Еще какие-то особые профессии. Поэтому тема тревоги, тема неопределенности и тема ориентации в очень быстро меняющемся пространстве, в очень быстро меняющейся ситуации сейчас особенно важна. То, что мы сейчас делаем, — это фактически такой вызов неопределенности, который мы либо как-то все вместе примем, потому что, мне кажется, когда мы вместе с кем-то проживаем эту неопределенность, это становится большим ресурсом, и тогда мы можем что-то вместе с этим делать.
Я, наверное, начну с тревоги, потому что не испытывать тревоги было бы странно. Хотя, знаете, когда я учился в клинической ординатуре по психиатрии, мой учитель, такая очень романтичная женщина, очень негативно относилась к тревоге и к страху. Она говорила: «Леш, умные люди переживают тревогу. А как только тревога становится предмеченной и появляется какой-то объект, который страшит, — это уже страх. Так вот, настоящие мужчины страх не переживают. Они злятся, с ними что угодно происходит, но не страх». И она мне говорила: «Леш, страх — это для дебилов». И я с этой штукой внутри ходил, потому что иногда страх переживал и в этом месте чувствовал, что, может быть, со мной что-то не так, может быть, с моим интеллектом что-то не так.
И только потом, в процессе занятий гештальтерапией, я понял, что нет, все нормально. Все эмоции, которые существуют, имеют право на существование, и человек может испытывать страх. А уж тревогу — тем более. Понятно, что бывает нормальная тревога, нормативная тревога, не патологическая тревога. Это та тревога, с помощью которой мы адаптируемся в среде. И странно было бы сейчас мне, находясь в незнакомой аудитории, видя, допустим, Анжелу из Владивостока, которую я никогда не видел, не испытывать тревогу. А что бы я тогда не испытывал? Мало ли что человек скажет. Вдруг скажет: «У вас, понимаешь, черти что в Хабаровске творится». Я сейчас смотрю: Анжела мне улыбается, как-то смущается, я вижу, что все нормально, можно диалог восстанавливать, и в этом месте можно уже не так тревожиться.
Понятно, что вот эта нормативная тревога регулирует наше поведение в незнакомой ситуации. А поскольку незнакомых ситуаций много, то нормальное состояние тревоги, легкий уровень тревоги существует всегда. Если у человека вдруг нет этого уровня тревоги, то, во-первых, такие люди эволюционно не выживают. Те, у кого не было тревоги, давно погибли. Остались прекрасные саги о них, рассказы, в мифотворчестве они мелькнули как звезда, но потомства от них не осталось. Потому что нормально бояться — это нормально. И тревога как раз регулирует наше расстояние до объекта.
Когда мы попадаем в ситуацию, если она незнакомая, мы испытываем легкую тревогу. И феноменологически ее особенность в том, что тревога разлита в поле. Тревога разлита в поле, и трудно бывает сориентироваться, каково это. В норме у меня должна возникнуть тенденция к осторожному обращению с этим новым для меня полем, и я начинаю выбирать какую-то дистанцию. Но какую дистанцию? В идеале, если бы я сейчас убежал отсюда, то и тревоги никакой бы не было. Так в группу садишься, новые люди — тоже можно свалить с группы и не испытывать тревоги, бросить все к чертям собачьим. Но я не могу далеко убежать, потому что как только я начинаю удаляться на приличное расстояние, начинает меняться мой образ «я». Я что, боюсь? Что это такое? У меня возникает стыд перед тем, какой я на самом деле трусливый человек. И вот начинаются колебания: приближение тревожно, и отдаление тоже прекращается. Вот примерно такая ситуация выбора, до которой мы опускаемся.
А я бы тогда просто сказал про неопределенность для начала, с более широких позиций. Хотя, конечно, у нас за широкие позиции отвечает Максим, а я, как ни странно, отвечаю за узкие позиции. Это парадокс. Просто тревога — это хорошая точка входа в тему неопределенности. Потому что, мне кажется, тревога и неопределенность в каком-то смысле — синонимы. И гештальтерапия, в общем-то, работает с тревогой. Потому что все, что мы относим к категории недифференцированного возбуждения, все, что мы относим к теме преконтакта, как раз имеет отношение к тревоге.
