Ну хорошо, давайте начинать. У нас время лекции. С началом вас второй трехдневки. Хорошо, что у вас бодрые лица после отдыха, видно, что вы отдохнули. Мы вчера съездили во Владивосток, очень хороший город, понравился. Потусили на китайском рынке, походили, погуляли, умудрились даже не сильно устать. Поэтому, в общем-то, достаточно в тонусе. Мы сегодня с Максимом будем читать лекцию. Эту лекцию можно назвать так: механизмы сопротивления в гештальт-терапии, и в частности — механизмы сопротивления на интенсиве. Такой фокус, который мы будем вместе удерживать, направлен на то, как проявляются различные сопротивления в нашем контексте, в контексте того места, где мы находимся. Но это не значит, что в жизни вы эти вещи не заметите. Скорее, может быть, через группы, через личную терапию вы заметите, как вы обращаетесь с ними в жизни.
Наверное, прежде чем говорить про механизмы защиты, хорошо бы сказать про некоторые основания, на фоне которых можно уже дальше рассказывать. Потому что большинство людей на интенсиве — это люди, которые не очень въедливо знакомы с особенностями гештальт-терапии. Поэтому я вначале минут десять расскажу про два основания, на фоне которых мы будем говорить про механизмы защиты.
Первое основание можно обозначить так: мы чешем то, что чешется. Если у нас ничего не чешется, мы это не чешем. Если перейти от этого образа к более описательному языку, то следствие звучит так: пока вас ничего не напрягает, вы на это внимания не обращаете. Как только вы почувствовали какое-то напряжение, вы сразу стали замечать, что что-то не то, и стараетесь с этим что-то сделать. До тех пор, пока вы не чувствительны к своим напряжениям, вы, в общем, ничего для их устранения не осуществляете.
Мне кажется, из нашей среды, в которой мы находимся, это очень хорошо можно представить следующим образом. До тех пор, пока вас комар не укусил и вы не почувствовали зуд и покраснение, это место вы ничем не мажете и не расчесываете. В психической жизни такое же правило. До тех пор, пока вы, допустим, если вы девушка, не увидели красивого молодого человека и не подумали, чтобы к нему подойти, вы свое одиночество не ощущаете. Как увидели, так сразу что-то и почувствовали: чего-то мне хочется. И в этом месте ощутили напряжение. Это важное основание нашей психики: что-то для нас выделяется и становится заметным, когда начинает нас напрягать.
Вот сейчас можете это в процессе лекции замечать. Если вы будете внимательны к своему телу, то через какое-то время, как правило, минут через пять, каждый из вас совершает какие-то движения, неосознанные, для того чтобы сидеть поудобнее. А если вы будете к себе внимательно относиться, то сможете заметить, что сначала у вас нога затекла, и после этого вы уже стали двигаться. Хорошо бы эти вещи как-то осознавать, видеть, и тогда мы понимаем, как вообще существует наша деятельность. Это одно основание.
Следующее основание — про то, что весь наш мир состоит из противоположностей, разнонаправленностей и полярностей, как мы в гештальт-терапии говорим. Тут вспоминается «Служебный роман»: «Людмила Прокофьевна, как вам мои сапоги?» — «Очень, говорит, стрёмные». — «Хорошие сапоги, надо брать». Второе основание вот про это. Если мы чего-то очень сильно не хотим, ищите за этим желание. Если вы чего-то очень сильно хотите, ищите за этим то, почему вы хотите этого избежать. Такая мудреная вещь, но, в общем-то, все наше существование этим довольно сильно пронизано.
К примеру, кого мы больше всего в своей жизни ненавидим? Самых любимых людей. Такая полярность есть: если я сильно люблю, то я сильно от этого человека завишу, и мне очень хочется от него избавиться. Потому что я понимаю, что мое состояние зависит от его переменчивого настроения. Утром встаешь в хорошем настроении, ничего специального не хочешь, а смотришь на жену — а настроение у нее паршивое. Она встала недовольная, говорит: «Что, готовить тебе еще?» И у тебя настроение портится тоже. Хотя ты ее любишь, но ты зависишь от нее. И в этом плане эти противоположности все время присутствуют в нашей жизни.
