Вы соскучились по нашей встрече, дорогая? Соскучились. Ну что же, давайте продолжим. Поскольку последняя лекция была вчера, я еще хорошо помню, о чем мы говорили. Вчера мы, кажется, говорили о боли, о психической боли, о тесном тандеме обиды и вины. Есть ли у вас какие-то вопросы по вчерашней лекции? Вчера я сказала, что в другом неврозе нет ничего. С точки зрения гештальтерапии невроз в широком, не клиническом смысле этого слова, потому что о клинике мы разговаривать не будем, — это нарушение творческого приспособления.
Вы, наверное, слышали о хронической ситуации низкой интенсивности. Если говорить совсем бытовым языком, это когда человек привыкает в одной острой ситуации делать что-то, что оказывается для него адаптивным. Когда бьют — он убегает. Когда свистят пули — падает. Когда его все время предают — держит людей на расстоянии. Когда ему каждый раз дают подзатыльник, если он плачет, он привыкает к идее, что мужчина не плачет. И так далее. Потом ситуация меняется: уже никто не бьет по затылку, уже не свистят пули, уже никто не обижает, уже вроде никто не предает, а способ остался. Это и называется хронической ситуацией низкой интенсивности.
С точки зрения гештальтерапии это и есть невроз. Строго говоря, с точки зрения гештальтерапии характер — это уже невроз. Это не моя идея, это идея Фрица Перлза. И в этом смысле любой из вас обладает безмерным количеством подобных хронических ситуаций низкой интенсивности. И вы, и я, и даже самый продвинутый психотерапевт обладает богатым разнообразием симптомов. В этом смысле да, все мы невротики.
Вообще, с точки зрения гештальтерапии, строго говоря, личность — это невроз. Потому что вы знаете, что в гештальтподходе нет понятия Personality в привычном смысле. Понятие Personality адресуется только к одной из функций Self. Вместо личности в гештальтподходе есть описание психического процесса. Про Self мы еще не говорили, в октябре, возможно, поговорим, потому что это большая и богатая тема, пока ее трогать не будем.
В этом смысле что такое личность? Откройте любой учебник по общей психологии, по психологии личности, прочитайте одно из десятков определений, которые сейчас используются. Эти определения будут говорить о разном. Авторы могут спорить о структуре: кто-то выделяет одни части, кто-то другие, кто-то говорит, что какие-то части к личности точно не относятся. Но все они сходятся в одном: личность имеет структуру. А следовательно, личность обладает тремя основными характеристиками. Личность всегда социально приобретена, относительно устойчива, что очень важно, и определяет существенное для человека поведение. Если этого нет, то о личности говорить бессмысленно. Структура может отличаться, но эти три характеристики есть всегда.
В этом смысле меняется контекст поля, то есть ситуация жизни меняется, люди новые, а способ жить остается. Вроде люди уже добрые, отзывчивые, нежные, а вы все так же держите их на расстоянии и испытываете страх, как только они к вам приближаются. Вроде уже нет воспитательницы или учительницы, которая ставила вас в угол, когда вы шумели, или, например, когда вы выходили к доске, показывала на вас пальцем и говорила: вот Вася, Петя или Настя — двоечница, ничего толкового не получится, уборщицей станет. Вы испытывали сильный стыд и тем самым заблокировали переживание. С другой стороны, вы не могли связать и пары слов. Проходит время, люди изменились, вас любят, уважают на работе, вас попросили почитать лекцию. Вы выходите к аудитории, смотрите на людей и все так же испытываете тот же стыд, все так же блокируете переживание, все так же не можете связать двух слов. В лучшем случае, а в худшем — теряете сознание. Так устроена социофобия. Это просто отголоски прошлого опыта. Прошлый опыт существует. Для неподготовленной аудитории прошлого опыта существует ровно столько же, сколько существуем мы сами.
Итак, сегодня, похоже, нам стоит поговорить об отчаянии. Может быть, это последнее чувство, которое мы с вами разберем, а дальше поговорим более подробно о других вещах. Я, кажется, обещала в прошлый раз рассказать о выборе, если мне память не изменяет. И Андрей мне говорил, что я ничего не сказала о близости. Или это ложь? Говорила я о близости? Поскольку никто не помнит, может быть, стоит сказать про близость. У меня эти вещи очень связаны: близость и отчаяние зачастую идут рука об руку. Потому что иногда под близостью понимается некий садистско-мазохистский симбиоз. Встретились два человека, мучают друг друга тридцать лет, называют это близостью, измучились уже просто до изнеможения, но тем не менее думают, что то, что происходит, — это близость.
Слышал кто-нибудь Эриха Фромма? Не Изидора Фромма, гештальттерапевта, а Эриха Фромма. Философ, психоаналитик, социолог — мне кажется, скорее философ и социолог, он больше, чем психоаналитик, хотя и в психоанализе оставил заметный след. В одной из своих работ, посвященных любви, кажется, не в «Искусстве любить», а, наверное, все же в его классической работе «Бегство от свободы», когда он размышляет о близости и о том, какого рода бывает любовь, он упоминает следующую вещь, почти цитирую: любовь такого рода, которая относится только к одному человеку, уже самим этим фактом доказывает, что это не любовь, а садистско-мазохистская привязанность.
