Традиционно лекция начинается так: лекция посвящена двум темам, хотя на самом деле тем здесь столько, что даже трудно удержать их в одном названии. Эта лекция родилась из довольно сложных дней обсуждений в одной из групп. Нам не хочется просто перечислять, о чем мы хотели бы говорить. Скорее хочется начать разговор сейчас, а потом продолжить его на круглом столе. И говорить мы хотели бы о поле сообщества, об отличии поля сообщества от обычного, привычно понимаемого коллективизма, о структурах власти и о том, чем власть отличается от анархии, о том, как роли отличаются от тех формальных позиций, которые человек занимает, и как отличается этический выбор, который я делаю в той или иной ситуации, от давления морали, за которой я просто следую и поэтому совершаю определенные поступки.
Но это только внешняя сторона. Мне хотелось бы поймать то пересечение, где описание внешних обстоятельств, внешней ситуации, встречается с описанием внутреннего процесса становления и развития. Именно это место пересечения и интересно. Понятно, что такие замыслы никогда не реализуются в точности так, как были задуманы, но давайте попробуем. И еще у нас очень много энергии вокруг темы места в сообществе: какое место занимаю я, какое место занимает каждый, как человек это место находит, как разворачиваются процессы конкуренции, как возникают иерархические вещи в сообществе. Во всем этом очень много энергии, и даже трудно решить, с чего начать.
Я начну немного издалека. Я вообще в сообществе гештальтерапии хожу где-то с 1992 года. И на моих глазах в разных регионах происходил процесс становления сообщества — с нуля до роста. Особенность Хабаровского, дальневосточного сообщества в том, что здесь начало было организованным, массированным и очень быстрым. Вы развиваетесь очень быстро, на мой взгляд. Там, где в других сообществах процесс занимал существенно больше времени, у вас он прошел в полтора-два раза быстрее. И в этом, конечно, есть заслуга первых организаторов, тех, кто привез сюда первых людей, которые учились, и тех тренеров, которые были первыми.
В этом смысле я хочу вспомнить Лену Попову, Лену Косыреву, которая, конечно, очень сильно вложилась в развитие этого сообщества. Это был достаточно продуманный проект. Конечно, любой проект ложится либо на подготовленную, либо на неподготовленную почву. Если почва совсем не подготовлена, ничего не разовьется. Но здесь интерес был большой. И то, что программы запускались массированно, подряд, что было много людей, которые выпускались здесь, уже создало определенную профессиональную среду, в которой люди могли говорить на одном языке. И в этом смысле это очень ускорило процесс развития.
Если посмотреть по времени, все началось в 2009 году, а сейчас уже 2016-й. То есть, в общем, пройден путь, который обычно занимает вдвое больше времени. Если в 2009 году это была первая-вторая группа, то сейчас это уже двенадцатая группа. А каждая группа набирается минимум по двадцать человек, а приглашается туда как минимум тридцать. И с этими двадцатью, которые пришли, в этот момент что-то происходит и с их родственниками: родственники начинают крутить пальцем у виска и говорить: «А, понятно, гештальт». То есть количество людей, вовлеченных в этот процесс, оказывается довольно большим, и получается уже большое поле. Мы так прикидывали: ну, человек пятьсот каким-то образом этой темой уже затронуты, почти невольно в нее вовлечены и переживают по этому поводу разные сложные чувства. Как говорится, выросли и укусили.
И возникает вопрос: почему в Хабаровске это так пошло, почему здесь оказалась такая благодатная почва? Потому что здесь был городской центр психотерапии на Кубяка. Думаю, поэтому тоже. Любое новое лечение здесь воспринималось жадно. Были голодающие люди, которым было нужно качественное лечение, качественная психотерапевтическая помощь. Было много подходов, были всероссийские конференции. Допустим, я и мои коллеги приезжали туда и спрашивали, как это организовать. А нам однозначно говорили: Хабаровск, Дальний Восток — только приезжайте сюда, на образовательную программу в Москву. И в этом месте возникал отказ, потому что это было физически невозможно.
Нужно было, во-первых, достигнуть определенной степени зрелости. Во-вторых, потребность в качественном психотерапевтическом образовании очень сильно возросла. И, конечно, до 2009 года это был такой медленный, банный процесс созревания, когда наконец начинается программа, которая действительно долгосрочная. То, что в 2000 году казалось невозможным — четыре года работы, все за деньги, шестьдесят часов личной терапии, супервизии, все это нужно, — к 2005 году уже стало возможным. То есть среда действительно созрела для этого.