Мне кажется, это основание можно представить следующим образом. До тех пор, пока человек может удерживать в своем внутреннем мире, во внутреннем восприятии, двойственное отношение к людям и событиям, он достаточно хорошо устойчив, достаточно хорошо себя ощущает. Как только вы какой-то полюс отбросили — все, вас понесло. Если я очень долго нахожусь в отношениях, то в какой-то момент могу ощутить, что мой партнер мне сильно ненавистен. Я взял, все бросил, и вот теперь один хожу. А потом через какое-то время опомнился, вспомнил, что я, в общем-то, люблю, и теперь обратно надо восстанавливать отношения. А непонятно, будет ли это возможно или нет. Такой способ отринуть один полюс всегда связан для нас с очень большими переживаниями, сильными эмоциями и большой неустойчивостью.
Очень хорошая метафора про этот противоположный, разнонаправленный мир была у Гераклита: противоположности — это как древко у лука, которое стягивает тетива. Если вы одну часть освободите, то тетива ослабнет, будет висеть непонятно как. А если она натянута, то лук в боевой готовности. Поэтому это внутреннее движение — все время один полюс отринуть — у нас есть, и за счет некоторых усилий нам приходится все время замечать, что есть и второй полюс, что отношения с людьми не просто черно-белые, а связаны с дифференциацией. Я к человеку отношусь все время двойственно.
Если на группе сидит человек и говорит: «Я смотрю на тебя и не хочу с тобой вместе находиться в этой группе, мне с тобой неприятно», — хорошо бы задуматься: а что еще к этому человеку есть? Какое влечение? И тогда, если эти два полюса сохраняются, возможно какое-то движение к осознанию. Обычно происходит противоположное: как будто если что-то одно почувствовал, то на этом можно остановиться. И вокруг ненависти или злости тогда только вокруг этого отношения все и устраивать. В обычной жизни так и происходит, потому что тогда напряжение меньше. Не приходится выдерживать неопределенность в поиске чего-то еще. А эту паузу на самом деле выдерживать очень сложно. Тогда проще как-то отреагировать и не пережидать. А другой полюс, который связан с любовью, чаще всего и упускается. И тогда задача гештальта в том, чтобы человек мог эту неопределенность удержать, чтобы что-то еще могло в этой тишине образоваться.
И тогда за счет этого как раз и простраивается безопасность. Есть границы, и тогда я себя могу вполне понятно останавливать. А конфлюэнция также очень хорошо обеспечивает очень важное переживание — чувство сопричастности. Потому что, собственно, нагрузка тоже такая происходит. Когда мы говорили, что все время приходится делать выбор, как-то обнаруживать свой интерес, находиться в этом интересе до тех пор, пока он не станет такой вещью, которую уже нельзя игнорировать, а потом как-то за этим интересом уйти. И вот, допустим, идет один человек в группе к другому и вдруг обнаруживает страшную вещь: что он, например, ему не интересен. И тогда возникает очень сложное переживание, которое просто отвержением называется. Это очень сложно переживать на группе.
И тогда конфлюэнция, это ощущение родства, общности, принадлежности, очень хорошо поддерживает. Потому что не надо делать выбор и не надо переносить отвержение, это переживать. Это хорошо видно по туристическим поездкам. Если вы языком не владеете, я не владею и очень хорошо это чувствую, то приезжаешь в любую страну — в последний раз были в Греции — и идешь, прислушиваешься: где же русская речь? Услышал русскую речь — и тебе сразу спокойнее стало. Какое-то единство с этими чужими. Смотришь на них, они хоть и бывают странные, но тебе спокойнее становится, что свои. Это действительно механизм, он нам дает ощущение, что мы не одни, что с нами кто-то еще здесь, что мы вместе. И он, правда, достаточно приятный и важный.