Иначе говоря, это к вопросу о предательстве. Я вчера, кажется, немного об этом говорил. В этом смысле, если объект любви один, это страшно. Представляете, если есть один-единственный человек в жизни, которого нужно любить. Меньше всего хотелось бы быть этим человеком, это ужасно. В этом смысле любовь, говорит Фромм, — это нечто, принадлежащее не другому человеку, а мне, это некоторые интенции моего сердца, условно говоря. В этом смысле любовь уже принадлежит, говоря гештальтийскими словами, полю. И она может проявляться так: я встречаю одного человека, и моя любовь размещается в этих отношениях. Она не принадлежит этому человеку. Она принадлежит полю, исходит из моего сердца.
Я, правда, не буду ничего специально рассказывать про любовь, потому что ничего про нее не знаю. Кто-то спрашивал, буду ли я рассказывать про любовь, и я сказала, что нет. Но, как видите, лекция по любви все-таки получается. И здесь важно понимать: для любви всегда нужна свобода. Чтобы это было понятно, расскажу один случай. На фоне какого-то отчаяния я ляпнула клиентке что-то вроде следующего. По ее рассказам, муж, о котором я много знал за предыдущее довольно длительное время терапии, был довольно свободолюбивым человеком. Если бы это были семидесятые, он был бы хиппи. Сейчас он вполне социализирован, но такой вполне хипповый мужик. И я ей говорю: слушай, если уж такая хрень наступила, может, ты придешь к нему и скажешь все как есть. Это не терапевтическая интервенция, не берите с меня пример. Это был жест отчаяния, чтобы, может быть, не я один мучился в этой ситуации.
Сначала она восприняла это с недоверием, но путь к счастью оказался изумительным. Их отношения с мужем действительно были уже очень истощающими для обоих, там случилось много конфликтов за последние пару месяцев, которые чудесным образом совпали с началом жесткой сексуальной фрустрации. Конечно, никак не связывались с этой женщиной. Но она все-таки пришла и рассказала мужу обо всех тех чувствах, которые у нее есть. А он оказался даже еще проще, чем можно было ожидать. Он сказал: да в чем проблема? Если уж очень хочешь, хочешь, я ему позвоню. Понятно, что не все мужья таковы, и я не знаю, хороший ли это пример. Я вообще не знаю, как правильно устроена семейная жизнь. Я сам ее устраиваю уже десять лет с большим или меньшим успехом, точнее, мы с женой устраиваем нашу жизнь. Но он сказал: да в чем проблема, может, я и правда позвоню. Он очень заботился о своей жене.
После этой фразы все как рукой сняло. Много ли надо человеку? Как рукой сняло. В общем, она встретилась с этим мужчиной, поговорила с ним, рассказала ему о своем влечении, и куда-то желание делось. Просто прошло. Зато с новой страстью загорелось желание в отношениях с мужем. А конфликты сами собой как-то разрулились. Вот такая нелепая терапевтическая ошибка, или такая нелепая терапевтическая ситуация, привела к тому, что все как-то прекрасно сложилось.
Для любви всегда нужна свобода. Здесь очень важно, чтобы я был верно понят. Еще раз повторю: это не значит, что я проповедую предательство. Не в этом суть. Как раз предательство — это обычно дело очень компульсивное, оно происходит от отчаяния. Если человек свободен, ему не нужно бороться за свои права. У известного французского философа XX столетия, кажется, дай бог еще живого, Жана Бодрийяра, есть довольно интересная идея. Он говорит, что популярный в последнем столетии феномен борьбы за права появляется всегда там, где человек сталкивается с отчаянием, где у него уже нет ощущения, что это право у него есть. Если я чувствую, что не имею права на нечто, я начинаю за это бороться. Но это исключительно внутренний феномен.
Уже давно мир не настолько сегрегационен по отношению к женщине, но феминистки успокоиться не могут: ходят со знаменами, дерутся за право быть свободными, равноправными. Мужики уже, в подавляющем большинстве, против этого никак не возражают, а борьба все равно идет. Это феномен внутренний, психический, а не социальный. Так же и другие права и свободы. Человек начинает бороться тогда, когда он внутри своего сердца уже это утратил. Так же, собственно, и с любовью. Возвращаясь к этому феномену, важно понимать, что настоящая близость, основанная на любви, может строиться только на свободе.
Не думайте о желтой обезьяне ни в коем случае, пожалуйста. Помните этот известный мысленный эксперимент? Дальше о чем еще думать? Разумеется, о желтой обезьяне. Какой же идиот будет думать о чем-то другом? Поэтому, когда я обещала не говорить о любви, было понятно, что именно о ней и заговорю. Но если возвращаться к близости, то, наверное, после нее уже можно будет перейти к отчаянию. Это будет логично. Иначе я буду скакать. Хотя, конечно, можно было бы говорить и про отчаянную близость. Отчаянная близость — это опасно.