Мне кажется, что тревога и неопределенность являются базовым состоянием человека. Это универсальная категория. Мы все погружены в эту неопределенность. И в принципе из этой неопределенности, из неопределенности того, что с нами происходит, как именно складывается сейчас уникальная ситуация моей жизни, потому что она творится прямо здесь и сейчас, — из всего этого, что до какого-то момента остается непонятным, я всегда делаю какую-то тему своего времени. То есть я из какой-то неопределенности через усилия, которые трачу на то, чтобы эту неопределенность удерживать, перехожу к какой-то необходимости. Но эта необходимость уникальна, потому что ее структура существует только здесь и сейчас. Сегодня у меня необходимость будет такая — сидеть, стоять и рассказывать лекцию. А завтра будет что-то другое. Но в любом случае, чтобы куда-то попасть, нужно сначала какое-то время побыть в тревоге, потому что тревога как раз маркирует начало пути в неопределенности.
Кстати, по поводу сидеть и стоять. Вот эта поза, которую мы заняли, уже была год назад. Эту позу занимали наши тренеры. Сидим, стоим с тобой — и в этой позе тоже есть какой-то ресурс: ага, какая-то опора возникла, как-то больше определенности в этом месте. Это вопрос о том, через какие механизмы мы можем с этой тревогой что-то делать.
Сейчас у нас, как известно, общество развивается в эпоху постмодернизма, когда ничего не понятно. Если раньше были какие-то достаточно ясные большие основания, например понятия «хорошо» и «плохо», «добро» и «зло», было какое-то конкретное представление о человеческой природе — человек изначально добрый или еще какой-то, — то сейчас мы оказываемся в ситуации, где сущности нет, а есть только процесс. И этот процесс все время находится в становлении. И гештальт, собственно, это слово «гештальт», как раз обозначает вот эту штуку: форму становления. Не что-то такое, что существовало до нас и будет существовать после, а то, что существует в настоящий момент и в настоящий момент формируется.
И это к тому, какие мы можем иметь основания. Если бы была какая-то большая история, большая истина или большой нарратив, то на это можно было бы опираться и сказать: «Ну вот я так действую, потому что такая природа» или «Потому что так всегда происходило, и поэтому я действую сейчас». Но это основание уже не работает. И тогда гештальтерапия говорит про другое основание — про процесс творческого приспособления. Потому что этот процесс творческого приспособления всегда неопределен, и всегда нужно обладать достаточно большим мужеством, чтобы этот процесс выдерживать.
И вот то, что говорит Алексей, — одна из форм опоры, это опора на опыт прошлых отношений. Когда мы первый раз вступаем в какие-то отношения, мы всегда вынуждены погрузиться в эту неопределенность. Но после того как мы проживаем этот процесс, в следующий раз для нас уже будет чуть менее опасно. И если мы сейчас находимся в этом зале и говорим эту лекцию, то в том числе благодаря тому, что у нас уже был какой-то опыт, и этот опыт находится в теле. Об этом хорошо пишет Стэнава Лоб, у нее есть последняя книжка «Будущее для настоящего и настоящее для будущего». Она очень хорошо пишет о том, что опыт предыдущих отношений у нас остается и в том числе формирует безопасность для каких-то новых экспериментов.
И правда, было бы странно не иметь тревоги. И было бы странно быть готовым ко всему. Представьте: прошел какую-то школу жизни — и теперь ко всему готов. Но ведь еще до того, как я понимаю, что со мной происходит, я уже что-то делаю для того, чтобы эту тревогу снижать. И в этом смысле я тогда не получаю никакого нового опыта.