Другое дело, что есть тут еще забавная особенность. Каждая группа, может быть, вы уже сможете произвести такую дифференциацию своей группы, склонна к достаточно привычным способам пользоваться какими-то механизмами. Например, есть группы, склонные к такому слиянию. Что это за группы? Это группы, которые проводят достаточно много времени вместе вне группы. Они тусуются, ходят на вечеринки, вообще как-то веселятся. Если кого-то они позабыли, они долго этого человека ждут. Стоят такой группкой и думают: боже мой, мы сейчас опоздаем, сейчас уже уедет этот теплоход. Но мы ждем, как же, мы же не можем бросить, это же часть нас, это же наша нога, как мы без ноги? И вот так очень долгое ожидание.
А что, следовательно, в этих группах может происходить? Любое разрушение слияния, как Максим сказал, будет сопровождаться отвержением, но прежде всего оно будет сопровождаться раздражением. Из-за какой-то злости, типа: что ты не такой, как я? Я уже привык, что то, что хочу я, хочешь и ты, а то, что хочешь ты, я как бы уже привык, что тоже научился этого хотеть. А тут вдруг какие-то различия. И поэтому в группе тогда могут возникать различные формы скрытого раздражения. А хорошо, если не скрытого, тогда группа может эволюционировать в какую-то новую стадию, с новым механизмом встретиться. Но правда, это будет сопровождаться каким-то недовольством: как так? Человек вдруг что-то захотел, сам взял это себе. Остальные все сидели и долго думали о том, что надо договориться, что надо это обсудить, а он вдруг взял и сделал себе.
В этом месте еще очень много зависти возникает. Мы как бы, слиянцы, договорились, что живем, делаем одно общее дело. И тут вдруг человек берет и что-то делает для себя, не спрашивая: а можно ли я сейчас это сделаю, или, может, давайте вот эту тему поддержим? Он делает это для себя, как-то продвигается в этом желании, а остальные сидят и офигевают. Ничего себе, что это еще происходит, что это за такое агрессивное действие по отношению к нам, к группе, к нашей идее? Возникает много зависти, потому что я сейчас не очень могу это себе позволить, а кто-то уже взял и сделал, и он уже немножко в другом месте находится.
Это как вот я занимаюсь различными проблемами, связанными с сексуальной жизнью. У меня была интересная пара, которые пришли ко мне на консультацию и говорят: ходили в свингерский клуб, групповым сексом заниматься, очень разочарованы. Я спрашиваю: а чего разочарованы? Говорят: хотели интереснее. Я говорю: а что именно? Они говорят: ну, как-то не все удовольствие получили. А у них было представление, что если они идут, то группа и секс — значит, все получат удовольствие, прямо гарантированно. Ничего подобного не бывает. Это тоже про слияние.
Слияние еще очень позволяет энергию экономить. Силы уже устали от выборов: то тренера выбирай, то терапевта, то еще что-то. А в слиянии выбирать ничего не надо, потому что можно просто куда-то идти за общей энергией и отдыхать. Это такое существование на энергетически сниженном уровне. Так можно отдохнуть, посидеть, куда-то сходить. Другое дело, что иногда потом можно себя обнаружить в том месте, куда, в общем-то, совершенно не тянуло, и с удивлением думать: блин, а вроде шел куда-то, а ландшафт уже другой, и со мной что-то при этом происходит. То есть слияние — это не только когда мы с другими людьми слились, но и когда я еще про себя мало что понимаю: что со мной происходит, что я на самом деле хочу.
И тут выход из слияния может происходить очень резко, когда я вдруг обнаруживаю, что мне что-то сильно не нравится. Не тогда, когда я постепенно прихожу к пониманию, что сейчас что-то происходит не так и я могу уже на это ориентироваться, а внезапно вышел из слияния и понял: а я уже какой-то другой, мне это сильно не нравится, а поделать-то ничего нельзя, потому что есть группа, есть правила, есть наши какие-то обязательства. Про правила, правда, очень много говорится на группах: как соблюсти баланс между моим личным и тем, как повелось, как жить надо.