Человек вообще так устроен. Вчера я еще хотел сказать одну вещь. Созависимость может быть организована очень хитрым образом. Созависимые отношения не всегда поддерживаются по прямо зависимому типу. Например, одним из самых эффективных способов поддерживать созависимые отношения является контрзависимость. Люди так устроены. В этом смысле довольно много людей застряли в том периоде своей жизни, когда они протестовали против всего. Представьте: вы выросли в семье, которая вас совершенно не устраивает. Мать какая-то не такая, отец не такой, отношения между ними вообще не те, которые вы хотели бы видеть. В общем, вам все противно. Что вы делаете? Обещаете себе, что уж вы-то точно построите жизнь по-другому. И дальше кладете жизнь на то, чтобы жить иначе, чем родители. У меня будет более счастливая жизнь, не такая, как у них.
И дальше люди начинают делать все не так, как у родителей. И к удивлению, бывает, лет через пятнадцать этого глобального проекта, а в худшем случае через тридцать, когда уже поздно что-то менять, они приходят к терапевту и вдруг обнаруживают, что на самом деле это те же яйца, вид сбоку. Они организовали себе точно такую же жизнь, как это сделали родители. Вектор зависимости не имеет значения. Я помню, когда Алиске, моей дочери, было три года, я как-то зашел утром и говорю: доча, доброе утро. Она хмуро поднимается, смотрит на меня и говорит: недоброе, не утро. В этом смысле она все так же оставалась зависимой от меня, только возражала.
Если возражать по каждому тезису, то очень скоро окажешься в том же месте, из которого хотел убежать. Это тупик. Контрзависимость — это всегда тупик. И в этом смысле довольно часто отчаяние близости разрешается как раз контрзависимым способом. Почему это приводит в то же место? Потому что это противоположный полюс того же самого процесса. Это все та же нужда, только не моя. Это просто противоположный полюс все той же потребности, все того же способа удовлетворять эту потребность. Другими словами, если родители жили свою жизнь только для того, чтобы добиться успеха и признания, я могу положить свою жизнь на то, чтобы не добиваться успеха и признания. Но это лишает меня какой бы то ни было возможности осознать, а в чем на самом деле нуждаюсь я.
Если помните, на прошлой лекции я говорил, как устроена зависть. Мы можем положить свою жизнь на борьбу с другими людьми, у которых есть нечто, что, как нам кажется, мы хотим иметь, хотя на самом деле нам это никогда не было нужно. И контрзависимость просто занимает нашу витальность, нашу жизнь. Мы уже не можем остановиться и задать себе вопрос: а что лично я хочу? Иногда это удивительно. Мы живем жизнь, чтобы прожить ее не так, как родители, а потом останавливаемся, слушаем себя и обнаруживаем, что нам было нужно что-то совсем в другом месте, в совсем других нуждах и потребностях.
И вот здесь важно различать: это моя жизнь, это моя жизнь, а жизнь другого человека — это жизнь другого человека. По крайней мере, с точки зрения возможности понимать. В психотерапии, может быть, если нам повезет, мы дойдем до более трудных лекций, и тогда я, возможно, разрушу и это понимание. Потому что на самом деле моя жизнь — это условность. Моя жизнь может быть только потому, что Андрей здесь. Моя жизнь не просто моя жизнь, а моя жизнь всегда в связи с Андреем, ну, в связи с вами сейчас. Не существует моей жизни отдельно. Она всегда в связи с кем-то. В данном случае — в связи с Андреем. И вот в этом месте наши жизни как будто бы соприкасаются.
В отличие от слияния, о котором мы говорили вчера, в этом месте я все еще отчетливо сознаю, чего хочу я и чего хочет Андрей. Он может мне так же сказать, в чем мы отличаемся, и мы можем договариваться. И именно тогда эти пункты договора, помните, о которых мы говорили вчера, становятся очевидными и ясными. Только тогда я в состоянии звучать. Если я не знаю, чего я хочу, тогда я должен использовать, например, Андрея как донора.
Это часто встречается, например, у матерей с детьми. У взрослых мужчин редко, конечно, встречается, а у матерей с детьми — можно. Я помню, когда я с Алисой, ей тогда было не три годика, а месяца три, ходил гулять, часто встречались с мамами. Интересно, что это только у женщин такой язык. С мужиками, когда я встречался, у них не было этого языка: «мы пописали», «мы покакали». У мужиков этого нет. Хотя они так же ходят с колясками. Но женщины, похоже, в силу функции, которую они выполняют, в силу большей привязанности на биологическом, социальном и психологическом уровнях, делают это автоматически. Все женщины, которые встречались, говорили: «Мы пописали, а вы как какаете?» Когда у меня женщина спрашивала, как именно мы, я удивлялся. Я думал, что это слишком интимный вопрос для ответа. И поначалу отказывался отвечать, пока для меня не стало очевидно, что это они какают хорошо, и тогда, наверное, речь идет о моей дочери, которая сейчас важна в колясочке. То есть я другого использую как донора.
Если Андрей захочет, например, пойти на футбол, то, если я не знаю, чего я хочу, я могу подумать, что я тоже хочу идти на футбол. И могу ходить на футбол следующие десять-пятнадцать лет, совершенно его ненавидя. Но поскольку я не знаю, чего хочу, то футбол и футбол. Ну вот как с той женщиной, помните, которая двадцать лет получала розы, ненавидя их. А в тот момент, когда я отчетливо осознаю, каков я, каковы мои желания, я оказываюсь очень чувствительным к ним.