И быстрое развитие связано еще с одной вещью: встреча состоялась потому, что само образование в области гештальтерапии сильно нетрадиционно. Это форма нетрадиционного образования. В любом случае оно не ведет к получению базового профессионального образования. Как вы знаете, базовое образование — это психология, педагогика, медицина, еще социальное образование, а уже потом гештальтерапевтическое образование. И это образование адресовано специалистам, которые обучаются не ради государственного диплома, который, в общем-то, государством не признан, а именно для того, чтобы приобрести определенные знания, навыки и измениться.
Что я хочу сказать. Если вы всерьез вступаете на почву гештальтерапевтического подхода, то ваше профессиональное мышление меняется. Но это происходит не сразу, не одномоментно. Это достаточно большая работа: в какой-то момент незаметная, в какой-то момент связанная с кризисами, в какой-то момент — с радостными событиями. Но если вы действительно серьезно собираетесь работать в подходе, ваш способ мышления меняется. От каузального мышления вы переходите к мышлению потоков, когда вы опираетесь на целостность, на поле, на представление о взаимосвязанности происходящего.
И я бы здесь задержался еще на одном. Мне кажется, такая вспышка была связана именно с образовательной программой НГИ, с самой сутью того, что это за подход. Вообще-то мы живем в государстве. Мы все примерно в одинаковой морали находимся. Всех нас воспитывают через эмоции страха и стыда. Будучи от рождения такими зверюшками, абсолютно свободными и безгрешными, мы наталкиваемся на ограничивающее влияние разных структур. Сначала это родители, потом школа, потом институт. Потом мы попадаем в структуру, пронизанную какой-то внутренней целесообразностью и одновременно властью.
Я, пока мы ехали сюда, вспоминал, как учился в медицинском институте. Я там учился в институте, потом в ординатуре, потом в аспирантуре, потом десять лет работал ассистентом. И у меня ничего не поменялось. Каждый раз, когда я захожу в это прекрасное здание на площади Ленина, я немножечко пригибаю голову. Я чуть-чуть съеживаюсь внутри, потому что мне как-то страшновато, мне как-то неловко. Я все время попадал в ситуацию, где моя позиция была позицией человека, воспитанного под давлением. И вот это втягивание головы в плечи я раньше чувствовал смутно, но никогда не проговаривал. А сейчас, когда чувствительность развилась, я это очень четко понимаю.
И вот это различие, и поддержка этих различий в каждом человеке, не очень похоже на все то, с чем я сталкивался раньше. Очень забавно наблюдать, как, например, человек из другой психотерапевтической школы входит в гештальт-сообщество, смотрит и говорит: «Как-то у вас все неправильно устроено. Я вам сейчас все устрою. У нас должен быть карательный орган, который будет говорить, что правильно, что неправильно. Нужно отделить овец от козлищ, черных от белых. Нужны критерии того, что является гештальт-терапией, а что не является. Нужно определить, что вообще недопустимо. А у вас как? Есть этический код? Кто занимается тем, чтобы все ему соответствовали?»
В общем, люди часто приходят с вполне карательным мышлением — нормативным, моральным. И кризис переживания того, что система может существовать, не опираясь на эти очень привычные, буквально в кожу впитанные способы приема и организации власти, конечно, сильно шатает. Я помню свой собственный кризис, я была поражена. Приходит молодой коллега, пышет жаром и говорит, что нужно делать, как наконец все правильно устроить.
Когда я начинала, мы все друг друга знали. Наши отношения были очень человеческими, мы могли друг друга любить, не любить — это были реальные отношения. Сейчас нас гораздо больше, чем возможно знать лично. С одной стороны, это компенсируется тем, что есть репутация, есть рекомендации. Кто-то говорит: «Я этого человека знаю, я видел, как он работает», — и это ценно. Но с другой стороны, при такой большой организации начинают использоваться и всякие бюрократические вещи. И вот этот баланс между живыми, горизонтальными отношениями и организационными механизмами очень непросто удерживать.
Есть еще одна важная организационная вещь, не знаю, осознаете вы это или нет. В сообществе отношения с клиентом или отношения с тренером — это финансовые отношения, и это сугубо их отношения. К институту, к программе Московского института это прямого отношения не имеет. Для некоторых это звучит почти как раскрытие тайны, но это не закрытая информация. Так и строилось. На самом деле сообщество — это союз, индивидуальный союз одиночек. Это не значит, что если кто-то попадает в сложную ситуацию, ему не помогут другие. У нас уже были случаи, когда люди тяжело болели или возникали конфликты, связанные с их профессиональной деятельностью. И при обращении в профессиональное сообщество помощь организовывалась.
