Какие-то основные мысли я, кажется, уже вам высказала. Думаю, сейчас есть место вашим вопросам. И последнее, что я хочу сказать, — про эту сетку, про такую систему координат, про вертикали и горизонтали. Хорошо бы держать ее в уме как ориентир. Может быть, не сразу это начнет получаться, но в какой-то момент, если захотите этим пользоваться, оно начнет приходить. Это полезная штука не только в терапии, но и, например, в супервизии. Потому что, конечно, задача супервизии — поддержать терапевта, понять, где проходит линия контакта, в какую границу этот контакт пришел. Но в супервизии есть еще очень важный момент: достроить клиентскую картинку, ту картинку, которую принес клиент. Она частично уже появилась в терапии, но клиентская картина всегда неизбежно ограничена. И если держаться только за принцип «не трогай, клиент сам скажет, как оно есть», то получится: пошли говорить про маму — значит, только так и надо. А возможно, если в супервизии немного дополнить, настроить другой ракурс, например ракурс горизонтальных отношений, то это часто оказывается полезно не только для терапевта, но и для клиента.
Вот, например, Юля у меня в супервизии задавала вопрос про это псевдо-место, когда мы все равно становимся на место псевдо-родителя, особенно если есть позитивный перенос. Хотя и негативный тоже. И вопрос тогда такой: как потом вернуть это в родное место? Как вернуть человека к его реальности? Знаете, кто проходил специализацию по детско-родительской психотерапии, там было много хорошего, но я помню одну фразу, которая в тот момент у меня вызывала сопротивление: каким бы ни был терапевт, он никогда не будет лучше мамы. И во взрослом варианте, по сути, то же самое.
С одной стороны, есть такой вариант работы — работа из переноса. Я сейчас, может быть, не очень точно формулирую, но смысл в том, что клиент приходит всегда в более шатком состоянии, чем терапевт. Или, по крайней мере, предполагается, что терапевт устойчивее. Надеюсь, что так. Более опытный, более выдерживающий. В общем, клиент приходит нуждающимся. Потому что мало кто начинает терапию от избытка счастья. Выпить от счастья можно, но чтобы прийти в терапию именно из этого прекрасного состояния — вряд ли. И вот в этой ситуации мы как будто действительно взращиваем клиентского подростка, находясь в таком родительском переносе.
Помните тему про терапевтические отношения, перенос и все, что с этим связано? Там ведь есть важный момент: в начале чаще всего мы сталкиваемся с положительным переносом. Это когда терапевт — хорошая женщина, она понимает, она принимает, и все такое прочее. А потом, если клиенту удается дойти до негативного переноса, наступает следующий этап: «ты тоже плохая». И это ведь прямая параллель сепарационного процесса. То есть мы как будто дошли до того самого момента, когда мама уже не святая. Но и это еще не главное. Главное — пережить негативный перенос, остаться после этого в отношениях, а потом завершить терапию уже с реальными, почти горизонтальными отношениями. Мне кажется, именно там находится основная задача.
Если говорить о том, что ко мне приходит клиентка, и я понимаю, что нахожусь для нее в материнском переносе, то тут очень скользкая штука. Есть большой соблазн, особенно в начале карьеры, когда хочется, чтобы твою фамилию передавали из рук в руки и рекомендовали другим, занять это вакантное место. Войти туда, где у человека вакуум. И вот здесь есть очень характерная тенденция начинающих терапевтов — верить клиентам буквально. Это меня всегда удивляет. Не в том смысле, что не надо принимать всерьез то, что клиент говорит. Нет, он совершенно искренне рассказывает картину восприятия, в которой живет. Но если он говорит: папа контролирующий, мама такая-сякая, меня все время подавляли, кормили гречневой кашей и вообще все было ужасно, — и терапевт сразу отвечает: «Да, я вижу, сколько у тебя злости на маму», — то, конечно, это может быть искренне, но это прямое вписывание в клиентскую картинку. Это подтверждение его текущего способа видеть мир. А ведь это только его представление на данный момент, его точка жизни, а не вся реальность целиком.