В то время, когда мы соприкасаемся не просто руками — «здорово, Андрюха», — а соприкасаемся своими жизнями, может быть, мы в это время здороваемся, может быть, нет, но мы соприкасаемся жизнями, в этот момент я отчетливо, гораздо лучше, гораздо четче, гораздо яснее, чем до этого, имею возможность осознавать свои желания, испытывать некоторые чувства, осознавать их, описывать как свои и переживать их. О переживании мы говорили вчера немножко. Андрей — также.
Но что еще интересно: я оказываюсь в этой ситуации очень внимательным и к тому, что происходит с другими людьми. Как будто органы моего восприятия расширяются. То есть как будто я начинаю воспринимать не только глазами, не только ушами, не только пятью органами чувств, но и некоторыми другими органами. Они в разных традициях называются по-разному. Некоторые называют это чувствилищем, некоторые — третьим глазом, некоторые — задницей. Говорят: задница чувствует. Мне кажется, что последнее вернее, в зависимости от того, какое место наиболее чувствительное. Но в общем речь идет примерно об одном и том же. Я становлюсь очень внимателен к тому, что происходит с Андреем.
И вот в этот момент соприсутствия двух жизней рядом друг с другом появляется то, что называется близостью. Но здесь есть один побочный эффект, крайне неприятный в некоторых случаях. Если в этот момент мы соприкасаемся своими жизнями, если раньше мы соприкасались руками с Андреем, мне ничего не грозило. Если, например, я использую некоторый ритуал, говорю: «Здорово, Андрюха». Ну и, например, мы можем как-то пободаться, Андрюха может меня как-то приколоть, стебануть. Никому ничего не грозит, я ему отвечу. На крайний случай он скажет: «Ну ты мудак», а я скажу: «Сам дурак». Никакой угрозы.
В этом смысле мы надежно защищены по одной простой причине: рана может быть нанесена только в месте жизни. Там, где жизни нет, никакой раны быть не может. Это одна из причин, почему травматики, то есть люди, которые в анамнезе имеют травму, живут довольно часто безболезненно. И вообще они нечувствительны к боли. Потому что они больше в этом месте не живут. Помните, я вчера немножко об этом говорил. Может быть, в лекции о травме чуть дальше мы подробнее поговорим об этом. Боль мне нанести просто невозможно.
Но как только я начинаю встречаться своей жизнью с Андреем, вот тут начинается неприятность. Помимо того, прямо пропорционально моей чувствительности появляется угроза. Я становлюсь таким же ранимым, как и чувствительным, таким же уязвимым. До этого этого не было. Я могу строить тысячу отношений с другими людьми, и если не вступаю с ними в присутствный контакт, мне ничего не грозит. Максимум, что мне грозит, — это какой-то дискомфорт. Если я свою чувствительность отодвину от себя, отрежу ее, то не грозит практически ничего.
Иногда диву даешься, когда люди, знакомое слово «объективация», после травмы, особенно травмы насилия, устраивают свою жизнь так, что ретранслируют травму все время. Как будто создают в своей жизни ситуации, в которых повторная травма очень вероятна. Это одно из самых древних образований. По крайней мере, этому открытию больше ста лет. Фрейд в нескольких работах, в том числе «По ту сторону принципа удовольствия», описывает травматический невроз как стремление к навязчивому возвращению. А гештальтерапия в начале двадцатого столетия постулировала принцип незавершенного гештальта, который лежит в основе интенции к повторению. То есть человек все время оказывается в травматическом событии.
Например, женщина, которая была изнасилована в семнадцать лет. Сейчас ей около тридцати. Тогда, при определенных обстоятельствах, возвращаясь от своей подруги из пионерского лагеря, она села в попутную машину, и ее довольно грубо изнасиловали и выбросили буквально на дороге. Жизни ее опасность не угрожала, но она выжила. И вот у нее сейчас появилось довольно странное хобби: она ездит только автостопом. Причем интересно, что практически каждый второй раз, а то и чаще, она оказывается в ситуации насилия. Почему-то останавливается всегда бритый мужик или какой-нибудь другой наглого вида, который предлагает ей секс, а если она отказывается, в пятидесяти процентах случаев он применяет насилие. Она после этого была в эпизоде насилия десятки раз. Но ездит автостопом.
И в тот момент, когда я с ней начал разговаривать, интересно было то, что она уже не чувствует того страха, ужаса, который чувствую я, — у меня волосы шевелятся, — или той боли, которую в этой ситуации испытать было бы естественно. Все, границ контакта не существует. Жизнь там не появляется. И в этом смысле раниться невозможно. Люди оказываются нечувствительны к боли. Но, как следствие, конечно, есть побочный эффект, о котором я вчера говорил: как следствие, они нечувствительны также и к радости, и к нежности, и к благодарности, и к каким-либо другим чувствам.
И вот начинает развиваться ваше отношение. Это слово перспективное. Но любые отношения, если развиваются из сердца, рискуют стать близкими. Все равно какой-то момент наступит. Но вы помните: в ситуации близости мы становимся ранимыми. А если у нас есть множественный опыт пораниться в отношениях близости, то мы сделаем так: в тот момент, когда отношения уже приближаются, Андрей ко мне приближается, рукой, например, он уже близко, и в какой-то момент наступает очень сильное напряжение. Потому что еще ближе — и нам придется открыться друг к другу. А там, помните, уже может произойти рана.
