чаще всего, как я уже сказал, мы сталкиваемся с болью. А дальше задача заключается в следующем: как поддерживать существование границ контакта, несмотря на боль? Потому что дальше эта боль, появившаяся в контакте, вызывает естественное желание от нее избавиться. Но задача в том, чтобы жить, несмотря на боль. Дать возможность некоторому процессу болезни завершиться, если у человека хватит упорства и мужества быть в этой ситуации.
Здесь очень важно, насколько терапевт может позволить себе такую роскошь — присутствовать в страданиях другого человека. И, как мы уже выяснили на примере тех трех сессий, присутствовать рядом со страданиями другого человека не значит страдать так же, как он. Присутствовать — это значит находиться рядом и быть свидетелем этого процесса. В некотором смысле метафора свидетеля здесь лучше всего подходит.
Важно понимать, что если мы растворяемся в боли, о которой рассказывает клиент, то мы не только как-то утрачиваем себя, но и останавливаем терапию. Потому что терапия развивается только на разнице. Еще раз повторю важную метафору: когда я прикасаюсь к Алле, в этот момент мы встречаемся. Но в этот же момент мы разделены как никогда больше, потому что именно в этой точке контакта мы отделяемся друг от друга. Это очень важно: терапевт — другой. Только на этой разнице начинает восстанавливаться одна из самых важных частей терапии травмы — витальность.
Потому что боль довольно часто — это итог блокирования витальности. Иногда я думаю, что боль даже не является самостоятельным эмоциональным феноменом, а представляет собой вторичный комплекс. Потому что очень часто в терапии я вижу следующее: когда мы помогаем клиенту начать переживать боль, довольно скоро в этом контакте появляется что-то другое. Например, сильный страх, или сильный стыд, или вина, или ярость. Очень часто боль — это итог невозможности переживать ярость или стыд. Поэтому с боли терапия часто начинается: мы восстанавливаем в этом месте контакт. А дальше сталкиваемся с широким репертуаром чувств, образов, картин. И тогда задача — провожать человека. Главная задача — динамика.
При этом очень важно понимать, и, может быть, это стоит выделить отдельно, что мы привыкли думать, будто переживание связано только с чувствами. Это прекрасно, но это даже не одна функция Self целиком. Это только небольшая часть, третья часть от всего Self. Если мы фокусируем внимание только на чувствах, потому что именно они бросаются в глаза, мы обречены. Потому что динамика чувств завязана крепкими нитями, цепями на динамику образов. И в этом смысле травма чаще всего как раз и является утратой чувств и чувствительности, но эта утрата вторична по отношению к разрушению образов.
Например, человек, который подвергся насилию, травмируется по той простой причине, что теряется вера в жизнь, в то, что мир справедлив, или, например, в то, что я — человек, способный управлять этим миром, контролировать происходящее в нем. Если игнорировать динамику образов в зоне переживания, мы упускаем очень многое. Переживание в равной степени относится и к чувствам, и к образам, и к мыслям, и к ценностям, которые у человека есть. В этом смысле боль — это также реакция на утрату чего-то ценного. Вот была у вас ценная нога, ее оторвали. Больно? Больно. Точно так же и психологически с вами происходят довольно схожие вещи.
Мы чувствуем, что у клиента восстановлена способность чувствовать. Представим, что в каком-то процентном соотношении мы ее восстановили. Но хорошо бы еще заметить, восстановилась ли способность человека обслуживать ту свою ценность, которая когда-то была нарушена. Например, если ценность была связана с отношениями, научился ли он вообще хоть как-то строить отношения. Если это был травматический развод, который человек очень тяжело переживает, или если речь идет о матери, об отце, о родителях, где была нарушена какая-то способность получать свою часть — например, вообще способность получать тепло. Тогда человек может очень хотеть, чтобы его любили, о нем заботились, проявляли к нему нежность и тепло, но сам он не в состоянии это дать. Потому что получил очень много двойных посланий: когда мать, например, как будто бы звала к заботе, а потом за это нужно было очень жестоко расплачиваться, например полной потерей своей свободы.
Когда мы говорим о чувствах, об образе переживания и поддерживаем это, это еще полдела. Потому что одна из самых важных вещей заключается в том, что вся наша витальность так или иначе инициирована нуждами, которые у нас есть, то есть потребностями, которые травма вероломно разрушила. В этом смысле люди на фоне утраты чувствительности, видимо, ухудшения способности переживать боль, привыкают ничего не желать. И симптом, с которым они, как правило, приходят, — это хронический тип удовлетворения потребности до ее осознавания. То есть вместо того, чтобы осознать, что я очень нуждаюсь, например, в любви, я формирую какой-то симптом. Например, бросаюсь во все отношения подряд. Или возникает какой-то психосоматический симптом. То есть тот симптом, с которым человек приходит, — это извращенный способ удовлетворить потребность. Но сама потребность пока неосознаваема.
