Агрессия

Я хочу сегодня поговорить о таком переживании, о такой реакции, как агрессия. В предыдущих лекциях мы достаточно много говорили о чувствах, но агрессии касались лишь вскользь. А мне кажется, что это одно из основополагающих понятий в гештальт-терапии, в гештальт-подходе, поскольку взгляд на него немного отличается от обычного.

Сначала я обозначу ряд общих положений, а потом, если останется время, расскажу о том, как мы работаем с агрессией, о способах организации контакта. Этот разговор не для того, чтобы насильно раскручивать какие-то процессы: за время интенсива и так многое накопилось. Скорее, чтобы более чётко обозначить то, что уже присутствует в поле, в вашем контакте с терапевтами, клиентами, супервизорами, возможно, и в группах.

Наверное, вы уже встречались с тем, что понятие агрессии в нашем обществе очень сильно семантически нагружено. Если брать корневой перевод с латыни, агрессия переводится как нападение. В обыденном мировоззрении она часто ассоциируется со злостью, злобой, иногда даже с яростью. Это пугает; быть агрессивным или проявлять агрессию бывает социально неприлично.

Кроме того, у этого понятия есть гендерная нагруженность. Агрессивный мужчина — это более приемлемый социальный вариант: мачо, защитник, добытчик, достаточно желательный партнёр для многих женщин. Агрессивная женщина вызывает уже другие реакции: в лучшем случае это «солдат в юбке», «бой-баба», в худшем — истеричная особа. Поэтому в женском мире с агрессией зачастую сложнее, чем в мужском. В то же время в мужском мире может быть сложнее с другими переживаниями — например, с нежностью и чувствительностью.

Поскольку агрессия часто ассоциируется со злостью, важно помнить: злость и ярость — это эмоции, которые возникают в контакте, в момент дискомфорта, когда наша потребность не удовлетворена. Агрессия же в гештальт-подходе — это реакция, направленная на удовлетворение потребности и изменение ситуации. В чистом виде это организмическая энергия. А положительный или отрицательный окрас мы придаём ей в зависимости от отношения самого человека к этой энергии: от того, как его воспитывали и приучили относиться к ней в процессе социализации.

Казалось бы, всё просто: агрессия направлена на удовлетворение потребности. Но не всегда ясно, какая именно потребность в данный момент заряжена. Человек не всегда понимает, чего хочет, а порой даже не понимает, что чувствует. Поэтому мы так часто задаём клиентам вопрос: «Что ты чувствуешь?» С одной стороны, как говорил в предыдущей лекции Женя Огончарук, это может быть обмен переживаниями, момент встречи. Но это возможно, когда уже есть распознавание себя и другого в контакте. Если же человек ещё не очень ориентируется в своих переживаниях, этим вопросом мы приближаем его к самому себе, к собственной потребности, потому что чувства — основной маркер наших желаний.

Мы часто слышим: «Я злюсь на тебя», — и другой может ответить тем же: «Я на тебя злюсь». Формально обмен, возможно, даже состоится, и люди встретятся. Но чего каждый хотел от другого, когда говорил: «Я на тебя злюсь», — останется неизвестным. Поэтому важно заглянуть за эту реакцию, за переживание агрессии, и попробовать понять самому или помочь понять другому, в чём его нужда, боль, чего он хотел, когда злился.

Агрессия — достаточно энергичное переживание, и она может маскировать другие, менее заметные или менее интенсивные чувства, а также те переживания, которые человек хочет спрятать от себя или других, которых, возможно, стыдится. За агрессией, возбуждением могут скрываться боль, обида и многое другое. Поэтому, когда я говорю: «Я на тебя злюсь» или испытываю эту эмоцию, полезно замечать, на каком фоне возникает эта реакция, на каком фоне появляется переживание агрессии.

Не всегда, когда человек говорит: «Я злюсь», он испытывает именно злость. И не всегда, когда он так говорит, он действительно агрессивен. Например, боль вызывает сильный дискомфорт, и может появиться очень сильная ярость — просто для того, чтобы прекратить это переживание. Или это может быть обида. Принято говорить, что обида — смесь любви и злости: один и тот же объект вызывает амбивалентные чувства. Он нам нравится, но какое-то его поведение нас ранит. Нам хочется, чтобы с нами обращались по-другому, но прерывать контакт мы не хотим. Так возникает обида.