И вот в этот момент напряжение становится довольно сильным. И мы тогда прибегаем к способу, который называется опережающее отвержение. Что вы сделаете с молодым человеком? Например, пошлете его нафиг. Но не просто так: не «как я тебя хочу, но иди назад». Конечно же, нужно обнаружить недостатки. А вот здесь, например, прыщик, прыщик здесь, какие-то изъяны везде. Оказывается, что руки не такие уж золотые и растут не из плеч, как думали. Грязь под ногтями, запах. Не было раньше, а сейчас вдруг появился. И в какой-то момент вы перестаете, например, отвечать на звонки, и отношения — все, вы застрахованы. Слава богу, сработало.
Дальше происходит то же самое. Встречаете нового молодого человека, влюбляетесь, восхищаетесь. Бойтесь восхищения, это страшное чувство. Восхищение всегда заканчивается подобным. Восхищение — это чувство, в котором нет привязанности. Довольно часто восхищение предполагает иконку, некоторый образ. Он нереален. В этом смысле, когда кто-то мной восхищается, я пугаюсь. Или когда я восхищаюсь другим человеком, я останавливаюсь и спрашиваю себя: отчего у меня сейчас такие чувства? Как правило, помимо желания приблизиться, есть масса других чувств, которые очень скоро для меня станут очевидными. Если не осознаются сразу, дальше они мне откатом дадут знать о себе, как чем-то по голове. И я убегу из этих отношений.
В этом смысле очень важно, что в восхищении содержится еще что-то нереальное. Поэтому хорошо бы дать себе возможность вступить в более реальные отношения. Чуть-чуть больше послушайте, что у вас за чувства к этому человеку. Попробуйте поговорить об этом. Хотя бы чуть-чуть. И посмотрите: именно в этот момент начинает складываться то, что называется привязанностью. И тогда образ начинает размыливаться, становится более конкретным, более четким, и отношения становятся чуть-чуть более близкими. Чуть-чуть.
Если в первом случае мы с Андреем быстро сближаемся, а потом так же отдаляемся, то здесь мы чуть-чуть приближаемся, и каждый раз мы тестируем, каково мне. Потому что каждый раз я могу испугаться. Если я сталкивался в жизни с отвержением очень часто, то, скорее всего, настанет момент, когда я захочу отвернуться. Очень важно его не пропустить.
Так же и в терапии. Все равно вы клиенты по большей части или терапевты, мне кажется, довольно важно осознавать следующую вещь. Если ваши отношения с терапевтом или с клиентом складываются по принципу присутствия и по принципу близости, то, скорее всего, не всегда, разумеется, но довольно часто, в большей части случаев, возникнет момент, когда напряжение станет больше, чем желание приблизиться. И тогда вам захочется уйти из терапии, либо терапевту захочется отправить уже выздоровевшего клиента к какому-нибудь другому терапевту, которого не жалко.
То есть в этом смысле очень важно знать, что напряжение появится с большой степенью вероятности. Поэтому очень важно, если клиент приходит на терапию, чтобы он знал, что это естественно. Иногда это в терапии называют словом «сопротивление». Но применительно к близости важно понимать, что когда-то страха станет больше, чем желания. Именно в этот момент очень важно иметь возможность разговаривать. Потому что захочется схлопнуть свою жизнь. Она быстро схлопывается. Если разворачивается медленно, то схлопывается быстро. Захочется схлопнуть свою жизнь. Но важно не дать этому произойти, а дать возможность жить всему, что появится.
И тогда появятся, скорее всего, в зоне отвержения, если мы сейчас обсуждаем опережающее отвержение, сильные чувства, как правило связанные со стыдом. Со стыдом или страхом. Чаще всего со стыдом. Опережающее отвержение — эффективный способ. Поэтому тоже можете к нему апеллировать. Это безопасно.
Следующий способ тоже очень эффективный. Обычно в групповой терапии он проявляется буквально сразу. Мы автоматически его используем. Он очень характерен вообще для очень интенсивной в информационном и социальном смысле эпохи двадцатого, а уж двадцать первого столетия и подавно. Огромное количество людей вокруг. Вы едете в метро — просто огромное количество людей. Пришли на лекцию — огромное количество людей. Но таким одиноким, как в конце двадцатого столетия, человек еще не был. И чем дальше, тем более одиноким. Парадокс.
Недаром появился феномен одиночества в толпе. Количество людей вокруг никак не обеспечивает ощущение полноты или присутствия других людей. Можно общаться с огромным количеством людей, но при этом ни с кем не быть в отношениях близости. И довольно часто даже существует зависимость: чем больше людей, с которыми я строю отношения, тем меньше шансов, что у меня есть возможность установить с ними близкие отношения. Банально, исходя из принципа некоторой экономии психической энергии, мы не можем дарить свое сердце — надеюсь, это не пафосно звучит, но я так считаю, — другим людям всем подряд. Есть некоторое количество людей, которым мы можем его подарить.
