Пока что меня зовут Виктория. Последние 15 лет я передвигаюсь по работе в Киеве. В Одессе бываю достаточно регулярно, специализируюсь на групповой терапии, приезжаю на интервизорские группы, бываю на разных профессиональных встречах, на детских интенсивах. Я очень люблю этот город, люблю здесь бывать, так что спасибо, что приглашаете на лектории. Сегодня у меня специально был выходной после вчерашней группы: я не поехала сразу в Киев, осталась до сегодня. Правда, гулять не вышла, вышла послушать и поговорить.
Тема сегодняшняя — несколько слов о стыде. Она достаточно размытая. Я думала, о чем вообще можно говорить, когда говоришь о стыде. Какой-то заготовленной лекции, цельной, на 45 минут, у меня, наверное, не будет. Это, скорее, ряд размышлений об этом переживании. И точно можно задавать вопросы. Мне не очень хотелось бы строить это как 45 минут сплошного монолога о стыде, потому что, не знаю, знакомы ли вы с таким феноменом, но чем больше мы говорим о стыде, тем больше этот стыд актуализируется. И я предполагаю, что через 45 минут все, включая лектора, будут сидеть с какими-то переживаниями, связанными со стыдом. Мне бы не хотелось так импровизировать в одиночку. Я думаю, что вполне можно в формате ваших вопросов и совместного размышления, потому что связанного текста у меня нет, мысль моя вряд ли соберется в нечто совсем уж стройное, а вот поразмышлять вместе мне было бы очень интересно.
Наверное, с чего начать. Я хочу понять, здесь люди в основном обучающиеся в программе, правильно понимаю? Те, кто с гештальтерапией совсем не знаком, есть? Есть. Тогда я буду рассказывать максимально упрощенно. В любом случае, чем проще мы описываем реальность, тем легче нам в ней ориентироваться. И те, кто обучается в программах, это в основном первая-вторая ступень? Хорошо. Тогда я буду опираться на язык, который, скорее всего, большинству знаком. Понятием цикла контакта вы знакомы, да? Тогда я попробую через него и говорить.
Человеческий организм устроен так, что, пока он живой, он всегда переживает некоторый физиологический процесс возбуждения и торможения. Те, кто знаком с медициной или психофизиологией, знают, что есть, например, парасимпатическая и симпатическая нервная система. Я не буду сильно погружать вас в физиологию, просто скажу, что для того, чтобы функционировать, ориентироваться в реальности, поддерживать жизнь, в какие-то моменты организму нужно набирать обороты возбуждения, а в какие-то моменты — как-то с этим возбуждением обходиться. И гештальтерапевты любят описывать реальность, накладывая ее на цикл контакта. Пожалуй, я то же самое сделаю и с переживанием стыда, потому что принцип здесь тот же.
Пока мы находимся в каком-то своем внутреннем мире, мы можем переживать всякие недифференцированные ощущения: какие-то физиологические сигналы, какие-то смутные переживания. И в этом смысле мы находимся в зоне такого первичного слияния, когда еще не очень ясны эмоции, не очень ясны потребности. Но в какой-то момент, попадая, например, в незнакомую ситуацию или встречаясь с кем-то, наше возбуждение, то есть энергия организма, начинает вырастать. И в точке возникновения этого возбуждения человек может столкнуться с таким переживанием, как неловкость, смущение. И это уже признак того, что мы начали ориентироваться, начали выходить во внешний мир, в то, как устроена реальность.
Собственно, сам по себе стыд — это некоторый регулятор возбуждения, если брать физиологически. Он в основном свойственен людям. Хотя есть ряд исследований, где люди предполагали наличие стыда у животных, например, или у младенцев, которые только что родились. Я, честно говоря, не очень в это верю, потому что мы, конечно, можем приписывать что угодно, но достоверно определить, стыдно ли нашим котикам или собачке, мы не можем: они нам об этом не расскажут. Но то, что точно есть и у животных, и у младенцев, которые еще не совсем психикой наделены и скорее живут в ощущениях, — это какой-то регулятор возбуждения. И если брать основу стыда, то это всего-навсего переживание, которое регулирует уровень нашего возбуждения.