Кстати, меня сильно затронуло на конференции: была мастерская про колыбельную. И там говорили, что колыбельная — это архаический, древний способ редукции тревоги. Во-первых, колыбельная конкретно для тебя. Во-вторых, конкретно мама. И эта мама каждый раз что-то такое привносит новое: как-то там покряхтывает, помукивает. И правда здорово. Было прекрасно, когда рассказывали про колыбельную, все так расслабились. А потом ведущая мастерской включила колыбельную, как она ее понимает, и там звучала какая-то странная колыбельная. Говорят, что даже она была узнаваема для многих, но она была такая: «О господи». Примерно как «Алису в Стране чудес» читать на ночь детям. Здорово, но странно. Не сильно успокаивает, а скорее бодрит.
Я вот думаю, что тема того, что ты говорил, про управляемый хаос и про нелечение, тоже сюда накладывается. Завтра будет лекция, вы обязательно сходите послушайте. Илья Латыпов, у него много возбуждения в этом месте: как не контролировать, как не исправлять, как просто быть. И как просто мое бытие, сопереживание вместе с клиентом меняет поле переживания клиента. Меня удивляет, как эта тема сюда ложится. Я вообще-то не про это собирался говорить, я собирался про тревогу рассказывать, а ты уже думаешь сам.
Но я бы к тревоге вернулся. Вообще, я же психиатр, мы любим все классифицировать. У нас есть разные классификации такой тревоги, которая чуть-чуть за рамками нормы. Если тревогу усиливать, усиливать, усиливать и довести до панической атаки, то на высоте этой панической атаки мы обязательно придем к переживанию грядущей смерти. И вот это переживание грядущей смерти, в принципе, смыкается с одной экзистенциальной данностью — с данностью смерти. Любой человек, в принципе, к этой смерти движется, и сейчас мы с вами к ней на всех парах идем. Просто некоторые дальше, некоторые поближе. Я думаю, нам нужно прилечь, чтобы не увеличивать инфляцию вселенной, меньше совершать движений, тогда к смерти мы будем двигаться медленнее.
Кстати, если говорить через телесные проявления, вы можете заметить, что тревога возникает тогда, когда человек сдерживает дыхание, сдерживает чувства, как-то сковывает себя. И допустим, когда он прилег, это тоже один из вариантов. Потому что тревога возникает тогда, когда нет движения. А когда движение реализуется, это становится моторным ответом на вызов ситуации. Не знаю, если бы мы сейчас с тобой потанцевали какой-нибудь кельтский танец, лекция прошла бы спокойнее. А может быть, и нет.
Итак, я сказал, что один из видов тревоги непосредственно относится к смерти. А другой вид тревоги, если продолжить эту линию, можно довести до переживания одиночества или переживания брошенности. И на это очень много психоанализа. Потому что, в принципе, ребенок с тревогой сталкивается с самого начала. Для нас вообще критерий здорового ребенка — когда он в полтора года может спокойно выдержать отсутствие мамы в комнате. И мама тогда — тот объект, который редуцирует тревогу. А там всего-то три функции. Это сеттинг, когда мама сидит рядом с ребенком достаточно длительное время, и он знает, что она рядышком. Это холдинг, удерживание, когда ребенок делает всякие выкрутасы, ведет себя и так, и так, а мама, несмотря на все выкрутасы, все-таки остается рядом, не отдает его в детдом. И контейнирование — когда она отвечает прямо на его эмоциональные реакции.
И вот это — сеттинг, холдинг и контейнирование. Разве это не напоминает нам терапию? И сейчас вы тоже сидите, несмотря на наши выкрутасы, как-то все это терпите, как-то контейнируете. И, собственно, в терапии то же самое происходит. Вот это и есть самая работа с тревогой.
Ну и третий тип тревоги называется безобразно, по-психиатрически, — персекуторная тревога. Если ее раздувать, раздувать, раздувать, то получится бред преследования. Большой брат смотрит на тебя, вокруг враги, администрация психиатрическая с каждым днем подсылает нам Лену. Паранойя, конечно, паранойя. Но если с позиции психоанализа, то это, конечно, страх кастрации. В психоанализе все к этому сводится, я так понимаю. Поэтому страх кастрации — это не то, что тебе конкретно что-то оторвут, а то, что ты лишишься чего-то важного. Это переживание, что ты будешь не принят, что у тебя что-то отберут, чего-то тебя лишат. Вот, собственно, эти три варианта.