Обида может легко проскальзывать: взрослому человеку как будто неудобно быть обиженным. Тогда остаётся злость и возбуждение, а из контакта исчезает вторая часть — та, которая приближает. Агрессия, которая отдаляет, остаётся, а то, что могло бы приблизить, исчезает. Контакт получается неполным.

Ещё один способ говорить об агрессии: «Я очень сильно злюсь и не знаю, что с этим делать, хочу избавиться от этой злости». Если развернуть такую фразу, может оказаться, что человек не хочет менять ситуацию, не может или не знает как. Ведь агрессия направлена на изменение ситуации. Если я говорю, что хочу избавиться от агрессии, значит, в этой ситуации я не очень понимаю, как мне быть, или не хочу ничего менять. Напряжение присутствует, его сложно выдерживать, и хочется как-то слиться с ним или отреагировать.

Отреагирование и контейнирование — это два способа обходиться с переживаниями, не только с агрессией. И если у вас по ходу будут возникать вопросы или уточнения, задавайте их. Сейчас я достаточно агрессивно проявляюсь: я говорю, а вам нужно слушать. Так что можем восстанавливать баланс.

Ребёнок может откусывать крупные куски пищи, хотя ещё не умеет жевать. Это начальная стадия конструктивной агрессии: человек может что-то взять из мира, задать часто неудобный вопрос, сделать резкое замечание — метафорически говоря, укусить. Но переработать это он ещё не может. Если у ребёнка не прорезались моляры, коренные зубы, он не может пережёвывать те куски, которые откусил.

Так бывает и во взрослом поведении: человек «укусил», проявил агрессию, вызвал ответ, но дальше справиться с ситуацией трудно, потому что способа переработки ещё нет или его сложно задействовать по каким-то причинам. Полное, конструктивное обращение с агрессией предполагает развитие «моляров» — способности пережёвывать то, что было откушено. Взрослый человек может, проявив некоторую степень агрессии, продолжать взаимодействие и как-то обходиться с этим дальше, в контакте.

Агрессию условно делят на конструктивную и деструктивную. Деструктивная агрессия — это такая агрессия, при которой человеку по каким-то причинам важно разрушить объект, контакт или ситуацию: разрушить и прекратить взаимодействие. Никакого созидания здесь не предполагается.

Лет десять назад на Одесском интенсиве Данила Хломов привёл метафору, которую я до сих пор помню. Представьте совершенно обезумевшую от голода тигрицу, которая носится по пустыне, валит зебру или антилопу и бросает её. Голод остаётся, она бежит дальше, валит следующего зверя и тоже бросает. Так выглядит деструктивная агрессия. Эту метафору, наверное, можно переложить на ряд ситуаций в собственной жизни и жизни окружающих.

Голодная, но адекватная тигрица валит антилопу и останавливается, чтобы её съесть. В этом смысле она проявляет конструктивную агрессию. Хотя в конструктивной агрессии тоже есть деструктивная, или, как говорят в постмодернизме, деконструктивная часть: чтобы присвоить объект или взаимодействие, нам всё-таки нужно каким-то образом видоизменить, так или иначе разрушить часть ситуации.

Ещё один хорошо знакомый многим способ обращения с агрессией — аутоагрессия. Это ситуация, когда злость и агрессия есть, а разрешения на их использование нет. Тогда человек говорит: «Я злюсь на себя». Очень удобно, потому что на себя злиться можно: возможно, в какой-то момент жизни ему разрешили злиться на себя, а на других — нельзя. Так можно сохранять взаимодействие, испытывать злость, но не направлять её на другого участника коммуникации.

Тогда неудивительно, что эта агрессия в какой-то момент может перейти, например, в чувство вины, психосоматику или, в крайней степени выражения, в суицид. Если не брать клинические нарушения, которые относятся к области психиатрии, а говорить о нашей компетенции, то, когда клиент говорит: «Не хочу жить», когда появляются суицидальные мысли, хорошо бы в какой-то момент поинтересоваться: возможно, в его ситуации есть кто-то или что-то, к кому он испытывает невероятное количество злости? Тогда, возможно, удастся снизить степень аутоагрессии.