Дальше, с учетом того, что нас с детства всячески воспитывают, обучают, пытаются как-то приспособить к реальности наши значимые другие — начиная с родителей, потом школа, друзья, учителя, институт, программы первой-второй ступени, коллеги, профессиональное сообщество, — человек, который рождается и живет в социальной среде, всегда будет сталкиваться с какими-то нормами, принятыми в этой среде. И таким образом, если удалось начать переживать реальность, выйти из смутного ощущения, когда потребность еще не дифференцирована, эмоции не ясны, но уже начинаешь немного осознавать, что происходит, и сталкиваешься с этим смутным ощущением неловкости, смущения, — если повезло немножечко прорваться дальше, можно столкнуться уже с тем, как нормы начинают участвовать в регуляции или блокировке нашего движения.
Можно взять совсем простой пример — сегодняшний день. Наверняка кто-то из тех, кто не пришел на эту лекцию, собирался прийти. Можно им немножечко посочувствовать. Понятно, что как именно у них это происходило, мы не знаем. Но я так себе представляю: я собираюсь на лекцию, позвонила Маше, пообещала, что буду, и даже тема мне интересна. Потом смотрю в окно, а погода такая, что никуда выходить не хочется. И начинаю думать: а может, я не пойду, а может, все-таки посижу дома, займусь чем-то более приятным — встречусь с друзьями, кино посмотрю, еще что-то. И тут можно начать испытывать некоторую неловкость или даже более сильное чувство — стыд от того, что я ведь пообещала, значит, должна выполнить. Я ведь договорилась, значит, обязана. Я ведь учусь в терапии, тема важная, вроде как должна знать.
Во многом эти нормы выступают уже блокираторами какой-то другой потребности. Не на лекцию пойти, а, например, встретиться с приятелем, пиво попить. Вроде бы потребность ясная, очевидная, заряженная, возбуждения много, а удовольствие от предвкушения приятного вечера может смениться долженствованием и самообвинением. Или, если это не блокиратор, а всего лишь регулятор возбуждения, то можно как-то по-другому обойтись с этой нормой. Потому что вроде прийти должна была, обязана была, а идти не хочется. И тогда возникает вопрос: как я с этим обойдусь? Смогу ли я признать, что сейчас выбираю не идти, и выдержать возможное смущение, неловкость, чье-то недовольство? Или я останусь в мучительном зависании между «хочу» и «должна»?
Дальше, если двигаться по циклу контакта, стыд может возникать уже не только как смутное смущение, а как переживание собственного несоответствия. Например, когда нужно выйти навстречу другому человеку и прямо обозначить что-то важное. Скажем, парень может напрямую спросить девушку: «Я тебе нравлюсь?» И она может сказать, что нравится, а может сказать: «Извини, не в моем вкусе». И очень трудно переживать это чувство — оказаться отверженным, оказаться неподходящим, оказаться несоответствующим в реальности. Поэтому мы иногда остаемся в таком утопическом городе фантазий, когда уже буквально несколько шагов до живого контакта, а выйти навстречу другому, выйти навстречу реальности оказывается практически невозможно.
Если и эту засаду преодолели, как-то пробрались через стыд, смущение и переживание несоответствия, все-таки попросили другого о том, что нам важно, и даже получили это, то дальше, уже на фазе финального контакта, можно столкнуться с таким переживанием, как стыд содеянного. Когда смотришь назад и думаешь: ой, как-то оно было не очень. В фантазиях все рисовалось иначе, а вышло вот как вышло. И можно столкнуться с переживанием «не то». Это тоже бывает очень сложное, трудно выносимое чувство. Если это просто легкое смущение — ну да, как-то не очень гладко, но сделали все, что могли, лучшее из возможного, — с этим можно жить. А бывает переживание достаточно токсичное, когда обесценивается весь этот сложнейший путь. Человек в этой зоне говорит: «Нет, это была ерунда». И тогда мы оказываемся в ситуации каких-то постоянных дыр в собственной жизни. Потому что весь путь, который был проделан, обесценивается. И обесценивается не потому, что есть такая особая потребность — все обесценивать, а потому что очень сложно выдерживать этот стыд в контакте, как стыд содеянного, стыд того, что здесь я оказалась неидеальной.