Теперь представьте: если я свое сердце разделяю между тысячами людей. Как правило, люди организуют богатую социальную жизнь, извините за тавтологию, чтобы не жить. Это довольно часто происходит. Недаром термин, который Дюркгейм ввел в конце девятнадцатого столетия, появился именно тогда, когда люди впервые стали задумываться об этом. Эмиль Дюркгейм, известный французский социолог, в 1898 году пишет классическую работу, которая и сейчас не потеряла актуальности, — социологический этюд о самоубийстве. Он рассуждает о том, каковы причины и мотивы самоубийств, и большую часть своей работы посвящает так называемому аномичному самоубийству.
Что это значит? Аномичное самоубийство — это самоубийство от отчуждения. Он говорит о том, что чем больше степень отчуждения, тем больше людей вокруг. Интересная вещь: чем больше людей вокруг, тем больше степень отчуждения. Парадоксально, но факт. Самые одинокие люди — в самых крупных городах. Кстати говоря, эти же крупные города дают львиную долю статистики самоубийств. До сих пор деревни как-то отстают от больших городов. Странно. Цивилизованные страны всегда впереди планеты всей. После развала Советского Союза, правда, неизменно цивилизованные страны потеснили бывшие страны Советского Союза. Из-за такого перманентного кризиса, ломки эпох, которая, конечно же, сильно ломает. Латвия, например, последние десятилетия впереди планеты всей. Люди либо спиваются, либо кончают жизнь самоубийством. Но до этого Швеция лидировала очень долгое время — страна с одним из самых высоких уровней жизни в мире.
Что значит отчуждение? Почему это так сложно, почему так радикально влияет на жизнь человека и на возможность его уйти из жизни? Потому что в тот момент, когда мне плохо, помните, я вчера говорил, мне важно на кого-то опереться. Отчуждение предполагает, что ты не можешь опереться ни на одного человека. Много друзей — «друзей», в кавычках, очень много. Сейчас откройте страничку в Facebook, посмотрите, сколько у вас друзей. Это все друзьями называют. И некоторых вы даже в глаза не видели. Представляете, какой повод для знакомства?
В этом смысле, если мы сближаемся очень быстро, стоит насторожиться. Если ваше сближение происходит стремительно, это повод задуматься. Потому что бывает так: встретились с другим человеком, влюбились, переспали, а наутро проснулись, посмотрели на него и думаете: это же сколько я должен был или должна была вчера выпить? Очень быстрое сближение не позволяет остановиться. А все сложности в жизни начинаются именно тогда, когда я останавливаюсь. Только в этот момент появляется что-то, где могут возникнуть чувства. Я уже говорил о чувствах: их можно установить по моменту остановки. Если все наши желания только появляются, а мы идем по жизни, зарабатывая все больше денег, достигая все большего и большего, то места для чувств просто нет. Кстати, хороший способ ничего не чувствовать — все время что-то делать. Как в том анекдоте: что думать, бежать надо. В этом смысле у нас ничего не останавливается.
Поэтому быстрое сближение, как правило, не дает возможности вкусить разность этих чувств. Если вы быстро сближаетесь с другим человеком, то это происходит автоматически, как бы в обход жизни, потому что жизнь вообще процесс медленный. И слава Богу. Поэтому, если вы хотите быть пораненным, то, для разнообразия, скажу и другую сторону этого тезиса: постарайтесь делать это медленно и со вкусом. Если же вы не хотите и хотите застраховать себя от близости, стремительно сближайтесь со всеми людьми. Это гарантирует отсутствие близких отношений в вашей жизни. Вот такой способ. Какие еще способы бывают, как вы избегаете близости?
Теперь важные тезисы, которые мне хотелось бы сказать применительно к близости. Об одном самом важном я уже говорил. Это тема предательства. Это прекрасное чувство, которое спасает близкие отношения. Я специально усиливаю это слово. Это не значит, что нужно сейчас на близкого вам человека писать заявление в милицию с поклепом. Я не это имею в виду. Под предательством я имею в виду право на отдаление. Это очень важно.
Скажу простыми словами, чтобы быть правильно понятым. Потому что в одной из публичных лекций в больнице, в актовом зале, где было много людей, я рассказал о предательстве, и после этого на Facebook разгорелся спор с некоторым стебом в мой адрес как проповедника предательства. Важно понимать контекст. Итак, право на предательство — это возможность отдалиться тогда, когда я этого захочу. Близкие отношения всегда предполагают свободу приближения и отдаления. Если я приблизился к Андрею вот так, это не значит, что я теперь должен все время здесь находиться. Хотя некоторым, правда, хочется именно этого: приблизился к вам — все, ни шагу назад.
Почему я использую слово «предательство»? Потому что ты, например, наверняка не хочешь, чтобы я отдалялся. Я приблизился, и в этот момент все прекрасно. До тех пор, пока я не делаю шаг назад. И вот в этот момент появляется это слово — предательство. Если понимать его именно так, то это прекрасное чувство. Никогда нельзя выйти замуж, не предав своих родителей. Невозможно. Невозможно полюбить греческий салат, не предав оливье.