Если, например, речь идет о любви, то симптом может быть самым разным. Человек нуждается в любви, но при этом все время отталкивает. Или нуждается в любви — и при этом чешется. Кстати, нуждается в любви — и при этом астма. Булемия тоже довольно часто устроена похожим образом. Не в том смысле, что надо писать это в духе Луизы Хей, но довольно часто человек обнаруживает, что сложность в динамике любви здесь заключалась в том, что она осложнена большой яростью. Любовь всегда проходит через призму ярости. И астма, и булемия довольно часто устроены следующим образом: если начать исследовать глубже, почти наверняка обнаружится чудовищная агрессия, которая есть в этом месте.
В астме это, как правило, очень наглядно. Я помню трогательную сессию с одной девушкой. Про астму мы вообще ничего не говорили, она говорила про свою маму. Но каждый раз, когда заходил разговор о матери, я спрашивал: «А что в этом месте с тобой происходит?» И она делала вдох — и дальше не дышала. Могла не дышать, просто сидела, и я видел, как она зеленеет. Кожа сначала становилась красной, потом синей, а она молчала. Как будто просто задумалась, отвечает на вопрос. Но при этом теряла контакт со мной и с реальностью. Я спрашивал: «Что происходит?» — и начинал буквально выдыхать вместе с ней. И в какой-то момент сказал: «Я не удивлюсь, если ты скоро заболеешь астмой». На что выяснилось, что она всю жизнь, пока жила с матерью, в течение десяти лет болела астмой. И только после того, как она уехала в Минск из Витебска, это прекратилось.
Потом я предложил ей еще раз остановиться в этом месте. Она снова вдохнула, снова покраснела. Я спросил: «Что происходит? Может быть, можно телом выразить это?» И она взорвалась — начала просто кричать. В итоге после этого сильного выкрика, когда она практически падала на пол, она столкнулась с очень сильным чувством: осознала жуткую ярость. Именно не злость как реакцию на восстановление границы, не «отойди, ты стоишь на моей границе», а ярость как желание, наоборот, притянуть к себе поближе.
Примерно так же была устроена и другая история. Одна клиентка рассказывала, как сильно любит своего парня, с которым живет. И самое приятное для нее — давить у него прыщи на лбу. Тогда она успокаивается: если в течение дня она давит ему прыщи, она не жрет ничего, ей как-то становится легче. Эта клиентка с булемией рассказывала следующую историю. Четыре или пять сессий она никак не могла осознать довольно простую вещь: что она очень нуждается в любви — в моей любви, например, в любви мужа. Муж у нее был совершенно такого типа, который как будто функционально любит: деньги приносит, подарки дает, но любви как таковой нет. Папа и мама были точно такими же.
А со мной контакт у нее начался с крайне агрессивного соблазнения, практически на каждой сессии. Она всячески нарушала границы, писала мне смс-ки, сообщения в «Одноклассниках»: «Вот когда ты на меня посмотрел в тот раз, во мне что-то внутри вспыхнуло», «А на сессии ты был очень холоден со мной» — что-то в этом роде. Я пытался выставлять границы до тех пор, пока на третьей или четвертой сессии не сказал: «А можешь мне прямо сказать, в чем ты нуждаешься от меня?» Она ответила: «Ни в чем я от тебя не нуждаюсь». Хотя по контексту было понятно, что в отношениях с другими людьми она очень хочет тепла и заботы. Тогда я сказал: «А можешь прямо, глядя в глаза, сказать, что я важный для тебя человек и ты нуждаешься в тепле и заботе?» Для нее, похоже, это было просто невыносимо. И только через две сессии ей стало возможно об этом говорить. Но в ту сессию, когда она это сказала, она ушла на пятнадцать минут раньше, потому что не могла оставаться. Сказала: «Мне надо идти». И, кстати, именно после этого у нее стала появляться динамика в отношениях с мужем. Небольшая, но стала появляться.
Это как раз про любовь. Вроде бы потребность совершенно базовая, но все травмы, с которыми сталкивалась эта девочка, были травмами удушающего свойства, в смысле асфиксии: родители залезали в нее без меры. Для нее, если любовь есть, это значит, что граница должна быть разрушена, что она перестает существовать. Такова была ее модель. Примерно то же самое она делает с едой, пытаясь восстановить границу: сжирая ее, а потом отрыгивая, как будто дает себе понять, что граница может существовать. Проблема в том, что таким образом она никак не восстанавливается.
Поэтому задача-максимум на выходе из терапии травмы заключается в восстановлении чувствительности ко всем потребностям, которые у человека есть. И как только вы восстановили чувствительность к нуждам, вы имеете уже не травму в ее тяжелом, хроническом варианте, эквивалентном пограничным личностным расстройствам, а скорее невроз, с которым уже и задача будет другой.