Это если говорить о развитии самого переживания стыда. И дальше, когда меня спрашивают, что делать, если стыд содеянного не отпускает спустя годы, я бы сказала так: то, что произошло, уже навсегда, потому что это уже свершилось, туда не вернешься. А вот переживание — точно не навсегда. Работать со стыдом, на самом деле, очень непросто. И специально этому как-то трудно научиться, не проделав собственной работы со стыдом. Мне кажется, невозможно научиться работать с клиентами, которые переживают стыд, если не понять, как это устроено у меня самой.
Я несколько лет училась в программе Жан-Мари Робина. Он один из основных теоретиков-гештальтерапевтов, которые начали писать о таком переживании, как стыд. И работает он очень интересным образом. Когда во время сессий возникает переживание стыда, он никогда сам слово «стыд» не произносит. По его мнению, если терапевт называет переживание за клиента, то, во-первых, он подменяет реальность клиента собственной, а во-вторых, само обозначение стыда вносит дополнительный стыд в терапию. Потому что часто бывает так, что стыд испытывать либо страшно, либо очень-очень стыдно. И иногда стыд стыда, сам страх оказаться в ситуации стыда, которая еще будет кем-то замечена и названа, оказывается намного сильнее, чем само это переживание.
Поэтому Робин работает скорее с телесными ощущениями, с телесными переживаниями. По крайней мере, так он нас учил с этим обращаться. И фактически, если говорить о том, как работать, то мы же не со стыдом работаем как таковым. Работа со стыдом для гештальтерапевта — это все равно что работать с симптомом. Мы работаем с человеком, который по какой-то причине в какой-то момент испытывает переживание стыда. И тут важно не про стыд работать. Потому что это переживание такое же, как тревога, злость или любое другое: оно проходит. А важно работать с тем, что с человеком происходит, когда он в это переживание погружается. Чему это переживание посвящено. То ли это какие-то призраки прошлого, которые всплывают, когда хочется получить желаемое, а вот эти интериоризированные значимые другие говорят, что нельзя. Или, например, что приличной девушке вообще не подобает спрашивать у мужчины, нравится ли она ему.
В моей практике была клиентка, и там была потрясающая история с бабушкой. Бабушка как-то зашла в комнату, когда к девочке пришли одноклассники. Это был подростковый возраст. Комната была маленькая, один стул и кровать. И один из мальчиков сидел на ее постели, просто потому что больше было негде. И потом огромное количество посланий было посвящено тому, что приличная девушка никогда не позволит, чтобы мужчина сидел на ее постели, если этот мужчина не является ее мужем. Девочке на тот момент было лет 13, и она, конечно, еще не очень думала о том, что прилично, а что неприлично. К ней просто пришли друзья. Но грустно здесь то, что такие послания очень сильно заряжают нашу жизнь, а мы их потом даже не помним. И когда работаешь с человеком, который испытывает стыд в разных ситуациях, можно вот эти интроекты как-то вытаскивать и немножечко с ними разговаривать.
Потому что в основе ретрофлексии, то есть остановки возбуждения, в основе проекции страха, что меня отвергнут, обесценят, все равно лежат вот эти прекрасные люди, которые нас очень сильно любили, желали нам всего самого хорошего, как могли. Но параллельно с любовью и заботой добавили еще парочку токсичных представлений о том, как мир устроен. И даже, может быть, они не были токсичными в своем времени. Допустим, мама, которая очень сильно контролирует девушку в 90-е годы: чтобы она не красилась, не носила короткие юбки, поздно домой не возвращалась. Понятны мамины переживания, потому что 90-е годы в крупных городах были временем очень неспокойным. И если девочке 15 лет, она ярко накрашена, в короткой юбке, на высоких каблуках, и где-то в 11-12 ночи идет по малолюдным местам, то это правда страшно. И в этом плане способы у мамы могут быть разные. Можно, например, сказать одно, а можно другое. Но то, как именно это говорится, потом становится частью внутреннего мира человека и начинает работать уже вне исходного контекста.
Вообще, если говорить шире, стыд очень связан с переживанием собственной нуждаемости, дефицитарности, с признанием того, что мы не являемся совершенством, и слава богу. Совершенство ведь неподвижно и уже никуда не развивается. Совершенное — это завершенное. А пока мы живем в живом мире, у нас всегда будут незавершенные задачи развития, всегда будут какие-то незавершенные ситуации. Поэтому мы в каком-то смысле обречены на переживание стыда. И если это трудно признать, тогда стыд становится токсическим. Он действительно блокирует взросление, блокирует осознавание, блокирует продвижение и саморазвитие.
