Доброе утро. Мы с Костей будем читать лекцию. Название у нас есть, оно пока рабочее и еще не очень обработанное, но я попробую начать. Когда мы утром смотрим на себя в зеркало или на человека рядом с нами, нам кажется, что за ночь ничего особенно не поменялось. В хорошем случае. И у нас вообще есть устойчивое ощущение, что когда мы обращаемся к себе, думаем о себе, вспоминаем себя, когда я внутри говорю «я» или, например, «Федор», то это что-то статичное, постоянное. Я, конечно, понимаю, что происходят какие-то изменения. В психотерапии мы часто говорим: вот изменения, надо долго работать, наконец-то они случились или не случились, и мы расстраиваемся. Но в целом у нас есть иллюзия, что мое я — это нечто постоянное и статичное.
И когда мы смотрим на другого человека, нам тоже кажется, что это тот же самый человек, что и вчера. Мы обращаемся к нему, исходя из того, как общались с ним накануне. Но важный момент, который, на мой взгляд, связан с гештальтистской позицией, состоит в том, чтобы заметить следующее: наше я, личность, как бы мы это ни называли, — это не вещь, а постоянно текущий, меняющийся процесс. Можно сравнить это с рекой, с потоком. Если вы пробовали делать что-то вроде интроспекции, заглядывать в себя или просто наблюдать себя во время медитации, то можно заметить, что в голове постоянно, быстро и активно проносится поток разных мыслей. Этот процесс все время присутствует. Мы что-то думаем, переключаемся с одного на другое, думаем о погоде, о том, куда надо ехать, как собираться. И если попробовать найти в себе что-то совершенно статичное, то становится понятно, что это невозможно. Когда мы пытаемся наблюдать себя, там нет ничего неподвижного.
А в обыденной жизни мы скорее пользуемся взглядом, в котором и мы сами, и окружающие кажутся чем-то устойчивым. И к чему я это рассказываю. Из этого первого тезиса, как мне кажется, следует следующий вывод. Когда в терапии мы произносим такие большие, весомые, иногда даже страшные слова, как, например, «травма», когда мы говорим, что у клиента есть травма, или что у него, или у меня как у терапевта, есть определенный опыт и какие-то воспоминания, то часто это воспринимается нашим обычным человеческим мышлением так, будто есть человек, а внутри у него какие-то ящички. Такая картинка: человек как комодик, и в этих ящичках что-то лежит. Есть ящик, где лежит травма номер один, есть ящик со сложным тяжелым событием жизни номер два, есть травма номер три, пятнадцатый ящик и так далее.
Если мы исходим из такой картинки, забывая, что вообще-то все является текущим процессом, а потом начинаем воспринимать и себя, и другого как нечто статичное, то и обращаться с этим будем соответствующим образом. Например, будем думать, что надо подобрать какой-нибудь ключик. Часто можно услышать в обсуждении терапевтического процесса что-то вроде: вот я пытаюсь что-то в терапии дожать, сейчас он расколется. То есть подобрать ключ, сломить замок сопротивления, открыть ящик номер три, увидеть там страшную тайну, травму и так далее, а потом что-то с ней сделать: вынуть, выкинуть, чтобы все забыли, или красиво перевязать ленточкой и положить обратно, и тогда человек как бы станет здоровым и благополучным.
Но если мы пытаемся от этой иллюзии статичности отказаться, то получается, что когда мы говорим о тяжелом опыте человека, о каких-то драматических событиях или о его сложном детском переживании, в котором он когда-то находился, то это не только что-то, что с ним было и что он где-то в себе носит в свернутом, завернутом виде. Это еще и то, что постоянно в нем присутствует и существует в этом процессе, в этом потоке. Можно сказать так: я живу каждый день со всей своей историей, со всем опытом своих отношений. И мои тяжелые, травматические события в каком-то смысле являются мной. В каждом моем контакте с миром, во взгляде на другого человека, в общении, в любой крупице этого контакта это постоянно присутствует.