И вот здесь как раз и возникает соблазн занять место хорошего, понимающего, правильного родителя. Вписаться в вакуум. Но это опасная штука. Потому что тогда мы не помогаем человеку восстановить его собственную вертикаль, а сами становимся в нее. А потом из этого места очень трудно выйти. Поэтому для меня та фраза про то, что терапевт никогда не будет лучше мамы, со временем стала важной. Из этого, конечно, можно сделать драму и получить травму на всю жизнь, но можно и иначе посмотреть. Обстоятельства в жизни любого человека и любой семьи бывают разные. И иллюзия, что можно вырастить детей совсем без травм, ведет только к приумножению пограничных людей в обществе. Без травм не бывает, потому что любое ограничение — это травма. Почему мне в девять надо идти спать? Я не поняла. Травма? Травма. Но это и есть культурация, это и есть вхождение в реальность. Это не всегда приятно и не всегда прикольно. Иногда даже мужской выбор ребенком воспринимается как агрессия в его сторону: как это так, он решил, что будет вот так? Конечно, дети в этом смысле странные. Но так устроено.
И вот если говорить о сепарации, то сепарироваться можно только от родного. Если эту нишу занял не родной, значит, сначала нужно развести, освободить места. Он мог занять это место психологически, но фактически все равно остается другим человеком. И здесь важны спокойные попытки вернуть клиента к реальности. А реальность такая, что, например, родной отец — это Коля, а не тот, кто его заменил. Я помню клиентку, которая своего отца вообще никак не воспринимала. Обычная старая история: он исчез, когда она была маленькая. А вот отчим был очень хороший, и она называла его папой. И она говорила: «Папа то, папа это», а я ее спокойно поправляла: «Ты имеешь в виду отчима?» Она отвечала: «Да, отчим, но он мой папа». Я говорила: «Хорошо». Потом она опять говорила о папе, и я снова уточняла: «В смысле отчим?» — «Ну да, отчим». — «А тот?» — «Ну, это мой биологический отец». Такие вещи делаются по чуть-чуть, очень спокойно. И это ведь не вранье. Я не говорю, что отчим плохой, а родной отец хороший. Дело не в их качествах. Дело в том, что это факт, это реальность.
Поэтому, если правильно понимать, для того чтобы человек потом мог лучше выстраивать вертикальные отношения, ему необходимо признать: да, есть отчим, а есть родной отец. И у родного отца была своя жизнь. И когда он, например, ушел из семьи, это было, с одной стороны, отвержением, и это ранило. А с другой стороны, это был его выбор. И этот выбор мог вытекать не только из его коварства и подлости. Там могли быть какие-то отношения, какой-то разлад, какие-то обстоятельства. Но задача сепарироваться от такого родного отца сразу не стоит. Для начала его вообще нужно признать.
Если, например, не мама воспитывала, а тетя, и ребенок называет тетю мамой, то от тети сепарироваться, по большому счету, бесполезно. Главная работа здесь — в восстановлении правды, исторической правды, и в прояснении того, какой была мама. Уехала, бросила, умерла — неважно. Какая она была? Какие были обстоятельства? И тут не надо думать, что задача терапии — выдавить из человека теплые чувства к маме. Нет. Эти чувства, если им суждено появиться, появятся сами, как только мама приобретет хоть какие-то очертания.
Смотрите, у нас ведь есть куча родственников. Есть мама, мамина сестра, бабушка, папина сестра, дедушки, бабушки — все это есть. И если моя прямая кровная вертикаль стоит на месте, если я присваиваю себе главное, то тогда у меня открывается миллион возможностей. Я могу от этой тети взять то, что мне нужно, а что-то отфильтровать. И это уже даже не сепарационный процесс, а некоторое обогащение своими персонажами, своей генограммой, если хотите. И бабушка отсюда, и тетя оттуда, и еще кто-то. Тогда появляется возможность забрать разные сундучки, разные наследства из разных точек. Но первоначально важно именно это кровное место.
И здесь я хочу сказать: это очень простые разговоры. Например: расскажи о своей маме. И человек отвечает: она контролирующая, доминирующая. А я говорю: секундочку, это все понятно. Сколько маме лет? Какого она роста? Она носит юбки или брюки? Платочек или беретик? Очки? Какого цвета у нее глаза? Какая у нее была девичья фамилия? Сколько ей было лет, когда произошло то или это? Именно фактаж позволяет проникнуть сквозь эту паутинку, сквозь ту капсулу, о которой я говорила вначале, к каким-то простым, но опорным моментам. На первый взгляд это даже примитивные вещи. Но если вы помните принцип холизма, то как только начинает проясняться хотя бы фактический образ, начинают отпадать лишние наслоения.