Но есть и аутентичный стыд. Я бы сравнила его с компасом: ты продвигаешься в мире, сталкиваешься с какими-то ситуациями, чувствуешь смущение, и это уже признак того, что либо ты попал в новую ситуацию и не знаешь, как себя вести, и хорошо бы сориентироваться, либо делаешь что-то не то, что по твоим внутренним критериям стоило бы сейчас делать. Может быть, слишком быстро приблизился, а может быть, наоборот, ушел от человека, а потом только понял, что ему было важно, чтобы с ним побыли. Это вполне зрелый стыд. Когда человек способен его испытывать, он очень верен себе. Он все время как будто сверяется с собой, и тогда точнее идет в нужном направлении. Это чувство, которое возвращает к себе.
Если брать клинику, то в каком-то психопатском мире стыда нет. Была у нас одна такая традиция, не знаю, вроде бы уже закончилась: лечить стыд бесстыдством. Мол, а что тут такого, нечего стыдиться, вообще не стыдно ходить голым по улице, это даже прекрасно. Только все равно почему-то один человек испытывает стыд, а другой действительно выходит и делает что-то подобное, не прислушиваясь к себе. Я, конечно, сильно утрирую, но такое действие выглядит психопатским. А иногда и правда является психопатским, если у человека в зоне Personality, в зоне личности, не простроены представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Как ни крути, эти представления, с одной стороны, жить мешают, а с другой — все-таки поддерживают нашу безопасность в социальном мире. Потому что если у меня нет представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, то я, скорее всего, очень быстро окажусь в неприятной для себя ситуации, и это еще мягко сказано. Все равно именно это поддерживает безопасность.
И вот тактика лечить стыд бесстыдством приводит не к зрелой работе со стыдом, а к тому, что сгорают границы — границы представлений, границы дозволенного. Человек действительно может получить какое-то облегчение, сиюминутное, вплоть до эйфории. Ну а что, нарушил все нормы, вышел за свои пределы — правда, бывает клево. Только если личность более или менее зрелая, дальше эти воспоминания могут преследовать годами, и с этим потом очень непросто. Поэтому, как по мне, стыд лечится не его отрицанием, потому что бесстыдство — это просто отрицание стыда. Невозможно лечить болезнь ее отрицанием. Это смешно: «У меня нет гриппа», — говорит человек с температурой 39 и выходит на улицу под проливной дождь. Да, через пару дней гриппа у него уже нет, зато есть воспаление легких. Потом можно говорить: «У меня нет воспаления легких». И там уже все может закончиться очень печально, если продолжать отрицать.
Для меня стыд лечится признанием. Признанием своей реальности. И в этом смысле речь даже не о признании как о потребности в признании извне, хотя это тоже важно. Но бывает так: сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит. Можно очень много давать человеку признания, а ему взять нечем. В этом месте просто нечем. И все, что можно сделать, — это очень долго и постепенно выходить в зону признания собственной реальности. На этом, собственно, и построена теория парадоксальных изменений: мы меняемся, и наша жизнь меняется не тогда, когда мы пытаемся быть тем, кем не являемся, а с того момента, когда признаем, кто мы на самом деле. Если я, допустим, начну строить из себя шестнадцатилетнюю, я могу даже одеться как шестнадцатилетняя, и даже знаю, что выгляжу вроде неплохо. Но выглядеть это все равно будет смешно и неадекватно. И точно я не стану шестнадцатилетней. Даже если пройду курс фотоомоложения и буду выглядеть очень юно, я все равно ею не стану, потому что прожит кусок жизни, и он уже есть такой, какой есть.
Если я не протестировала реальность, не проверила, как важные для меня люди относятся к каким-то моим действиям, прежде чем я их совершу, а просто проективно ожидаю, что мои действия будут поддержаны, при этом не очень понимая, как люди на самом деле к ним относятся, тогда я чаще всего и оказываюсь в ситуации стыда. Если мои фантазии и реальность совпали, если я встретила поддержку, тогда все замечательно. Но если не совпали, то дело не в том, что люди плохие, а в том, что я не поинтересовалась, как мое действие будет расценено. Почему мы спрашиваем: «Можно я прерву?» Ведь можно же просто все время перебивать, перебивать, перебивать, а потом в какой-то момент заметить, что человек с тобой уже не очень хочет общаться. А можно в группе в какой-то момент просто сказать: «Мне очень хочется сейчас что-то вставить, можно я тебя чуть-чуть прерву?» Чаще всего человек отвечает: «Да». А если ему важно договорить или он боится потерять мысль, он скажет: «Нет-нет, подожди, я договорю, потом ты скажешь». Если мы эту работу не проделали, то почти гарантированно окажемся в непростой для себя ситуации, когда действительно будем чувствовать стыд от того, что поддержки в поле нет.