Если говорить про отрицательную сторону слияния, то оно всячески останавливает индивидуализацию, собственную отдельность просто на корню убивает. Потому что если есть слияние, то, следовательно, какого-то четкого, ясного «нет» у меня нет. И поэтому минус в том, что мои потребности, которые я мог бы удовлетворять как отдельный человек, я все время ставлю во власть группы людей или другого человека, с которым я нахожусь в слиянии. То есть я не могу хорошо удовлетворить свои потребности, потому что мне все время надо, чтобы было его согласие или какое-то общее поле вместе. В этом плане это такая жизнь на нижнем уровне энергии. Хотя, конечно, в какие-то моменты жизни она бывает хороша. Я думаю, что когда пары живут вместе, вряд ли можно жить совсем без слияния. Потому что ты все время каждый раз будешь утром просыпаться с этим человеком.
Но важно, сохраняя то, что в этом человеке для нас значимо, переживать и то, что нам мешает. Потому что если интроект свербит и мешает, он вызывает напряжение. Он становится как могильный камень, потому что возникает впечатление: если я отхожусь от чего-то, то и отношения закончатся. Хотя отношения вполне могут продолжаться, просто уже на другом уровне. Опасность интроекта в том, что вроде бы когда-то о нас заботились, создавали какие-то правила, а в итоге оказывается, что у меня как будто есть какой-то виртуальный друг, которого я кормлю и ради которого живу. Эти правила уже относятся не ко мне. Когда мне было пять или семь лет, они, может быть, попадали в мою потребность. Теперь я вырос, а правила остались прежними, и получается, что одежда уже не по размеру. Я все равно пытаюсь в нее влезть, понимаю, что штанишки малы, натягиваю их до колен и сокрушаюсь: а что дальше делать? И долгое время это можно только игнорировать.
Поэтому группы, склонные к интроекции, — это группы, которые в первый же день, как только сели вместе, уже договорились о правилах. Они посвящают этому очень много времени: проговаривают третье правило, вот эти правила, вот эти правила, и дальше вся энергия или большая ее часть уходит на то, чтобы неустанно следить за их выполнением. Если вдруг кто-то захотел выйти, то как будто сиди и терпи, потому что нельзя выходить из группы до тех пор, пока группа не закончится. Хотя вообще-то важно обозначить, что я иду, например, подписывать что-то, а не сижу в тюрьме. Конечно, хорошо говорить, куда ты идешь, чтобы люди не волновались. Но другое дело, если это воспринимается не как сообщение, а как нарушение или как обида. И тогда у всех возникают какие-то дикие обязательства.
Потом люди в группе сидят, и договоренности о встрече сводятся к тому, что есть очередь: первый, второй, третий, четвертый. Есть правило, что кто первый в очередь встал, за тем остальные и должны стоять, даже если им очень сильно чего-то хочется. Но нет, правило есть правило, все по очереди. И дальше: давайте проголосуем, первый, второй, третий. То есть есть такая тенденция все свести к выработке какого-то универсального правила. Бывает, что весь интенсив проживают именно в этом: пытаются выработать единое правило, которое удовлетворит всех. Но это прекрасно, когда я один, в крайнем случае нас двое. А когда нас двенадцать, то это уже такое правило, которое неизвестно как выработалось и для кого оно вообще подходит. Поэтому неизбежно возникают частные ситуации, в которых все равно придется что-то решать живым образом.
Еще одна склонность групп с интроекцией — постоянно вспоминать каких-то очень значимых людей. По типу: почему мы так делаем? Ну потому что так Хром наказывал. Или потому что Ферролс написал. Или Лена Костарева говорила. Или Данила Коломов упоминал. «Я же так знала». То есть фигуры, которые обучают, становятся фигурами, поддерживающими интроекцию, потому что рядом с ними люди чувствуют стабильность. Но потом эти интроекции нужно жевать. Если человек их не жует, то он буквально ходит с именем Лены Костаревой на устах: «Спасибо тебе, я все поняла».
Я как раз к этой метафоре и хотела перейти. Слава богу, надеюсь, здесь ни у кого нет наколки Лены Костаревой на плече. Это хорошо. Потому что была такая история: моя знакомая работала в клиентской терапии, и там очень долго разбирались, что же у женщины за такая связь с мамой, почему она не может жить по своим правилам. А потом в какой-то момент летом она пришла в кофточке без рукавов, и на плече у нее была выколота фотография мамы и надпись: «Люблю свою маму». Тут уже понятно, что с интроекциями работать придется долго. Фотография мамы выколота. Утром встаешь, смотришь — мама с тобой, спокойнее. Поэтому хорошо, что у вас ничего такого не наколото. Хотя можно было бы сказать: если уже наколото, значит, уже присвоено. Но нет, в этом случае это не так. В этом случае это как раз показывает, насколько все еще работает внутри как нечто не переработанное.