Я вот думаю еще, что эта прекрасная персекуторная тревога такова, что, чтобы с ней справиться, нужна очень предельная определенность, ситуация пограничного расщепления. Когда мы говорим: «Вот есть такая ситуация, я про нее все знаю. Есть плохое, есть хорошее. Есть вот такая позиция, которую я занимаю, а другой полюс для меня просто исчезает». И это, в общем-то, дарит много спокойствия, потому что на той стороне, понятно, все враги, а на этой стороне я нахожусь, я весь в белом пальто стою, а все остальные вокруг плохие. Ну скажи — истинный мусульманин. Ну да.
И тогда получается, что, приходя к какой-то определенности, мы жертвуем очень большим потенциалом другого полюса, и тогда мы очень сильно регрессируем. Если говорить про психоанализ, мы попадаем в такую шизоидно-параноидную стадию расщепления, когда не можем противоположные части одного объекта совместить, когда не можем довериться тому, что объект одновременно и плохой, и хороший, и я могу между этими двумя полярностями как-то туда-сюда бродить, и что конфигурация точно не навсегда. Мне кажется, что это стремление очень сильно справиться с тревогой приводит к какой-то психической парализации, к эмоциональной инвалидности. Мы обеспечиваем себе безопасность за счет ампутации неопределенности как синонима креативности, которая позволяет видеть какие-то вещи в поле. И тогда терапия, психотерапия — это просто возможность увидеть какие-то другие оттенки.
Вот я бы твой абзац прямо записал, потом расшифровывал фрагментами. Я просто теряю там начало и конец, потому что у меня мозг маленький. Это плохо. Вот это плохо. А что такое хорошо? Как надо? Как не надо? Ну, первое: даю совет — не слушать никаких советов.
Вообще с тревогой происходят удивительные вещи, когда ее осознаешь. Причем осознать внутри себя — этого маловато. А когда ты ее осознаешь в диалоге, когда ты признаешься: «Слушай, я вот здесь, и что-то меня трясет», — тогда происходит что-то важное. У нас одна из известных психологов в городе всегда отличалась каким-то дрожащим голосом, она так всегда говорила. Но потом стала говорить: «Да, я сейчас буду говорить дрожащим голосом». И когда она это произносила, у нее этот дрожащий голос куда-то исчезал. И дальше человек нормально разговаривал.
Или человек, выходя на трибуну, выходя на мастер-класс, говорит: «Сейчас сначала я буду беспокоиться вместе с вами, и вы все видите, как дрожат мои руки». И после этого признания становится легче. Вот я сейчас на Наталью смотрю, говорю — и мне прямо спокойно становится. Я думаю, что надо-то через отношения. Получается, что именно в отношениях тревога может быть выдержана, названа, разделена и от этого уже меняется.
Понятно, что мы можем быть в разных отношениях. Понятно, что у нас могут быть отношения, например, внутри сообщества, внутри профессионального сообщества. И понятно, что в этом сообществе очень много конкурентных переживаний, много конкурентных эмоций. В переживании конкуренции появляется и зависть: кто-то что-то получил, кто-то не получил, кто-то куда-то добрался, а кто-то нет. Например, приехали тренеры — и это тоже что-то вызывает. Но тем не менее, когда что-то происходит, когда ситуация волнующая и сложная, мы точно понимаем, что в этой ситуации при прямом обращении к человеку ты всегда получаешь помощь. Это очень важно. Это правда здорово обнадеживает.
Поэтому мы, собственно, лекцию назвали именно так — хотели поговорить про неопределенность. А тема конференции — интеграция сообщества: отношения и выбор. И это очень похоже на то, о чем говорит Алексей. Такая интеграция происходит совместно. Это то, что мы можем сделать вместе, но для этого нам нужно сделать какой-то шаг навстречу друг другу. Потому что свою тревогу, как и свое спокойствие, можно поддерживать как такой нарциссический проект. Я могу жить сам по себе, получать какие-то сертификаты, работать, получать признание от клиентов. И это будет мой индивидуальный проект. Но в этом смысле я не очень чувствую себя защищенным в некоторых ситуациях.