Итак, предательство важно как возможность отдалиться. Зачастую люди воспринимают это как отвержение. В терапии, например, одна из важных задач — дифференцировать отвержение от желания другого человека отдалиться. Некоторые клиенты говорят: «Ты сейчас уходишь, ты меня бросил». И очень важно, чтобы человек заметил: я сейчас, может быть, не поддерживаю тебя так, как это было пять минут назад, но я все еще с тобой. Чуть дальше, но все еще с тобой. Это колоссально важный опыт. Не будет этого опыта приближения и отдаления — не будет никакой близости. Конечно, как бонус, вы никогда не будете поранены. Поэтому если вцепились в другого человека, главное — не отпускать.
Кстати, когда я говорю о быстром сближении, я очень люблю один пример и привожу его почти в каждой лекции. Особенно ярко это видно в терапии, в частности в групповой. Допустим, мы с Андреем какое-то время смотрим друг на друга. Смотреть — это метафора отношений вообще. Возможно, у нас отношения уже какое-то время происходят. В групповой терапии это особенно очевидно. И вот в какой-то момент я встречаюсь глазами с Андреем. У меня в сердце возникает масса чувств. С одной стороны, может быть, нежность, с другой — страх. Нежность, благодарность, сильное смущение, стыд. Все это в одной каше. Очень много чувств. И переживать их у меня пока нет опыта. Сердце начинает биться: бум-бум-бум-бум-бум. Контекст вроде хороший, Андрей говорит что-то приятное, и чем приятнее он мне говорит, тем сильнее сердце бум-бум-бум.
Если такого опыта нет, к этому вообще нельзя привыкнуть, и это прекрасно. Даже опытного терапевта это касается. Самые ранимые люди, кстати, — это терапевты, которые работают с собой. Потому что можно работать не с собой, а техникой, инструментами. Тогда терапевт никогда не будет поранен: такая машина, аппарат. Кинул туда деньги, и оттуда что-то вывалилось терапевтическое — рекомендации или комментарии. Взял и пошел. Но терапевты, которые работают с собой, на самом деле самые ранимые люди.
И вот это напряжение случается: мы смотрим друг другу в глаза, сердце бум-бум-бум-бум-бум. И у меня есть два шанса. Либо оставаться в близости, но тогда мне нужно переживать эти чувства, говорить о том, как мне трудно, что я испуган, что я смущаюсь. Нужно тратить силы на то, чтобы переживать смущение, потому что мне хочется провалиться сквозь землю. А какой самый эффективный способ все это снять? Совершенно верно: мы делаем вот так — обнимаемся. И это происходит очень быстро.
Посмотрите на лицо человека в этот момент. Люди стоят в объятии. Сколько обычно стоят для приличия, чтобы было понятно, что объятия искренние? Хотя бы секунд десять-пятнадцать. Потому что если пять секунд, то это подозрительно. А так стоим, стоим. Лицо расслаблено, нервная система успокаивается, сердце уже не так стучит, оно как будто останавливается. После этого важно сделать следующее: отойти и сразу сесть, смотреть в другую сторону, например на свет. Почему? Потому что если я выхожу из объятия и снова смотрю на Андрея, что происходит? Бум-бум-бум-бум-бум. Все то же самое. Это хороший тест: если все по-прежнему, значит, чувства никуда не делись.
Теперь про отчаяние. Как показывает опыт, тема эта очень воодушевляющая, потому что фокус внимания я делаю не столько на самом отчаянии, сколько на обращении с ним. Отчаяние, наверное, чувство, знакомое многим из вас. Сразу оговорюсь: это не академическая лекция. Я не читаю сейчас курс по общей психологии. Я говорю то, что думаю и с чем встречался в своей терапевтической практике. Если хотите более строгое описание чувств, почитайте Карла Изарда, классическую книгу «Психология эмоций». Лучше этой книги пока никто не написал. Или еще прекрасную книгу Вилюнаса, по-моему, она тоже называется «Психология эмоций», издательство МГУ, 1988 год. Первая книга просто шире, чем вторая, но и первая, и вторая прекрасны. Наверное, есть еще масса книг по эмоциям. Можете взять учебник по общей психологии, если хотите. Вполне возможно, вы обнаружите там совершенно другой текст.
Итак, отчаяние, в самом общем виде, — это реакция на длительно продолжающуюся фрустрацию. Что такое фрустрация? Если упростить, это состояние, когда моя потребность кажется мне невозможной к реализации. Именно кажется. Это не обязательно реальность. Если говорить об отчаянии как о пике суицидоопасности, то многие люди кончают с собой не потому, что потребность действительно невозможно реализовать, а потому, что способов, которые могли бы к этому привести, в репертуаре у этих людей нет. Или они есть, но человек их обесценил.
В этом смысле многие скажут, что безвыходных ситуаций не бывает. Но это верно только для какого-то универсального человека, которому доступны все способы адаптации одновременно к любой ситуации, который способен каждый раз творить новые способы, менять их, и все они ему доступны. Но таких людей не бывает. Поэтому любой из нас, мне кажется, может оказаться в ситуации, когда разрешить конфликт он не может. Не каждый конфликт станет суицидоопасным, конечно, но сама такая ситуация вполне возможна.