Поэтому интроективная группа — это группа, которая все время вспоминает каких-то важных и значимых людей, предписывающих, как нам жить. С такими группами сложно договариваться. Здесь был хороший вопрос: а если мы берем что-то от значимого человека, сильного, устойчивого, важного, разве это обязательно плохо? И это действительно важная ремарка. Мы ведь и правда не можем взять это ниоткуда, кроме как от того человека, с которым идентифицируемся. Мы становимся собой, идентифицируясь с какими-то значимыми фигурами. И это может становиться нашим ресурсом. Здесь есть два полюса: мы берем важные вещи, и это нас поддерживает, но одновременно можем брать и то, что нам уже не важно, а оно все равно продолжает на нас влиять. И тогда это нас расщепляет.
Например, я вижу, какой у меня мужчина, какой честный отец или какой-то другой значимый человек, и эти качества я в себе поддерживаю. Они могут поддерживать и другие мои части. Но, скажем, одновременно я не позволяю себе расслабиться, не позволяю где-то опереться на женщину. И когда этот интроект начинает подавлять что-то другое во мне, тогда он вызывает напряжение. А вообще сама по себе интроекция — это правда важная вещь. В этом и ее польза. Она находится как бы чуть позже, чем слияние. Когда мы начинаем немного выходить из слияния, уровень психической энергии возрастает. И это напряжение переносить трудно. Тогда с помощью интроектов тревогу легко канализировать в какие-то правила. То есть я уже начинаю что-то про себя понимать, какие-то важные вещи становятся для меня важными, и в этот момент мне становится очень тревожно. И интроекция оказывается хорошим способом пустить энергию по привычному каналу: ага, вот в таком случае так поступал кто-то еще, какой-то значимый человек. В этом смысле интроекция как крышка удерживает возбуждение. Горшочек может наполняться, давление в нем поднимается, а крышка пока придерживает.
И здесь мы подходим к третьему механизму, о котором сегодня хотели рассказать, — к проекции. Проекция — это обратный процесс по отношению к интроекции. Если интроекция — это когда я что-то извне делаю своим, то проекция — это когда я что-то изнутри беру и наделяю этим других людей. Наверное, вам это знакомо. Заходите в вагон электрички, смотрите на человека и думаете: лучше бы нам не встречаться. Или наоборот: я буду за ним ездить в этой электричке всегда. То есть я беру какое-то качество, какое-то содержание из себя и размещаю его в другом.
И тогда возникает вопрос: а как в этом задержаться? Я обнаружила, что что-то проецирую, и что дальше? Задержаться — это как? Например, ты что-нибудь про меня фантазируешь. Ну вот, ты это заметила. И мы можем потом про это поговорить. Задержаться — это значит не делать сразу на этом основании вывод. Потому что иначе ты можешь вообще меня не включать в свою картину, не включать в поле, а просто придумать и уже знать про меня все. Это как анекдот про утюг. А можно в этом задержаться и попробовать разобраться, пригласить другого во взаимодействие.
Например, Макс тебе говорит: «Нравишься ты мне». А ты отвечаешь: «Чего, секса хочешь?» Он говорит: «Нет, даже не думал». И ты спрашиваешь: «Почему не думал?» И дальше вы начинаете об этом разговаривать. Вот вы и задержались. А иначе сразу получилось бы: Макс меня отверг. Вот так и работает механизм проекции.
И еще одна важная вещь: разговор двух людей в группе часто оказывается невозможен, потому что кто-то третий тут же говорит: «А я?» И сразу возникает соблазн оставить эту проекцию, не прояснять ее, а переключиться на другого человека. Тогда эта часть так и остается непроясненной, проецированной. На этом мы сегодня остановимся. Спасибо вам. Хорошего дня.