Каким образом это присутствует? Например, у меня был когда-то сложный опыт: меня сильно напугали, мне было трудно доверять людям, потому что они подставляли. И точно так же я общаюсь сейчас с окружением: мне сложно доверять, сложно открываться. То есть это событие не просто где-то лежит, оно находится в моем опыте прямо сейчас. У меня есть какие-то привычные способы, я когда-то адаптировался к сложной ситуации, и теперь постоянно этими способами пользуюсь.
Тогда получается еще одна важная вещь. Раз у нас есть широкий спектр реакций и возможностей, мы можем по-разному реагировать. Конечно, у нас есть привычные способы, которые мы постоянно воспроизводим, но вариантов вообще много. И когда мы попадаем в ситуацию терапевтических отношений, это как раз та ситуация, где мои реакции начинают разворачиваться. В этом и есть ценность идеи работы на границе контакта, когда клиент и терапевт обсуждают свои отношения. Для чего это делается, для чего терапевт говорит о своих переживаниях, спрашивает клиента о его переживаниях? Для того, чтобы заметить, как присутствующие у клиента реакции разворачиваются сейчас, в этих отношениях.
Если мы носим в себе весь этот опыт, все, чему научились и к чему привыкли, то, когда мы садимся с другим человеком и начинаем с ним жить, взаимодействовать, все это начинает проявляться. И в этом есть огромная, очень интересная возможность: мы можем смотреть, как все это проявляется и как влияет друг на друга. Я пришел в терапию, живу в своем опыте, в своем мире, со своими привычными реакциями. Клиент пришел со своим. И можно наблюдать, как это все проявляется и как мы друг на друга влияем. Это очень любопытный момент — влияние и взаимовлияние. Ты мне что-то сказал, я что-то почувствовал, я что-то ответил. И здесь нет задачи обязательно куда-то прийти, как будто мы сейчас поговорим и придем в какую-то правильную, замечательную точку, в которую всем надо прийти. Скорее задача — присмотреться к тому, что происходит. Как мы присутствуем, как чувствуем и какое влияние оказываем друг на друга.
И часто в терапевтических отношениях именно в такие моменты становится видно, что сейчас происходит что-то для нас достаточно чувствительное. И в эти моменты появляется чувство стыда. Поэтому когда мы раскрываемся и когда получаем новый опыт, это переживание возникает естественно. Хорошо бы ориентироваться на него как на сигнал о том, что с нами происходит, а не только как на то, что нас блокирует. Потому что часто можно услышать: самое сложное переживание — это когда «ой, мне сейчас будет стыдно, значит, я ничего делать не буду, вообще ничего про себя говорить не буду». То есть в целом это отказ от какого-либо дальнейшего развития.
И вот я попытаюсь тезисно назвать четыре способа избавления от стыда. Эти способы можно разделить в соответствии с гештальтистскими механизмами защиты. Я буду стараться немного расшифровывать, что это за механизмы. Мне кажется, со стороны это выглядит не так уж сложно.
Первый способ избавления от стыда — через слияние, через неразличение в себе вообще этого переживания. То есть человек просто не обращает внимания на то, что в нем есть это чувство. И тогда он отлично ощущает себя как находящегося в среде, которая очень на него похожа. Если нет никакого смущения, то и не возникает ощущения, что я в этот момент как-то выделяюсь. И тогда все люди рядом со мной кажутся очень похожими на меня. Это, конечно, прекрасное состояние: оно дает ощущение общности и безопасности. Но при этом мы теряем индивидуальность. Мы не можем почувствовать, чем отличаемся от других и что это отличие делает нас самими собой. Мы скорее переживаем это как некое чувство единства.