Итак, фрустрация — это состояние, когда я не могу удовлетворить свою потребность. Не объективно не могу, а именно переживаю это как невозможность. Хочу любви, но не могу. Вы встретили какого-то парня, у вас развивались с ним отношения, роман был бурный — месяц или пять лет, неважно, — и вдруг он говорит: «Я ухожу к другой». Боль, понятное дело, возникает в этом месте, мы уже говорили об этом. Но очень скоро возникает и отчаяние, потому что моя нужда в любви не может быть сейчас удовлетворена. Она фиксирована по отношению к этому человеку. Все. И компенсировать я не могу. Если бы был запасной вариант, компенсировалось бы, а так нет. Поэтому ищите запасной вариант. Хотя это я, конечно, опять сказал что-то не то.
Мне кажется, отчаяние условно бывает двух видов. Первое — когда я действительно не могу разрешить конфликтную ситуацию имеющимися у меня способами. То есть обстоятельства жизни складываются таким образом, что мне нужно к ним приспособиться, но навыков приспособления у меня нет. Я не могу удовлетворить какую-то свою потребность привычным для себя образом. А иногда я радикально не могу ее удовлетворить. Например, я не могу вернуть близкого человека, который умер. Это отчаяние. В этом смысле боль и отчаяние идут рядом. Отчаяние часто блокирует переживание боли, потому что связано с некоторой безысходностью: я не могу продвинуться дальше, не могу изменить ситуацию.
И единственный способ обращения с отчаянием в этом случае, похоже, связан с необходимостью его переживать. Я не буду сейчас подробно говорить, что такое переживание, отсылаю к вчерашней лекции. Довольно часто отчаяние завязано на массу других эмоциональных реакций: на боль, на стыд, на вину, на гнев. В зависимости от модальности конфликта, от обстоятельств конфликта, от того, в какой зоне это происходит — любви, привязанности, успеха, достижений и так далее, — я буду сталкиваться либо со стыдом, либо с болью, либо с сильной виной, либо с гневом. Но так или иначе, в динамике отчаяния, в процессе переживания, всплывают разные чувства, и они трансформируются в процессе разговора.
Это довольно трудное место. Потому что если человек осознает, что близкого не вернуть, то он оказывается перед необходимостью либо как-то справляться, игнорируя это, либо переживать. А переживать — это значит принять факт смерти. Принять, что этого не вернуть. Если в этот момент не подворачивается кто-то вроде Грабового, который говорит: «Я верну ваших близких». А дальше обмануть человека уже несложно. За символическую цену в тысячу евро, или сколько он там брал. В любом случае эксплуатировать это очень легко. Если человек находится в отчаянии, любое маленькое движение в сторону избегания отчаяния, любая надежда будут оплачены любыми деньгами — теми, которые у человека есть.
Если, например, приходит человек с непризнанным фактом смерти, в патологическом горе, пять лет горя, представьте, пять лет живет в аду, и говорит: «Я не верю, что близкий умер», — скажите ему: «Он не умер. Он сейчас в Новой Зеландии выполняет миссию, разумеется, в другом теле. Не пытайтесь его найти, но он жив». И все: переживать отчаяние больше не нужно, так же как и весь комплекс чувств — гнева, боли, обиды, вины и других. Понимаете? Эксплуатировать это очень легко.
Я не знаю, катамнестически хорошо это или плохо. Вот посадили Грабового за мошенничество. Конечно, с точки зрения того, что я хочу до вас донести, он не прав. Но он избавлял людей от боли, а люди этого хотят. Если вы хотите избавиться от боли, не идите к терапевту, идите к Грабовому. В этом смысле игнорировать боль быстрее, чем ее пережить. Но я знаю только один способ восстановить способность жить — это переживать отчаяние и тот комплекс чувств, который с ним связан.
Итак, необходимо принять факт, что эту ситуацию я не могу изменить, если она действительно не может быть изменена радикально, как в случае со смертью близкого человека. Но бывает и так, что ситуация связана не с абсолютной невозможностью, а с тем, что я не могу изменить ее сейчас. Ключевое слово здесь — «пока не могу». Но для человека это «пока» может быть совершенно неочевидно. Бывает конфликт, в котором мне просто не хватает чего-то для того, чтобы разрешить ситуацию, не хватает способов, навыков, внутреннего ресурса. И тогда отчаяние тоже возникает как переживание невозможности, хотя на самом деле речь может идти не о навсегда, а о временной недоступности решения.
Допустим, человек чувствует ком в горле, ему хочется плакать, его разрывает изнутри, его одолевает масса соматических симптомов, но он не может плакать. Он приходит к терапевту, а тот его жалеет. И это только сильнее его разрывает. Хочется сказать: «Ты меня жалеешь», — и кулаки сжимаются, зубы сжимаются и так далее. Эта ситуация сейчас не может быть пережита. Но именно сейчас. Ключевое слово здесь — «пока», потому что в какой-то момент наступает ситуация, когда вдруг этот навык появляется, например в результате прорыва.
Фритц Перлз вводит специальное понятие — «тупик». Что это значит? Это значит, что есть конфликтная ситуация, столкновение, в котором человек как будто упирается в невозможность двигаться дальше.
Вопросы какие-то есть? Ну что ж, до завтра.
