Вчера мы собирались вместе с ведущими процесс-групп и говорили о том, что происходит на конференции. Общее переживание было связано с очень большой скоростью и с большим количеством каких-то непереваренных кусков. С одной стороны — скорость, с другой — много того, что не пережевано и не пережито. С одной стороны — много очарования, с другой — много разочарования. И поэтому мы решили сегодня поговорить вообще о концептуальном поле гештальтерапии, которое здесь, на конференции, разворачивается.
Начать хочется издалека, даже очень издалека. Потому что хорошо бы понимать, кто мы здесь, собравшиеся. Кто мы здесь, если мы объединены вокруг этого лозунга терапии. Мы же все пришли сюда учиться терапии, так или иначе этим мотивированы. И если говорить о терапии, то для меня здесь очень яркой является метафора, которая идет еще из древней мифологии. Это метафора раненого целителя.
Среди богов был один из древнейших и главных — Хронос. В какой-то момент он занимался любовью с Филирой, изменяя своей жене. И когда он уже почти завершал этот процесс, вошла его жена Рея. Чтобы спрятаться от нее, он не нашел ничего лучше, как обратиться в коня. И этот акт он заканчивал уже в облике коня. Соответственно, появиться тут мог только кентавр. Так появился Хирон. Он тоже был бессмертным.
Обычно кентавры отличались таким пьяным, разнузданным образом жизни, были, по сути, варварами. Но Хирон от всех остальных отличался. Он был очень искусным, рукодельным, любил разные мастерства, любил заниматься воспитанием. Он воспитывал героев — Геракла, Ясона, был близко знаком с Прометеем. А Геракл как раз в тот период своей жизни носился с отравленными стрелами, смоченными ядом Лернейской гидры. Эти стрелы были настолько отравлены, что выжить после ранения было невозможно.
И вот Хирон поранился одной из этих стрел — в колено. У него возникла незаживающая рана. Незаживающая — потому что стрела была страшно отравлена. А умереть он не мог, потому что был бессмертным. И он хронически мучился от таких болей в колене, что это, собственно, и подвигло его в сторону медицины, врачевания. Хирон стал заниматься врачеванием, обладал в этом большим искусством и продолжал жить как раненый целитель.
Есть и другая божественная линия — линия, идущая от Аполлона. Аполлон тоже не отличался особой верностью и любил земных женщин. Одна из них, служительница культа, зачала от него ребенка. Потом Аполлон о ней забыл, как это у богов бывало. Она осталась беременной и одна, а через какое-то время влюбилась в земного человека. Вот об этом Аполлон уже узнал и, разгневавшись, непосредственно перед родами послал Артемиду, и та убила эту женщину.
Потом Аполлон, видимо, одумался и решил, что ребенка все-таки надо спасти. Он достал младенца с погребального костра. Кстати, до этого, как рассказывают, вороны были белыми, а на погребальном костре стали черными. Ребенка он назвал Асклепием, то есть «извлеченным». И куда было девать этого младенца? Аполлон отдал его на воспитание Хирону, раненому Хирону. И вот этот раненый целитель воспитывал Асклепия двадцать лет. Тот наблюдал, как Хирон работает, и достиг в искусстве врачевания очень высокого мастерства. Дошло до того, что он вообще научился оживлять людей. Стал оживлять людей, сделал на этом неплохой бизнес, начал зарабатывать.
Тут, конечно, возникли проблемы у других богов. Если людей оживляют, то у смерти как будто бы становится меньше клиентов. В итоге Асклепия Зевс поразил молнией. Но потом, поразмыслив, решил, что совсем уж уничтожать его не стоит, и оставил его жить на небе, на Олимпе, как бога врачевания.
А Хирон, тот самый раненый целитель, с которого все началось, этот предтеча всех терапевтов, в конце концов так измучился своей раной, что решил отказаться от бессмертия. Он передал его другому и смог умереть. А боги потом вознесли Хирона на небо. И где-то там, в созвездии Стрельца, он и остался — кентавр, раненый целитель.