И здесь важно, что взрослый человек вообще может сделать все что угодно. Даже вопрос «можно ли прервать?» — это уже скорее не вопрос про разрешение. Прервать можно. Можно сделать все что угодно. Вопрос в том, какие будут последствия. Ты на меня обидишься, разозлишься, простишь, поймешь, обрадуешься? В детстве мама говорит ребенку, можно или нельзя. «Мама, можно я пойду гулять?» — «Нельзя». И ребенок остается дома, потому что мама сказала «нельзя». А взрослый человек, если спрашивает себя, можно ли совершить тот или иной поступок, то ответ в общем-то такой: да можно все, что хочешь. Другое дело, что последствия будут всегда.
Если говорить о том, как вообще формируется токсический стыд, то, например, эготика очень легко правильно воспитать. Его надо в детстве, когда он еще маленький ребенок, очень сильно любить, очень сильно о нем заботиться, но при этом каждое заботливое послание сопровождать словами вроде: «Как ты мог так поступить со своей матерью, она же тебя любит». То есть регулярно подсыпать эти токсины, хронически, с детства. «Как ты могла так задержаться, у матери весь вечер сердце болело». Она ведь хорошая, любит, беспокоится, заботится. Только почему-то в результате ей все время плохо. И ребенок растет с этим опытом: любовь и забота, вообще любая близость, приправлены стыдящими посланиями. Как пересоленное блюдо — все время с этим привкусом. Любая близость связана с токсинами, со стыжением, с обвинением. И тогда как вообще приближаться к близости, если память помнит, с чем ты сталкивался в детстве? Выйти в контакт становится очень трудно.
Здесь важно различать стыд и вину, потому что их часто путают. Хотя, как правило, в чистом виде они почти не встречаются, чаще всего присутствует и то и другое. Но вина — это переживание, связанное с тем, что уже что-то сделал. Это после содеянного. Например, наступил кому-то на ногу в маршрутке и винишься. Вина связана с поведением, она не затрагивает идентичность. Я, конечно, могу и стыд пережить по этому поводу — что я вообще корова такая, на ногах стоять не умею. Но тогда это уже про стыд. Потому что стыд всегда задевает идентичность, нашу личность. В результате поступка плохим оказываюсь я сам. А если мы имеем дело с виной, то плохим оказывается поступок. Поступок не эгосинтонный, не ассоциируется целиком с человеком. Я могу быть хорошим человеком, но делать ошибки, совершать плохие поступки. И вину можно искупить — извинением, компенсацией, какими-то действиями. А стыд искупить нельзя, его можно только пережить.
Именно поэтому токсический стыд так и называется. Мы его часто даже не чувствуем как стыд. Если мы хоть чуть-чуть способны стыд переживать, он уже менее токсичен. Это значит, что переживание уже случается в сознании, и мы можем с ним как-то обходиться. А чаще всего токсический стыд проявляется так, что человек уверен: ему вообще никак не стыдно. Если, условно говоря, человек ходит по улице и говорит, что ему нормально, это не обязательно значит, что у него именно токсический стыд. Может быть, в этой зоне у него действительно стыда нет. Это уже вопрос о структуре. В пограничной организации это одно, в психотической — другое. Шизофреники, например, стыда не чувствуют не потому, что они его хорошо переработали, а потому что там нарушена критика. Они живут в своем мире фантазий, бредовых реальностей, и чего им по этому поводу стыдиться, если сама критика отсутствует.