Также принято выделять активные и пассивные формы агрессии. Активная форма довольно проста: человек присваивает себе собственную агрессивность, ясно осознаёт свою потребность и может так или иначе её выразить. Например, обратиться с просьбой, настойчивым требованием, прямо отрегулировать ситуацию, сказать, что ему не подходит, попросить сделать по-другому.

Пассивная форма особенно интересна. Агрессия может осознаваться или не осознаваться, но к адресату человек обращается непрямо — «через огороды», через Personality, как говорят в гештальт-подходе, или через Супер-Эго, если использовать аналитическую терминологию. С Personality мы бываем в очень разных отношениях: у кого-то она достаточно лояльна, а у кого-то очень совестлива. Если интроицированный родительский опыт не переработан, в нём могут сохраняться запреты и стыд. Тогда человек обращается непрямым образом, чтобы с помощью сложных чувств — вины, стыда, неловкости — вызвать у адресата желаемое поведение.

Например, человек говорит: «Конечно, я знаю, что мне никто не в состоянии помочь». Люди вокруг могут испытать укол: как же так, они ведь хорошие люди, надо помогать другим. Но человек не обращается прямо: «Помоги мне, пожалуйста». Или он говорит: «Ох, как я устала, помочь мне некому». Вариаций здесь множество.

К непрямым пассивным формам относится и молчание — не то, когда человек погружён в себя и находится в контакте с собой, а напряжённое молчание, когда всем своим видом он демонстрирует, что ему нехорошо, дискомфортно и нужно что-то сделать, чтобы изменить ситуацию. Но что именно нужно сделать, непонятно, потому что он молчит. Сюда же относятся игнорирование, отказ говорить, отвечать на вопросы.

Интересная форма — завуалированные комплименты. Например: «У вас какие красивые зубы, от кого вам они достались? От мамы? Надо же так хорошо сохраниться». Или: «Тебе так идёт это зелёное платье, хорошо подчёркивает цвет твоего лица».

Есть пример из давней группы, который я с разрешения участников часто использую. Одна участница приехала в гости к матери. Они сидят на кухне, дочери уже около сорока лет. Мама произносит классическую фразу: «Форточка». Участница рассказывала: «Я срываюсь, хотя сижу в другом конце комнаты, а мать — возле форточки, бегу её закрывать. В последний момент, перед самым окном, понимаю, что делаю, останавливаюсь и возвращаюсь на своё место». Можно представить выражение лица мамы: всю жизнь при слове «форточка» в мире мгновенно всё менялось — а здесь нет.

Или известный пример: человек говорит «Хочу пить». Вроде бы потребность осознаётся, но чего именно он хочет — воды, сока, чая, алкоголя, — неизвестно. Неясно и хочет ли он, чтобы ему принесли напиток. Он ни к кому не обращается с просьбой, просто звучит детская фраза: «Хочу пить», — и обязательно найдётся кто-то, кто принесёт стакан воды или чего-то другого. При этом человек может ещё сказать: «Нет».

Я не говорю прямо, как мне хорошо на самом деле. Вроде бы я сохраняю свободу, но как будто немного не при делах, как будто не я отвечаю за наши взаимодействия, а кто-то другой, кому сообщили, что его в контакте недостаточно или слишком много.

Я предлагаю наряду с этим вариантом пробовать другой, более прямой. Если мне чего-то или кого-то в контакте слишком много, я могу сначала задаться вопросом: правда ли поведение человека для меня избыточно? Может быть, он слишком близко подошёл, говорит таким тоном, который для меня невыносим, или кричит на меня? Или мне невыносимы и слишком интенсивны мои собственные переживания, которые возникают в этом контакте?

Тогда я могу каким-то своим способом отрегулировать дистанцию. Если мне много — отодвинуться, отойти в сторону, уйти в себя, замолчать. Если мне мало — позвать к себе, обратиться с просьбой, написать, позвонить, как-то подойти ближе. Это более прямой, хотя, конечно, и более рискованный способ. В этот момент вас может оказаться слишком много, и придётся иметь дело с переживаниями, если вам страшно.