Вот этот архетип раненого целителя так или иначе живет во всех врачевателях. И невозможно заниматься терапией, если у тебя внутри нет какой-то внутренней раны. Скорее всего, эта внутренняя рана не вполне осознаваема. Это то, что, с одной стороны, приводит нас к людям, а с другой — забирает часть нашей энергии. Если говорить о границе контакта, которая разворачивает мир, то часть моей когнитивной способности связана именно с этой внутренней раной. И мы, по большому счету, тут не очень адекватные ребята: часть нашей энергии, часть границы контакта находится внутри нас самих.
Когда я контактирую с окружающим миром, я разворачиваюсь не только к реальным ощущениям. Я заполняю часть пространства какими-то проекциями. И этот механизм проекции у нас, если сравнивать с остальным населением, развит довольно сильно. Если говорить о поле, которое здесь существует, о поле гештальтерапевтов, о поле сообщества, о поле конференции в данный момент, то понятно, что переживание, с которым мы здесь сталкиваемся, — это переживание огромного разнообразия, обилия процессов и огромной новизны.
Мы приходим сюда, встречаем новых людей, которых не очень хорошо знаем: кого-то лучше, кого-то хуже. Здесь около пятидесяти человек, и это очень большая коммуникативная нагрузка. Вообще биологически человек не очень приспособлен справляться с такой нагрузкой. Если взять сто, двести, триста тысяч лет эволюции до культурного слоя, то человек за жизнь встречал, может быть, максимум сотню людей. Мы умеем контактировать, может быть, с сотней, может быть, с двумя сотнями. А тут за три дня — такое количество новизны, такое количество новых людей. И надо признать, что большинство участников конференции, в том числе и мы сами, находятся в шоке от этого разнообразия и от количества разворачивающихся процессов.
Понятно, что наша способность к проекции становится способом справляться с этой новизной. Мы не можем приблизиться, попробовать, понюхать — если пользоваться метафорой ментального метаболизма, которой мыслит терапия. Мы не можем приблизиться, понюхать, попробовать, решить, нужно это или не нужно, разжевать, проконтактировать с новой информацией, потом сделать шаг назад, прислушаться к себе, дать себе время на ассимиляцию. Все эти процессы здесь очень-очень ускорены. И, пожалуй, эта скорость, этот шквал информации — то, что в поле точно присутствует.
Я бы не сказал, что это опасно, но это состояние характеризуется тем, что способности к ассимиляции у нас не очень велики. И тогда возникает вопрос: каким образом мне с этим справляться, каким образом мне не спешить. Я бы еще добавил сюда тему проективного очарования и последующего столкновения с чем-то реальным. С позиции гештальтерапии понятно, что это проективное очарование, наполненное проекциями, — скорее всего фигуры. Мы выделяем фигуры, видим их, ведемся на них, замечаем их и соблазняемся ими. При этом явно идет недооценка фона.
Это вообще пограничная вещь, свойственная пограничному уровню реагирования, — недооценка фона. И вот то самое действие, когда стоит подождать и посмотреть, как новая информация, новые сведения, новые идеи, новые техники соотносятся с фоном моей жизни, — здесь как раз без тормоза не получается. Кто-то недавно сказал в какой-то группе, что самая главная деталь каждого механизма — это все-таки тормоз. И тормоз нужен для того, чтобы состыковать новое с тем, что в принципе для меня значимо: с тем, какой я, с тем, как это соотносится с моей жизненной ситуацией, с моим микроконтекстом, в котором я нахожусь.