Если я правильно понимаю, для того чтобы это заработало, должно быть прямое обращение. В этическую комиссию должно быть прямое обращение. За помощью и поддержкой должно быть обращение в профессиональный совет. Без обращения это не работает. То есть необходимо адресное обращение. Это не значит, что люди остаются без помощи. Но при такой организации сообщества проблема одного человека не торпедирует все сообщество. Это очень важно. Утопить организацию гораздо проще, чем утопить отдельно плавающих автономных людей.
И вот эта сеть отдельных автономных людей в результате оказывается очень устойчивой. Она устойчива, и за счет отношений, которые возникают между людьми, она гораздо пластичнее, лучше развивается. И не случайно система НГИ — это большее количество обучающихся в гештальтерапии, чем в любой другой терапевтической модели, которая, как правило, строится на вертикальной иерархической модели. А здесь как раз за счет автономности все это развивается. Если посмотреть на количество участников программы НГИ в Хабаровске, то их здесь больше, чем, скажем, количество людей, которые называют себя психоаналитиками, хотя институт психоанализа реально работал здесь долгие годы.
И правда, иерархическая система власти здесь не воспроизводится в привычном виде. У нас этот баланс поддерживается за счет другого. Если человек достигает определенного уровня профессионализма, то у нас есть терапевты, и у них нет градаций. Потому что ты либо терапевт, либо не терапевт. Нельзя быть немножко беременным. Либо ты гештальтист, либо ты не гештальтист. Все эти разговоры про «я не волшебник, я только учусь» заканчиваются в тот момент, когда ты сел напротив клиента. Если сел напротив клиента — ты уже терапевт.
Есть и другое направление деятельности — передача знаний, связанных с программой Московского института. И там уже есть градации: ассоциированный тренер, тренер, действительный тренер. У них разные права. Полномочия ассоциированного тренера больше, чем полномочия ведущего группы, но ведущий тренер не может сделать ассоциированного тренера или вторую ступень в одиночку — только в союзе с тренером. То есть весь этот объем знаний, который подразумевается под названием программы Московского института, — это отработанная в течение многих лет система, направленная на те изменения, о которых мы говорили. И право на передачу и дальнейшую трансляцию этих знаний принадлежит институту тренеров. Прохождение именно этих ступеней гарантирует, что знания будут передаваться достаточно профессионально. Так что мы не совсем уж безбашенные. Мы, в общем, немножко соглашаемся на иерархию, но эта иерархия все равно не подавляющая.
И вот здесь я бы чуть-чуть задержался на различии между структурой и анархией. Все-таки основная идея гештальт-сообщества, в том числе этого сообщества, — идея анархическая. Не в смысле «без власти», а в смысле того, что у каждого есть индивидуальная ответственность. Вы это многократно видели в группах. Есть какая-то общая тенденция, группа говорит: «Давай сделаем упражнение», — а один человек говорит: «Я не могу дальше двигаться, у меня вот такое переживание». И тогда вся группа разворачивается и идет вслед за этим переживанием. В этом плане программа и структура, к которой мы привыкли в обычном образовании, наталкиваются на естественное следование за процессом. Это такая ненасильственная сосредоточенность, которая позволяет в каждый момент времени выделять что-то важное.
И люди, которые учатся в программе, сталкиваются с очень непривычными вещами. Появляется обращение на «ты». Появляется ощущение границы. Инициатива приветствуется. И если говорить об иерархии, которая все-таки существует, то это естественная иерархия. Она рождается, во-первых, просто от времени — от времени попадания в ту или иную организацию. Кто-то пришел раньше, кто-то позже. Если вы стоите в очереди в кинотеатр за билетами двадцатым, а кто-то подходит и встает впереди, вы испытываете очень сильные эмоции, вам хочется этого человека немножечко убить.
Но в этой же организации, кроме естественного времени прихода, есть еще более важная вещь. Это иерархия, возникающая от того, что кто-то что-то делает. Если кто-то начинает что-то делать для этой организации — например, берется организовывать мастерскую уже в начале второй ступени, — этого человека начинают знать. Или кто-то собрал описание циклов контакта у разных авторов и выложил это в Facebook. И этот человек становится понятен, известен, все начинают понимать, что это сделал именно он. И вот эта естественная иерархия от сделанного, от реально сделанного, от реального выбора участвовать в процессе — это совсем другое, чем та иерархия, с которой вы сталкиваетесь в обычной жизни.
И еще одна очень важная вещь, которая присваивается во время обучения, еще одно изменение, происходящее в образовании, состоит в том, что индивидуальное не менее важно, чем коллективное. Это не тот принцип, по которому, если человеку самому что-то не подходит, он должен заткнуться, проглотить и потерпеть, и что это правильно. Нет, здесь речь о другом.