Появление стыда у человека вызывает сильное желание сделать следующий шаг — начать его подавлять через различные интроекты. Интроекты — это следующий способ справляться со стыдом. Если мы справляемся через интроекты, то есть через установки о том, что что-то можно, а что-то нельзя, то появляется такая прекрасная женщина, вся в красном, и называется она мораль. Эта женщина заходит и дальше делает с нами следующее. Мы начинаем считать, что то, что мы ощущаем, и то, что происходит с другими, ни в коем случае нельзя. И таким образом препятствуем появлению чувства смущения, а вместо этого придирчиво рассматриваем себя и окружающих. Вот это нельзя делать. Вот это тоже нехорошо. Если мы базируемся на таком состоянии и на таком избегании стыда, то что получаем? Мы получаем довольно сильную опору на то, что выбор в нашей жизни делаем как будто не мы сами. Не мы что-то отвергаем, а что-то выбираем, а за этим стоит большой социум, какие-то ценные моральные установки, какие-то близкие люди, которые эти установки нам привили. Мы чувствуем такое единство и можем достаточно сильно справляться с большим количеством переживаний. Но в этом месте стыд мы предпочитаем подавлять и ощущаем больше моральные требования.
Следующая категория — это то, как можно справляться со стыдом через проекции. Это тот кусочек, о котором я рассказывал, когда мы бегали рядом с рестораном «Пушкин». Суть проекции в том, что я сам могу впасть в бесстыдство, а стыдящимися оказываются все вокруг. И это часто маркируется как слабость. Как будто вообще нормально делать все с помощью какого-то бесстыдства, а то, что человек смущается, опускает глаза, у него дрожит голос, — это какая-то ерунда. Надо жить иначе: сказал — сделал, захотел — выполнил. И в этом плане остальные становятся носителями стыда, а мы как будто прекрасно от него освобождены. Вот так и бегаем, пока дирекция не остановит и родители не скажут: теперь что делать, денег не дадим.
И следующий способ избавляться от переживаний, в том числе стыдовых, — это ретрофлексия, когда мы оставляем эти переживания себе и направляем их на какой-то внутренний продукт. Как я говорил в конце, на свою идеальность или на свой опыт, который у нас происходит или происходил. То есть мы постоянно находим в себе что-то, чему не соответствуем, в чем мы вообще как будто нехороши. Бывает это довольно абсурдно. Например, когда я учился в институте и сдавал экзамен, я вышел после экзамена и спрашиваю ребят: «Ну как сдал-то?» Они говорят: «Вообще отлично». А потом добавляют: «Правда, орал на преподавателя». Я думаю, что меня там вопрос не спросили, потому что я был так возбужден, что отвечал очень громко, практически крича на преподавателя. Мне говорят: «Все было хорошо, но только орал». И я так застыдился этого, что начал думать: как это я на преподавателя наорал, как вообще вел себя некультурно. А остальные говорят: «Слушай, ты отвечал по делу, все было хорошо». Но я уже завис в этом. И все остальное тоже стало восприниматься как что-то, что я сделал плохо. И из этого состояния бывает трудно выйти. Как будто зафиксировался на том, что это должно быть стыдно, и крутишь внутри себя эту жвачку. А остальные уже стучат тебе по голове и говорят: «Да отстыдись уже, все нормально было». Но нет, уперся и не отпускаешь, продолжаешь крутить это внутреннее замыкание на себя и с ним оставаться.
Поэтому эти четыре способа довольно часто у нас возникают и довольно часто лишают нас возможности ориентироваться на стыд как на нечто, что позволяет куда-то двигаться. Причем двигаться такими шагами, которые не разрушали бы нас, а позволяли бы достаточно хорошо продвигаться в отношениях. Игнорирование стыда — это то, после чего потом не можешь смотреть людям в глаза и приходится тратить много времени на восстановление. А токсическое преувеличение стыда — это, по сути, отсутствие других людей. Это когда я сижу сам с собой, сам себя постоянно наблюдаю и ни с кем не выхожу в контакт, чтобы хоть немного из этого состояния выйти. Поэтому чувствовать стыд и действовать, опираясь на него, — это довольно хорошая тактика для того, чтобы что-то в жизни получалось и при этом не было слишком травматично.