На самом деле человеческий мозг так устроен, что находиться в неопределенности ему очень сложно. Есть большое желание все понять, и понять достаточно быстро. Но это понимание происходит с ущербом для полноты картины. Нам проще понять хоть как-то, пусть картинка будет обрезанной, чем оставаться в непонимании. Нам проще понять с искажением, чем выдерживать неопределенность до тех пор, пока картина полностью не сформируется. И это совершенно нормальное свойство психики. Потому что выдерживать неопределенность трудно. А к чему она приводит? К тревоге. Считается, что тревога — это возбуждение, которое не поддержано. А поддерживаться оно может, например, пониманием: вот это так, а это так, здесь правильно, здесь неправильно. Мы, конечно, успокаиваемся, но это успокоение достигается ценой довольно сильного искажения.
Возникает вопрос: ты призываешь все-таки побольше заставлять себя находиться во времени, в неопределенности? В каком-то смысле — да. Потому что для меня, как для гештальтерапевта, очень важно вот это состояние незнания. Есть такое мнение, что хороший терапевт должен быть слегка туповат, чтобы не понимать все за клиента. То есть должен уметь находиться в состоянии неопределенности, незнания, или хотя бы предполагать, что есть еще какая-то штука, которую я пока не понимаю и не учитываю. Для меня это важно.
Есть такой почти романтический пример. Когда Эйнштейн писал теорию относительности, у него было длинное красивое уравнение. Но оно не работало, потому что не хватало какого-то элемента. И чтобы уравнение было красивым, чтобы слева и справа все сходилось, Эйнштейн ввел определенную поправку — некий параметр, название которого я сейчас не помню. С этим параметром уравнение стало выглядеть рабочим. В чем был смысл? На тот момент считалось, что Вселенная статична. А через двадцать лет стало понятно, что Вселенная расширяется. И тогда в этой поправке уже не было необходимости: параметр признали равным нулю.
Мне кажется, когда мы с чем-то сталкиваемся, нам как будто бы всегда нужно вносить поправку на то, что есть какая-то вещь, которую мы сейчас не знаем, но про которую потом станет понятнее. У детей это хорошо видно: они все время спрашивают «а зачем?», «а почему?», «почему?» — и этим как будто удерживают пространство незавершенного понимания.
Я бы даже усилил эту мысль. Я много раз поражался как терапевт тому, что мне как будто бы все ясно. Помню, разговаривал со своей коллегой и говорю: «Слушай, провел сессию, меня прямо накрыло. Такой инсайт про клиента, такой инсайт». А она на меня смотрит и говорит: «Вообще-то инсайты бывают у клиента, а не у терапевта. Потому что если инсайты у терапевта, значит, это какая-то довольно страшная история». То есть я, по сути, подключился к своим фантазиям.
Был и целый ряд других ситуаций, когда мне казалось, что я совершенно понимаю динамику: вот так и так все сформировано. Я даже брался говорить: «Знаешь что, ты сейчас тормозишь, ты не говоришь, а давай-ка я расскажу, в чем тут дело». И начинал рассказывать. И попадал пальцем в небо, потому что в ответ мне говорили: «Да, Рома, ты сейчас нафантазировал. Твоя фантазия прекрасна, от нее можно оттолкнуться, но на самом деле дело в другом». И тогда разворачивалась совершенно иная картина. И вот эти моменты, когда мне описывали, что я ошибся, оказались для меня более ценными, чем те случаи, когда мне казалось, что я что-то нашел и вот оно — знание.
Поэтому позиция незнания — это позиция про выдерживание неопределенности, про торможение, про некоторый шаг назад, про такую осторожность. И здесь, на конференции, это тоже видно. Мы, например, обратили внимание, что во всех группах воркшопы начинались на десять минут раньше. Это вообще про что? Люди точно знают время, оно обозначено в расписании. Есть время, чтобы собраться, сориентироваться, подумать, почесать затылок, найти себе стул. Но нет — все на десять минут раньше, быстро-быстро-быстро. Это про что? Про захваченность процессом? Про некоторую неразборчивость?
Потому что в состоянии пограничных ситуаций как раз проблема в том, что все становится очень ясно. Я все прекрасно понимаю. И, как правило, я очень хорошо понимаю про себя, а про другого человека — вообще еще лучше. И в этом смысле допустить, что есть какая-то зона неопределенности, неясности, в которой еще неплохо бы поговорить, — очень важно.