Если говорить о том, как воспитать интроецированный стыд, то нужно ребенка регулярно стыдить за нарушение норм. «Ты принес плохие оценки, как ты мог, бессовестный? Я в твоем возрасте на одни пятерки училась». Тогда все зависит от того, как это будет пережито. Если ребенок в результате того, что принес четверку вместо пятерки, чувствует вину, он при этом может остаться для себя хорошим мальчиком или хорошей девочкой. Он может думать: «Я вообще-то нормальный, просто сегодня не повезло» или «не выучил», «обидно, чувствую вину перед мамой, так хотел ее порадовать, она же все время расстраивается, когда я четверку приношу». А стыд — это когда возникает переживание: «Какой я вообще? Какая я дрянь последняя? Как я вообще посмела? Я тупая». Вот это уже про идентичность. Четверку вместо пятерки принесла — значит, тупая. Здесь очень интересно, как именно реагирует ребенок.
У меня с моим собственным ребенком был очень показательный случай. Он тогда ходил в садик, ему было лет пять, наверное. У него была любимая рубашка, которую с него содрать, чтобы постирать, было просто невозможно. И в какой-то момент я не выдержала, вечером сняла ее и бросила в корзину, думаю: утром наденем что-нибудь другое. Ни в какую. Все что угодно, только не это. Вплоть до полного отказа выходить из дома. А время идет, уже надо бежать, истерика, и все крутится вокруг того, где эта рубашка, он хочет только ее. Я достаю ее из корзины — понятно, в каком она виде. И говорю слова, которые, вообще-то, зарекалась никогда не говорить собственному ребенку. Но бывают ситуации, когда мать побеждает гештальтерапевта. Я протягиваю ему эту измятую рубашку, она была скорее мятая, чем грязная, и говорю: «На, одевай, пусть тебе будет стыдно». Такая классическая мама из времен нашего детства. И мой мальчик, глядя на меня, отвечает: «Нет, мама, мне не стыдно. Это тебе». И так быстро это отстрелил, при том что его никто особенно в эту зону не загонял. И я тогда очень ясно поняла, что такое проективный стыд. Мне правда было неловко, неудобно, мой ребенок уже неделю ходит в садик в одной и той же рубашке, и что добрые люди скажут? Что мать о ребенке не заботится, какая-то не такая, нехорошая. Это было мое переживание, и в тот момент я попыталась спроецировать его на ребенка. А он поймал и вернул.
Есть еще ретрофлексивный механизм переживания стыда. Например, если в детстве учили, что злиться нельзя. Приличные девочки не злятся. Мальчикам, может быть, еще что-то можно, но зато приличные мальчики не плачут. И тогда девочка, даже если очень сильно злится, так что у нее уже скулы от злости сводит, все равно будет улыбаться и выдавать пассивно-агрессивные тексты. Потому что прямое выражение чувства запрещено, и оно заворачивается внутрь, смешивается со стыдом.
Иногда полезно смотреть на ситуацию через призму реальности. Вот, например, человек приходит на лекцию в купальнике. Что получается? Непонятно: то ли он на лекцию идет, то ли купальником похвастаться, то ли просто решил перед лекцией искупаться, море ведь недалеко. Летом, допустим, это еще можно как-то представить. На пляже бывают разные ситуации: одежду украли, сумочку украли, ключей нет, мобильника нет. Теоретически может такое быть? Может. И что тогда делать? Остается только в купальнике идти куда-то за помощью. И в таком случае поступок вполне адекватный — прийти сюда, попросить денег, добраться до друзей, потому что ключи надо восстанавливать, нужна поддержка. Мне кажется, лучше, когда в этой сети будут живые люди, свои. Тогда вполне адекватный поступок — прийти куда-то, где тебя знают, хотя бы денег одолжить, к друзьям добраться. А если человек просто приходит в купальнике без всякого контекста, тогда это уже скорее отрицание реальности. А то, что отрицается, никогда не может поддержать, потому что оно отрицается. Реальность может быть поддерживающей, другой человек может быть поддерживающим только тогда, когда он признается. Даже если взгляды очень разные, но эта разность признается и не является убийственной, реальность вполне может поддерживать.