Я попробую теперь это связать. У нас прозвучало несколько идей, и можно представить такой образ. Человека, личность, сознание можно представить в виде потока, например реки. Это нечто, что постоянно течет и изменяется. Но при этом у реки есть определенное русло. То есть течение протекает в определенном русле. А дальше случаются какие-то моменты, причем потому, что возникают внешние обстоятельства: например, пошел сильный дождь, река переполнилась. И вот эта вода в какой-то момент пытается пробить себе из этого русла еще какие-то протоки, ручейки. И то место, где это происходит, когда вода начинает куда-то еще биться, — это как раз то место, где может возникать стыд. Если представить себя этим потоком, то стыд появляется там, где я начинаю чувствовать и замечать, что начинаю двигаться куда-то еще, каким-то непривычным, незнакомым способом.
И по поводу стыда здесь важно еще вот что. Я могу тридцать лет своей жизни прожить с ощущением какой-то собственной плохости, сидеть внутри этого представления о себе, а потом вдруг решить появиться каким-то другим образом. И в этот момент я не знаю, как на это отреагируют другие люди. Правда не знаю. Мне могут говорить: «Мы тебя очень любим, мы тебя поддерживаем», рядом может быть опытный терапевт, который действительно поддерживает этот процесс, но всё равно никто не может заранее узнать и никто не может гарантировать, что именно произойдёт. Например, если я что-то расскажу про себя, расскажу, как я вообще живу, или скажу, что я на самом деле чувствую. Не так, как здесь принято говорить, не так, как, мне кажется, правильно говорить в этой группе, а именно то, что есть на самом деле.
Например, идёт сессия, люди отвлекаются, а потом все говорят: «Это было так трогательно, так прекрасно». А я сижу и чувствую отвращение, которое меня переполняет из-за происходящего. И я очень легко могу себя в этом месте остановить, заморозить, подумать: «Ну я какой-то антисоциальный тип, придурок вообще. Как можно такое сказать?» И если я всё-таки решаюсь это произнести, я правда не знаю, что скажут люди. Возможно, кто-то скажет: «Ты вообще что такое говоришь, как ты мог?» А кто-то другой скажет: «Слушай, а я сам постеснялся это сказать, не решился. Спасибо, что ты об этом вообще заговорил». То есть от этого момента риска, когда мы пробуем новую форму, новый способ, когда пытаемся сделать что-то иначе, мы никуда не можем деться.
И здесь всё-таки можно добавить немного оптимизма. Я очень редко видел группы, в которых люди действительно сплачивались бы вокруг одного и того же мнения о чём-либо. Для этого надо очень постараться, прямо очень. Потому что даже если люди просто сидят рядом с помойкой и запах там совершенно отвратительный, всё равно одному будет нормально, и он скажет, что никуда идти не надо, а другому будет невыносимо. Люди вообще очень по-разному устроены, и такие вещи бывают причудливые. А уж если речь идёт о тонких психологических нюансах, то разнообразие там будет просто огромное.
Часто мешает приобщиться к этому разнообразию то, что мы сами себя останавливаем в какой-то дотошности. Как будто стыдно быть дотошным, нехорошо к людям «прикопаться», переспросить, уточнить, спросить больше, чем человек тебе уже ответил. Сказать: «Нет, я не понял, уточни ещё». Это часто воспринимается как что-то, чего ни в коем случае нельзя делать. И тогда по первой реакции очень легко сразу решить: «Ну да, я так и знал, всё именно так, как я и ожидал, вот такая реакция и будет». А если копнуть глубже, то там почти всегда обнаруживается довольно большое разнообразие.
Дальше можно продолжить мысль о пользе унижения — формулировка странная, но важная. Обычно унижение воспринимается как нечто, что нас раздавило, с нами сделали что-то ужасное, и потом это переживается как стыд. Но бывает и другой аспект. Например, взрослый говорит ребёнку о чём-то, в чём он действительно лучше разбирается, просто потому что у него больше опыта и более целостная информация. И в этом смысле он, безусловно, ребёнка унижает, потому что ребёнок может в какой-то момент ощущать: «Я и так всё знаю про себя и про мир», а ему говорят: «Нет, например, если прыгнуть со второго этажа на кровать, можно разбиться». Ребёнок может внутренне переживать это как унижение: как же так, мои возможности принизили, мне сказали, что я чего-то не могу или чего-то не понимаю».