Я думаю, что не случайно на конференции появляется много тем, связанных, например, с конфликтологией. Потому что в конфликтологии очень важно предполагать, что у другого человека тоже есть какая-то правда. И про эту правду мы пока еще ничего не понимаем. Мы можем, конечно, проективно сделать много выводов и принять их за правду, но если допускать, что есть нечто, чего я пока не знаю, это, на мой взгляд, сильно продвигает возможность построить нормальный контакт — через взаимодействие, а не через проективное выдавливание, когда я уже все объяснил и все знаю.
Тогда появляется больше возможности договариваться и конструировать какую-то совместную реальность. Но это достаточно сложно. Потому что тогда придется выйти из реальности своих проекций, попасть в неопределенность, признать, что я чего-то не знаю, выдержать напряжение от этого, сделать усилие, чтобы увидеть другую картинку и принять ее в себя, чем, не вступая в контакт с человеком, решить, что все понятно, и пойти дальше.
Это и про терапию тоже. Если мне как терапевту все понятно, то тогда сессия, скорее всего, будет проходить в рамках моей «правильной» сессии. Хорошей сессии — если совсем грубо. Но само стремление к тому, чтобы происходящее было однозначно хорошим, чтобы процесс вокруг был однозначно хорошим, — это уже искажение основного движения. Хорошее и плохое — это все равно оценочные впечатления. А есть и другой способ знания, в котором оценок не так много.
Поэтому я поддерживаю идею, что стремление воспринимать происходящее именно как «хорошее» тоже вносит искажение в непредвзятость. И если двигаться к завершению, то хочется закончить некоторыми пожеланиями. Пожеланием неспешности, пожеланием позиции незнания. Хотелось бы предложить сдерживать себя от больших очарований, потому что за большим очарованием точно следует разочарование. Хотелось бы предложить немного оттормаживать свое участие, в том числе эмоциональное участие, давать себе время выдохнуть, побыть где-то наедине, немного с собой, посмотреть немного со стороны и не торопиться с оценками. Дать время, чтобы процессы прошли. И больше разворачиваться к диалогу, потому что реальное проживание требует и контакта, и некоторой обращенности к себе самому, и, конечно же, диалога.
Еще хотелось добавить, что многие, кто опирается на феномены, которые происходят на конференции, сталкиваются, например, с тем, что на мастерской очень хочется сильно понять простую ситуацию. И часто возникает вопрос: что с этим делать? Что делать с этим обнаружением? Потому что на мастерских мы действительно сталкиваемся с новыми вызовами и, соответственно, с новой конфигурацией нашего опыта. Вопросы о том, что с этим делать, конечно, логичны. Но, как мне кажется, если отвечать на них только через голову, то ответы будут слишком преждевременными.
Мне очень нравится эта прекрасная мантра, можно сказать, всех терапевтов: «побудь с этим». Но это не в смысле какого-то снисходительного приема — мол, я-то знаю ответ, но не скажу, чтобы ты помучился. Это совсем не про это. Это как раз про возможность побыть в этом состоянии. Парадоксальная теория изменения говорит примерно о том же: для того чтобы изменение происходило, не нужно думать только о той точке, куда ты хочешь прийти. Скорее нужно находиться в том месте, где ты уже находишься, но находиться там как можно более качественно.
Потому что если я обнаружил какую-то новую для себя конфигурацию опыта или новые ощущения, мне, конечно, очень хочется привести их в соответствие с какой-то картинкой о том, как надо. И тогда получается, что мы что-то обнаружили и тут же пытаемся упаковать это в свои шаблоны. Как в детской игрушке, где нужно вставлять фигурки в подходящие отверстия: треугольничек — в кругляшочек, а мы все равно пытаемся его туда втиснуть. И если я достаточно сильный и упорный, я, конечно, в конце концов это сделаю. Но треугольничек уже будет несколько не тот — такой кругловатый. И в этом смысле «побыть с этим» — не шутка, а, по сути, единственное, что можно сделать. То есть качественно присутствовать в каком-то новом измерении без попытки овладеть им с помощью разума, давления или желания снизить тревогу. Просто быть в этом. Потому что когда мы там находимся, изменения уже происходят.