Хотя, конечно, тети бывают разные — и мамины, и папины. И вообще женские отношения иногда бывают очень кружевные. Недаром есть эта горькая шутка про мужскую и женскую конкуренцию: мужская конкуренция убивает мужчин, а женская — и мужчин, и женщин. Поэтому там тоже все не так просто.
Если спрашивать о возможных путях сепарации в ситуации, когда какая-то линия оборвана совсем и узнать ничего нельзя, то это уже сложнее. Например, про отца ничего не известно. Или бабушка, которая могла бы рассказать, умерла, и все. Какие тогда возможны этапы? Если брать пример, когда про отца ничего не известно, кроме какой-нибудь семейной легенды вроде того, что он был космонавтом и погиб во время испытаний, то я все-таки ближе к реальности. В моей практике чаще бывало так: если человеку действительно хочется узнать, то обычно что-то узнать можно. Потому что если про папу ничего не известно, а мама есть, то в какую сторону надо расспрашивать, понятно. А дальше уже дело техники: шантаж, подкуп, уговаривание, что угодно. Но по факту есть женщина, которая где-то с ним познакомилась, как-то его звали, что-то о нем знает.
И не обязательно восстанавливать всю его феноменологию. Иногда достаточно одного визуального образа, одного воспоминания. Например: единственное, что я помню про отца, — это как он стоит в дверях и как-то на меня смотрит. Или есть одна фотография. И это уже очень много. Потому что по этой фотографии, по этому образу можно понять, во что он был одет, какого он был примерно роста, как он смотрел. Иногда этого уже достаточно, чтобы фигура начала хоть как-то собираться.
И вот здесь я бы прояснила тот момент, на котором сама спотыкалась, — как это правильно назвать. Мне кажется, если мы берем динамику, то есть вот это место родительской фигуры, родной мамы, которая сначала прекрасная, потом начинается ее обесценивание, а потом она как-то восстанавливается в реальность. И если этот процесс с родной, кровной родительской фигурой на каком-то месте притормаживается, то это можно назвать недосформированной идентичностью. Это не зависит от возраста. Есть идентифицирующееся Я, и вот этот процесс не дошел до конца. Например, есть мама вся распрекрасная, и еще даже не началось ее обесценивание. Или, наоборот, обесценивание произошло обвально, что чаще бывает, а реальный образ так и не восстановился. То есть процесс шел правильным путем, но не дошел, затормозился.
А псевдоидентичность — это когда на месте мамы или папы стоит уже не родная фигура, а кто-то другой. Просто фигура. И это, кстати, очень хорошо видно не только в терапии. Не так давно была предвыборная кампания, и иногда смотришь на рекламу и думаешь: боже мой, на кого это рассчитано? Вроде бы совершенно примитивно, совершенно в лоб. А по факту — на кого? На того, у кого здесь дырка. У кого здесь вакуум. Кто ищет фигуру, которая скажет: «Я хороший мужчина, я сделаю так, что всем будет хорошо». И ведь это работает именно там, где есть эта пустота.
Я думаю, что многие активно участвуют в военных, политических и прочих подобных действиях именно в поиске. Кто-то пошел на войну Родину защищать, любую Родину, а кто-то пошел на войну отца искать, а кто-то — от матери сленять. Это не то, что у человека в голове в виде ясной мысли, это то, что им движет. А кто-то пошел доказывать, что он хочет брата. Поэтому я и говорю, что это алая и белая роза, и не надо тут слишком упрощать. Расклады бывают очень интересные.
Как понять, что сепарация завершена? Вопрос, конечно, с подвохом. Я думаю, что чем больше правды, тем проще это узнается. Это какая-то правда про умение человека опираться на себя, про его независимость. И это, скорее, такие наблюдения, декоративные, чем результаты строгого текста, но все же. Например, такие люди очень просто относятся к своим ошибкам. А это правда важный показатель, потому что как мы обычно относимся к своим ошибкам? Вот я собралась прочитать блистательную лекцию, а вышла полублистательная. И что я делаю? Накрываюсь трагедией: боже, преступление. Потом еще думаю об этом, пережевываю, разыгрываю внутреннюю сцену, где уже и мамка в красном платье, и все понятно. А люди, у которых уже есть опора на себя, если мы подразумеваем, что сепарационные процессы у них в основном состоялись, относятся к этому иначе.