Чаще всего, когда какая-то реальность сложная для восприятия, когда происходит кризис, иногда очень трудно вообще воспринимать происходящее. Тогда что можно сделать? Можно, например, эту реальность расщепить на хорошую и плохую. Не потому, что человек какой-то расщепленный, а потому что сама реальность совсем дурацкая, ситуация травматичная. Поэтому расщепляешь ее на хорошую и плохую: с хорошей соглашаешься, плохую отрицаешь. Или проецируешь на кого-то другого: это не я такой, это люди такие. Не реальность такая, а еще что-то. Способов у людей вообще очень много, чтобы не чувствовать стыда, и расщепление — один из них. Расщепился внутри себя на хорошего и плохого, плохую часть за плечо отправил, чтобы на нее вообще не смотреть. Даже когда люди сообщают, что что-то не так, включается зонное отрицание. А ты в этот момент думаешь: какой ужас. И одновременно: это вы ничего не понимаете, что не ужас. И так тоже можно обходиться.
Только потом не стоит удивляться, что реальность не поддерживает и люди не поддерживают. Потому что нельзя опираться на то, что отрицаешь. Каким бы сложным для восприятия оно ни казалось, опираться можно только тогда, когда признаешь. А если человек совершил поступок, который никак не может встроить в свою жизнь, то дальше с этим очень трудно. У психотерапевтов этих механизмов, может быть, меньше, но сама проблема никуда не девается.
Бывают действительно такие поступки: человек кого-то убил, и не потому, что он преступник. Бывают убийства по неосторожности. Я вспоминаю случаи, когда человек толкнул другого, не хотел ничего плохого, а тот упал и ударился головой о бордюр — и все. И дальше выбор такой: вроде никто не видел, и что, дурак, в милицию пойдешь? Но бывали случаи, когда человек через несколько лет правда приходил в милицию и признавался, потому что жить с этим ощущением невыносимо. Нужно либо сделать так, чтобы этой реальности не было, либо, например, запиться, длительно спиваться, чтобы не чувствовать этот стыд.
Вообще алкоголь очень хорошо стыд снижает. Особенно длительное хроническое потребление. Там человек как будто примиряется со стыдом. Правда, появляются другие неприятные последствия — для организма и для социального контекста. В религии тоже много механизмов. Та же исповедь, например, обряды покаяния. Я человек не очень религиозный, могу чего-то не знать, но из того, что знаю и что рассказывали из практики, бывало так: человек, совершивший убийство, приходил к священнику, а священник говорил, что тебе, милый человек, надо бы пойти в милицию и получить наказание. И вот наказание за проступок каким-то образом снижает внутреннее напряжение.
Я не знаю, как быть в такой ситуации. Приходишь вроде как сам себя в тюрьму сдавать, а там мало приятного. Но из рассказов я слышала, что человек отсидел, допустим, после аварии, где кого-то сбил, не хотел, точно не было намерения, может быть, даже не заметил сразу, что произошло. Два-три года отсидел, выходит и говорит, что легче. Хотя, конечно, врагу не пожелаешь. Это если брать совсем крайние случаи.
А бывает просто поступок, который не соотносится. И тут важно понимать, мы говорим о поступках, не соотносящихся с моралью, то есть с нормами общества, или не соотносящихся с внутренней этикой. Потому что, допустим, общество никак особенно не нормирует сплетни. Ну не нормирует. Никто же прямо не говорит, что сплетничать плохо или хорошо. В каких-то местах это вообще принято и считается нормой. Три подруги собрались — чем заняться? Так это же прогнозы: про то и про это может быть.
Вина — это если в результате твоего действия или бездействия другому был нанесен вред, ущерб. Убил человека — это вина, да, и стыд тоже может быть. Вина — понятное дело, но может быть и стыд: какой я вообще, что я за человек после этого, как я могу жить после того, как такое совершил? Там же ключевое — «как я мог?». Это про стыд, а не про вину, потому что затрагивается идентичность, зона «я». Данный поступок несовместим с моим «я», и вот это «как я мог» — с этим жить очень сложно. А если вина, то это скорее: вот же блин, что я наделал, как оно вышло.
Можно ли это решить только придя с повинной, насмотревшись на себя, или это можно решить в процессе терапии? Я бы не говорила «или-или». Кто-то может решить это в процессе терапии. Кто-то — придя на исповедь. А кому-то поможет что-то еще. Это уже зависит от человека. Рецепта у меня точно нет. Не дай бог вообще в такую ситуацию попасть. Я не знаю даже за себя, как бы я себя вела в подобных обстоятельствах, а уж за другого — тем более.