Если пытаться это объяснять, то объясняется это не так просто. И тут вспоминается, что у буддистов есть такая логика: когда начинаешь объяснять, сам поймешь, и другой человек поймет, но поймет так, как понимаешь ты. То есть объяснение не всегда служит тому, чтобы передать понимание другому в его собственном опыте. Иногда получается что-то изъяснить, но часто это работает не только для того, кому сказано, а и для того, кто говорит. Когда человек говорит, процесс изменяется и у него самого. И это тоже часть происходящего. Что-то внедряется в мою жизнь уже в самом акте проговаривания.
Потом прозвучало приглашение к вопросам, обсуждениям, несогласиям, дополнениям — ко всему, что угодно. И возник вопрос про позицию новичка. Если говорится о том, что нужно какое-то время побыть в терапии, а здесь теперь говорится, что нужно побыть еще и в этой позиции незнания, то как быть с тем, что некоторые школы предлагают исходить из определенных схем и проводить терапию, опираясь на стандартизированные подходы? Некоторые терапевты выбирают такие стандартизированные опросы и процедуры, чтобы упростить себе работу на начальном этапе, понять, кто перед ними, какая может быть проблема, как с этим быть.
На это был ответ, что всякие предварительные опросники скорее отражают предварительную подготовку самого терапевта. Долгое время можно было собирать стандартную медицинскую схему, рисовать стандартную генограмму, хотя сейчас это делается уже не всегда. Потому что терапия все-таки предполагает обращение к тому, что важно прямо сейчас для клиента. То есть отказ от своей внутренней схемы как главной опоры и разворот восприятия к тому, что клиент сейчас делает, что он сейчас говорит, что для него важно и как он организует свой запрос. Поэтому когда речь заходит о стандартизированных схемах, в этом месте возникает некоторое возражение.
Дальше прозвучала попытка ответить еще с другой стороны. Вообще терапия в таком понимании — это не про упрощение, не про классификацию опыта, не про то, чтобы сделать его удобным и понятным заранее. Конечно, так проще. Но тогда это уже история немного про другое. Можно даже поставить вопрос: терапия в таком виде подходит не всем? Наверное, не всем. Потому что здесь мы пытаемся совместить вещи, которые сильно смещаются относительно друг друга. Если мы говорим о визуализации, классификации, диагностическом упорядочивании, то это тоже опыт, и он доступен всем. Нельзя сказать, что он не имеет смысла, потому что люди действительно все это делают. И речь не о том, чтобы отрицать этот опыт.
Но когда подход очищается до исследования как процесса, как присутствия, тогда становится не так важно, что именно мы заранее про это знаем, потому что это будет клиент, это будет конкретный контакт. Я работаю с тем контактом, который прямо сейчас рождается между нами. И этот контакт может быть направлен на его опыт, а мы описываем то, что происходит в эмоциональном воздействии, в живом взаимодействии. Мы даже говорили о том, что если человек говорит это не сейчас, а в другое время, или говорит это не вам, а кому-то другому, то история уже будет другой. Не потому, что там меньше внимания или меньше серьезности, а потому, что это два разных исследования. И в этом смысле да, это действительно разные исследования.
И в конце прозвучало уточнение: да, спасибо, это понятно. Мы говорим не об одном и том же временном срезе и не об одном и том же способе изучения. Когда человек только начинает что-то изучать, естественно, ему хочется опереться на что-то более определенное. Но разговор здесь был именно о другом измерении работы — о способности оставаться в живом, текущем, еще не до конца понятом контакте и не торопиться превращать его в уже известную схему.