С другой стороны, я могу опознавать себя как часть сообщества, как члена сообщества, который обращается за поддержкой к профессиональному сообществу. И мне кажется, это очень важный ресурс. Возможно, это даже какой-то необходимый этап развития сообщества. Либо это происходит, либо тогда происходит что-то другое. Но естественный этап — это как раз интеграция именно как системы.
Я бы сейчас чуть-чуть отошел в сторону патологии, потому что тревога и беспокойство, наверное, самый частый симптом, с которым обращаются люди. И всегда смотришь на это и понимаешь, чего бы не хотелось иметь самому. Я понимаю, как это можно расшифровать с позиции гештальт-терапии. Над этой формулой — невротическое устройство контакта — я довольно много думал, чтобы для меня это стало яснее. И сейчас для меня это выглядит так: если в моем прошлом есть какие-то незаконченные циклы, если я чего-то не добился, что-то начинал, и у меня не получалось, и это подвисло, не ассимилировалось, осталось каким-то травматическим опытом, то в этой ситуации я начинаю воспринимать окружающее как потенциальный источник такого же травматического опыта.
И тогда я с тревогой начинаю смотреть наружу, в окружающий мир. А если я с тревогой смотрю в окружающий мир, то у меня как будто не хватает времени посмотреть внутрь себя, заглянуть внутрь себя и разобраться со своими потребностями. А если я плохо разбираюсь со своими потребностями, то я плохо понимаю, что мне в этом окружающем мире нужно. И сколько бы я туда ни всматривался, я как будто не вижу. Когда смотришь на типичного пациента-невротика, он скорее не всматривается в мир. Это не живая игра глаз с поиском того, что тебе необходимо. Это скорее тревожное, бдительное поглядывание, попытка контролировать. Попытка быть настороже. Он скорее не готовится что-то взять в мире, а скорее в любой момент готов уворачиваться.
С одной стороны, внутри — хроническая неудовлетворенность, с другой — эта бдительность, направленная наружу. И сплошь и рядом, наверное, у 80 процентов клиентов, которые обращаются, именно такая позиция. И в процессе терапии выйти на тот уровень, когда человек будет чувствовать себя совершенно безопасно, расслабится и нормально войдет с тобой в контакт, начнет смотреть, что ему нужно, не тревожно поглядывая, а правда изучая и двигаясь со своим интересом, — это, конечно, дорогого стоит.
Мне бы очень хотелось, чтобы у нас здесь возникла такая атмосфера, в которой мы поддерживали бы участников мастерских и тех, кто их организует. Чтобы на конференции была атмосфера безопасности, чтобы можно было не уворачиваться от критики, а действительно изучать вопросы, которые возникают. Когда я смотрел перечень тем, мне это нравилось: есть о чем говорить.
И вот сейчас мне пришла в голову идея о том, что неопределенность, получается, является свободой. А невроз — это, в общем-то, потеря свободы. Соответственно, способность находиться в неопределенности делает меня гораздо более свободным по сравнению с человеком, который все время находится в напряженном ожидании и контролирует окружающий мир. А если говорить про тему конференции, то здесь есть несколько тем, например связанных с зависимостью. Потому что зависимость — это как раз тема, связанная с потерей свободы. И она, опять же, связана с попыткой преждевременного контроля тревоги. То есть не с проживанием полноты ощущений себя, своих переживаний, своих интересных процессов. И в этом смысле возможность быть в неопределенности делает человека свободным. Возникает такая романтическая идея.
Ну что, тогда мы за романтизм. За поддержку друг друга в эти три дня. Приглашаем вас рисковать. Поддерживаем вашу тревогу в ее нормальных рамках — и свою тоже. А для того чтобы как-то с тревогой справляться, у нас потом есть такой формат, как процесс-группа. Это в том числе для того, чтобы взять процессы, которые развернулись сегодня, и как-то их ассимилировать.
И да, мы не приветствуем употребление психотропных и наркотических веществ для редукции тревоги в дневное время, в процессе работы. Спасибо за внимание.