Я бы еще чуть-чуть задержался на той конкуренции, которая в сообществе разворачивается. А она разворачивается, без конкуренции вообще никак нельзя. Как может быть иначе? Конкуренция бывает за ресурсы, за статус, за лидерство, за деньги, если вы уже начинаете работать с клиентами, за клиента, за то, кто выше на сайте B17, чья страница откроется первой. И тут, конечно, очень интересно именно применение гештальт-подхода к теме конкуренции.
Допустим, конкуренция может идти немного от шизоидной головы, когда борьба за место переживается как борьба за выживание. И если борьба за место — это борьба за выживание, то, конечно же, возникает нивелирующая агрессия и желание полностью исключить своего оппонента из своего поля, чтобы его там просто не осталось. Конечно, тут никто никого не убивает, но вполне может быть аннигилирование через не-замечание. А я тебя не вижу, не замечаю, не слышу, тебя вообще как будто нет. Я тебя не упоминаю, ты не представлен. Я не знаю, тут еще кто-то есть? Примерно такая реакция.
Или очень часто, и мы это прямо видим, как разворачивается конкуренция с нарциссической составляющей. Когда мне для того, чтобы достичь чего-то, точно нужны еще люди, которые стремятся к тому же. И если я их в этом месте опережаю, то я так поглядываю на них и понимаю, что я все-таки вместе с ними, и я их даже немножко поддерживаю, потому что мне нужно это зеркало для раздувания собственного Self. И я так периодически поглядываю.
Ну и, конечно же, я только сейчас очень ярко переживаю, как развивается конкуренция с невротической составляющей, когда я вдруг выясняю и замечаю, что то, что нужно мне, нужно еще кому-то. И если я иду за каким-то ресурсом, то рядом другой человек идет примерно за этим же ресурсом. И я замечаю, как он это делает по-другому. И тогда мы начинаем общаться, выяснять, насколько мы разные, замечать нашу разницу. И в этой разнице мы начинаем строить какие-то комплементарные отношения.
Вот, допустим, если брать группу часов тренировок, которая идет с Максом, по-моему, с Праймом, Юзумом, — разве между нами нет конкуренции? Конечно, есть. Но при этом огромное количество комплементарности и отношений, когда у одного лучше получается одно, у другого лучше получается другое, и возникает очень пестрая картина команды, которая что-то делает. И в этом очень много удовольствия и какой-то глубины для меня. Я думаю, что когда эти процессы становятся осмысленными, осознанными, то в этом много драйва и много позитива.
Ну да, потому что то, о чем ты говоришь, — это правда очень сильное переживание принадлежности к чему-то большему, чем я. Действительно, когда работаешь психотерапевтом, особенно когда я начинала, было время, когда система образования не успевала за потребностью, и было очень много диких терапевтов. То есть психотерапия стала востребованной, а подготовленных терапевтов было мало. И люди начинали работать, имея только психологическое образование, или только психиатрическое образование, или только личную проработку с какой-то стороны. И люди от этого выгорали.
И хорошо, если просто выгорали, просто переставали работать. У профессии есть и более тяжелые последствия. А то, что мы наблюдаем в нескольких случаях, — это суициды, скрытые суициды, пока мы это не всегда видим. Профессия, в общем-то, требует специально созданной процедуры поддержки. Действительно, когда мы работаем с глазу на глаз с клиентом, мы работаем индивидуально, а в группе работаем иначе. И если нет вот этого ощущения поля, которое подпитывает, с которым возможно наведение этого профессионального пространства, то нашей личности не хватает. В этом есть что-то противоестественное человеческой природе, если человек просто зашел, встал один на один и все.
И вот нахождение такого подходящего тебе, умного, этического, профессионального сообщества, говорящего с тобой на одном языке в твоей профессии, — это не просто что-то полезное для работы, это очень важная вещь. Поэтому так важно, чтобы процессы конкуренции и сотрудничества были уравновешены. Когда в сообществе нет конкуренции, оно стареет и загнивает. Когда в сообществе слишком много конкуренции и нет поддержки, оно разлетается и разваливается за счет симметрии на части. Просто все рассыпается. То есть этот баланс очень важен.
Мне кажется, что в нашем сообществе этот баланс выстраивается. И та конкуренция, которая там присутствует, при большом количестве желающих и консультантов, является хорошим примером того, что это возможно и что это происходит. По-моему, да. Да, мы говорили. Конкуренция — это искусство. Если вам интересно, приходите на круглый стол, там будут и вопросы, и обсуждения. Если хотите, приходите к нам на круглый стол. Сейчас я считаю, что мы на этом остановились.