Если я смогла увидеть свою маму как реальную женщину, то и к ее ошибкам я отношусь уже не как к детским травмам, не как к вечному шраму, а как к некоторой части жизни. И тогда мои собственные ошибки для меня тоже становятся не катастрофой, а чем-то вроде: ну да, в этой ситуации вот так вышло. Мне кажется, это один из показателей. И еще это правда независимость от мнения. Такие люди могут и соглашаться, и не соглашаться. Вот, например, было много разговоров, когда заваривалась наша политическая каша, о том, есть ли у терапевта своя политическая позиция, а если есть, то что с ней делать, куда ее девать, или, может быть, ее вообще не должно быть. Но это опять та же самая штука. Если я внутри знаю, что в происходящем для меня ценно, если очень упростить — где я, где мои в этой всей каше, — то меня не бесит, что клиент говорит что-то совсем другое. Ну ради бога. Это как фамилии: я Иванова, а он Петров. И что? Иванова лучше, чем Петров? Если я про себя это понимаю четко, мне не надо это доказывать. Мне не надо от него отбиваться, как от политического оппонента. Мне тогда проще посмотреть и послушать, что он говорит.
Вообще, кстати, если слушать, что говорят клиенты, особенно сейчас, когда в речи много военной тематики и соответствующей терминологии, иногда эти фразы просто кружевные. Прямо в самих фразах бывают встроены диагностические штуки, которые очень четко указывают на ту зону отношений, откуда ноги растут. Сейчас не могу вспомнить точные примеры, но тексты иной раз просто очаровательные. Например, человек говорит что-то вроде: тра-та-та, как мой папа говорил, ла-ла-ла, или: я считаю вот так-то, и дальше какая-то маленькая, спутанная бусинка в ниточке речи, которая ярче, чем все остальное. Такие вещи иногда слышатся буквально краем уха, но в них очень много материала.
Можно сказать, что сепарированный человек несет ответственность за свою жизнь. Хотя тут тоже не надо делать из этого идеал. Если надо, я, например, не согласна быть сепарированной круглосуточно, потому что иной раз очень хочется на секундочку передать все кому-то другому. Но в основном, конечно, такой человек берет на себя ответственность, а если он временно ее кому-то отдает, то от этого не перестает быть собой. Это не про жесткость, а про гибкость. Вот, например, если муж болеет, а жена сделала ему чай, принесла мед, еще что-то, то это не значит автоматически, что она заняла материнскую позицию и что в семье уже перекос структуры. Не надо сразу говорить: секундочку, что это ты мне маму делаешь? Есть простые поддерживающие вещи, и это нормально. Это как раз про гибкое обращение с ситуацией. Норма — это вообще уникальное сочетание наших ненормальностей.
И еще что важно во всех этих политических раскладах. Там ведь правда очень много тревоги, очень много ужаса — пережитого и недопережитого, очень много увиденных картинок. И хорошо бы иногда делать вот что. Например, была у меня такая ситуация в практике на группе, еще во времена Майдана, когда он не рванул окончательно, но уже были первые драки. Там действительно было много ужаса, но по факту это было не столько про выбор, сколько про нашу ментальную безопасность, про потребность в безопасности. И вот что может помогать: есть картинка — тогда это был Майдан, сейчас это может быть Донецк, неважно, — и человеку предлагается посмотреть: а кто ты в этой картинке?
Это очень интересно, потому что кто-то говорит: я стою в «Беркуте», смотрю на людей и не знаю, что мне делать, мне там как-то так. Кто-то говорит: а я смотрю из окна на все это, и мне очень все равно, но меня злит, что это происходит. А кто-то говорит: а я, например, коктейли Молотова готовлю. Когда человеку удается уловить какую-то свою интенцию в этой картинке, это очень сильно снижает уровень переживания. Потому что ужас от общей групповой фотографии, от этой массы, он в разы больше, чем выход на какую-то простую, но очень важную проективную фигуру. А там обязательно есть что-то, что касается не только политики как таковой, а чего-то гораздо более личного.