Я думаю, что в ситуации с токсическим стыдом неправильно пытаться делать правильно. Вот как получается, так и получается. Если пытаться правильно работать с токсическим стыдом, то, мне кажется, в результате такой правильной работы через несколько сессий и клиент, и вместе с ним терапевт окажутся в ситуации токсического стыда. Лучше — как идет.
Допустим, в группе делаешь какое-то телесное упражнение на приближение, и всегда найдется один или два человека, которые не могут приближаться. По каким-то причинам им это стыдно. И этот стыд часто малопонятный. Страх более понятен: если, допустим, было какое-то насилие, тогда правда ясно, что приближение может вызывать страх. А вот со стыдом не всегда понятно. И если начать очень сильно расспрашивать, почему же ты этого не делаешь, что тебе мешает, вроде бы из желания разобраться, то парадоксальным образом можно заметить, что стыд усиливается.
То есть в ситуации токсического стыда, мне кажется, чем медленнее, чем меньше терапевт ломится в эту сложную зону, тем легче. Лучше просто оставаться заинтересованным. Даже не столько про стыд, сколько про то, что в жизни происходит. Немножечко пошевелились — уже хорошо. Не бывает так, что человек настолько токсически заблокирован стыдом, что он вообще никак не живет. Он как-то прожил эти годы, не умер, как-то работает, какие-то достижения в его жизни есть. И иногда их даже больше, чем у терапевта. Как правило, потому что токсический стыд часто свойственен нарциссической организации, а нарциссически ориентированные люди вполне заточены на достижения. Поэтому они могут быть намного более успешными, чем терапевт, к которому пришли.
И тут важно просто оставаться заинтересованным собеседником. Расспрашивать не столько про события — понятно, что человек и так будет о них рассказывать, — сколько про чувства: а что сейчас, как ты это переживаешь? Даже если говорить про события, то спрашивать: а что тревожит, а что печалит? А смысл специально работать со стыдом? С ним чем больше работаешь, тем он больше усиливается. В этом его защитная функция. Чем больше пытаешься ее пробить, тем сильнее она становится. Она же для чего-то нужна, она какую-то ценность сохраняет.
Этот блокиратор возбуждения существует не просто так. Либо человек не умеет контейнировать возбуждение, обходиться с ним — потому что это ранний опыт, и он его не поменяет мгновенно, это навык, на который нужно время. Либо аффект слишком сильный, и тогда блокировка нужна, потому что иначе, если я нахожусь в сильной тревоге, в панике, то без стыда можно начать бегать по залу, махать руками. Стыд помогает сохранить привычный вид. Поэтому специально с ним работать — не знаю. Мне кажется, само слово «правильно» и «неправильно» здесь уже опасно. «Я неправильно работаю с токсическим стыдом» или «я неправильно проживаю токсический стыд» — так можно еще на долгие годы дополнительно постыдиться.
Я думаю, что то, что человек сам для себя может делать, любой человек, не обязательно в терапии, — это просто думать о том, от чего, собственно, в этой ситуации меня так устыжает. Или терапевт может помогать клиенту это делать: перед кем стыдно, адресно; что именно стыдно; в связи с чем. Может быть, всплывут какие-то ситуации из предыдущего опыта, когда стыдили. Девочек, например, за то, что злятся, мальчиков — за то, что сражаются или плачут. «Как ты можешь плакать? Взрослый пацан, тебе уже девять лет, а ты ревешь как девочка». Прекрасный способ сделать так, чтобы мальчик уже в жизни больше ни слезинки не пролил, даже на похоронах близкого друга. А потом ходил несколько лет на терапию по поводу того, что у него в жизни как-то вкус и цвет потерялись. А потому что это депрессивная реакция.
Или бывает, что людей стыдят за какие-то инициативы, за несоответствие представлениям: например, я не мама двоих детей, не ведущий тренер, у меня еще чего-то нет. Тут, скорее всего, речь именно о несоответствии каким-то представлениям. Это тоже интроецированные образы значимых фигур, социальные стереотипы. Женщина в тридцать лет должна иметь раз, два, три, четыре, пять: троих детей, дом, собаку, машину. Мужчина в тридцать лет должен иметь раз, два, три, четыре, пять: должность, сколько-то денег на кармане и прочее. Это какие-то социальные стереотипные представления, которые мы иногда даже под сомнение не ставим. А полезно бывает задаться вопросом: кто сказал?