И здесь мне нравится мысль, о которой много говорил Данил Давыдов: есть какая-то естественность в том, чтобы реагировать на подобную ситуацию не только как на унизительную, но и как на естественную. Как на ситуацию естественной иерархии, естественного наличия большего опыта и меньшего опыта. И когда мы начинаем это замечать, важно не только бросаться в ужас от того, что это вообще обнаружилось, но и признавать это. Например, в группах сидят женщины разного возраста, мужчины разного возраста, с разным жизненным опытом. А если возраст разный, то и опыт разный. Поэтому люди постарше могут что-то сказать людям помладше не только назидательно, а просто потому, что у них в каких-то вещах больше опыта. И часто к этому действительно стоит прислушаться, а не воспринимать это только как попытку заткнуть или принизить. Иначе вообще становится невозможным какой-либо обмен. Если мы будем делать вид, что все у нас абсолютно на равных и никаких различий нет, то нам просто не с чем будет друг к другу обращаться. Отличия есть, и хорошо ими пользоваться.
При этом, конечно, бывают ситуации, где присутствует насилие и где унижение действительно происходит как насилие. Таких ситуаций много. Но мне кажется важным и то, что ситуацию унижения часто создают два человека. Если с одной стороны есть унижение, то, возможно, с другой стороны есть возвышение. То есть если я не принимаю своё место, не принимаю, например, что я терапевт, который учится, а не опытный терапевт и не терапевт, который уже работает, если мне кто-то говорит: «Ты ученик, студент, ты учишься», — то я могу почувствовать стыд и унижение. Но это происходит ещё и потому, что я сам пытаюсь из своей реальной ситуации попасть в какую-то другую, стать больше, выше, чем я на самом деле сейчас являюсь.
И здесь мы выходим на проблематику, связанную с нарциссизмом. Мне нравится одно размышление, которое я точно где-то слышал: люди могут зависеть от разных вещей. Можно зависеть от вещества, можно зависеть от другого человека. А есть такая форма зависимости, когда человек зависит от образа себя, от собственного образа. Он начинает от этого буквально торчать. Для него образ себя, то, какой он и каким его воспринимают другие, становится намного более значимым, чем вообще всё остальное. Например, я хочу взять в столовой что-то, что мне действительно нравится. Но рядом стоят какие-то люди, и я думаю: «Нет, это брать не надо, потому что подумают, что я как-то неправильно питаюсь». У меня есть образ себя как человека, который питается правильно, и выбор уже определяется не желанием, а охраной этого образа. Хотя хочется совсем другого.
И тогда я начинаю жертвовать очень многими желанными, приятными вещами, которых мне правда хочется. Я всё это отдаю ради того, чтобы сохранить свой образ. Много теряю, много страдаю. И мне кажется, что наш призыв к оптимизму на интенсиве как раз очень способствует профилактике нарциссизма. Потому что удержать свой образ в этих условиях, при такой психологической нагрузке, практически невозможно. А если и возможно, то, как правило, человек уже в других пространствах оказывается почти неработоспособным, потому что все силы уходят на поддержание этого образа.
Я иногда думаю об этом даже на бытовом уровне. Мы, мужчины, в этом смысле часто попроще устроены: встал, что-то надел и вышел на улицу. А у женщины — макияж, волосы, одежда, масса деталей. И я представляю, сколько сил нужно потратить на это в условиях влаги, усталости и всего остального. И тут можно в шутку задуматься, не более ли женщины нарциссичны, чем мужчины. Хотя, конечно, это по-разному бывает. Но сам вопрос важен: в такой среде мы сталкиваемся с тем, что наши защиты, которые мы используем для поддержания своего образа, начинают давать сбой. И именно в этом месте становится видно, насколько много сил уходит не на жизнь, не на контакт, не на реальное переживание, а на охрану того, какими мы должны казаться.