Есть несколько прикладных моментов, связанных с тем, как мы обращаемся или работаем с агрессией при разных способах организации контакта. Например, такой способ организации или прерывания контакта, как слияние, — когда нет границы между «я» и объектом или другим человеком, нет дифференциации собственных переживаний. Здесь мы можем и сами, и помогая другому человеку использовать агрессию для дифференциации собственных переживаний, чтобы понимать, что со мной происходит. А во-вторых — чтобы разрушить это «мы», в котором нет границы, нет «я» и «ты», отделиться от другого человека, выйти из слияния.

При интроекции мы можем с помощью агрессии конфронтировать с интроектом, то есть с непереработанным, застывшим представлением о себе, мире, других людях. Это нужно для того, чтобы превратить интроект в собственный, ассимилированный опыт. Например: девушка должна быть красивой, послушной, женственной, нежной; всем всегда что-то должна. Или мужчина должен быть сильным, мужественным, женщина — хорошей хозяйкой. Прекрасные представления, только не всем и не всегда подходящие.

С помощью простых вопросов, которые облегчают конфронтацию с интроектом, можно с ним столкнуть человека: «А кто сказал, что так должно быть?», «Откуда ты узнал, что мужчина должен быть именно таким?», «Кто тебе рассказал, что женщина должна вести себя именно так?» Мы можем задействовать собственную агрессию человека, чтобы интроект был расщеплён и переработан, превратился в его собственный опыт.

Роль агрессии в формировании личности крайне важна, потому что идентичность — женская, мужская, профессиональная, любая — как раз состоит из интроектов. Это устойчивое представление о себе, устойчивый набор признаков. Если они переработаны и присвоены, мы имеем дело с ясной, достаточно определённой идентичностью. А она может быть и фрагментарной, состоящей из разных интроектов, разных долженствований, — и тогда без агрессии здесь опять же никак.

В проекции мы можем помогать человеку присваивать то, что он отщепляет. Например, женщина говорит: «Такая сука, такая сука», — и понятно, какая-то часть её собственной сущности может отщепляться и приписываться другим женщинам. Можно помочь человеку признать, что это в нём тоже есть. Или человек говорит: «Злые такие люди в этой группе собрались, один я здесь белый и ни при делах». Можно спросить: «Можешь ли ты себе позволить быть позлее?» Или: «Как ты обращаешься с собственной агрессией?»

При ретрофлексии мы помогаем человеку разворачивать агрессию, то есть выражать её тем или иным способом — вербально или действием. Если человек злится на себя, можно попросить его посмотреть по сторонам, припомнить ситуации из недавнего опыта: может быть, есть ещё кто-то, на кого всё-таки можно злиться, кроме себя? Или заметить, насколько напряжённо человек сдержан, и помочь продолжить его жест: если бы этот жест можно было превратить в движение, каким бы оно было?

Есть ещё такой способ организации контакта, как эготизм. Это когда потребность в близости крайне велика, но ранний опыт близких отношений был достаточно токсичным. Человек одновременно переживает две противоположные тенденции: стремится к близости и избегает её. Он держит крайнюю дистанцию в контакте, поскольку приближение всегда связано для него с непростыми переживаниями.

Работа с агрессией здесь может сильно отличаться от работы с агрессией при ретрофлексии. Если при ретрофлексии мы помогаем агрессию разворачивать, иногда сами можем быть более агрессивны, то в случае эготически организованной личности важно понимать: крайняя степень агрессии для неё — это максимальное отдаление, сворачивание в ракушку, изоляция из контакта. Наша агрессия может оказаться для такого человека избыточной и токсичной.

Важно выдержать, остаться рядом, сначала обеспечить какое-то привыкание к вам и доверие. Потом можно очень аккуратно исследовать чувства, от которых человек так прячется, и это не обязательно будет агрессия. За агрессией могут скрываться, например, стыд или страх. Если мы слишком интенсивно приближаемся, можно столкнуться с тем, что называют эготическим аффектом: человек неожиданно даже для самого себя очень интенсивно взрывается, реагирует. Потом это может вызвать крайне сильное переживание стыда, от которого он будет изолироваться ещё больше.

Есть и такой вполне экологичный, многими любимый способ агрессивного взаимодействия, как дефлексия: сарказм, анекдоты, агрессивный юмор, шуточки. Или небольшое уменьшение степени напряжения, когда мы говорим: «Я так, немножечко злюсь». Вот я сейчас в предыдущей своей реплике была достаточно дефлексивна. Это в общем-то хороший способ контактирования.