О желаниях и персонелити-ситуации

Сегодня третий день интенсива, и лекция будет посвящена тому, что нас тревожит, мучает, беспокоит, — и одновременно тому, что вдохновляет, за счет чего мы переживаем себя живущими. Лекция будет посвящена желаниям.

Когда кто-то чего-то хочет, это вызывает у окружающих разные реакции — в зависимости от контекста. Вспомним ребенка: когда он начинает чего-то хотеть, родителей это обычно радует. Сначала он кричит, просит есть, потом протягивает руку, говорит важное слово: «дай». Взрослые обычно улыбаются, потому что для них это означает, что с ребенком все в порядке. А если ребенок заболел, сильно устал или истощен и его желающая активность пропадает, взрослые начинают тревожиться: возможно, температура, отказывается от еды, капризничает. Хотя каприз — это тоже форма проявления желания.

Желание можно представить как колышек, расположенный где-то в будущем, впереди и на некотором расстоянии от нас. Будто к нему привязана веревка, и мы, как лебедкой, подтягиваем себя вперед. Если понаблюдать за постоянной мыслительной активностью, станет заметно, что жизнь пронизана маленькими и большими желаниями.

Мне вспоминается образ из «Сталкера» Тарковского: сталкер привязывал к гайкам бинтики и бросал их вперед, прислушиваясь к эху, к отклику. Желание похоже на такой жест: мы бросаем что-то вперед, возникает фантазия, мы можем сообщить о ней кому-то — и затем слушаем, как откликается среда. Когда ребенок проявляет себя как желающий, хотящий, а рядом с ним есть важные для него, любящие люди, они стараются понять, чего он хочет, что с ним происходит, и помочь ему удовлетворить это желание.

Когда в психологической лекции появляется образ ребенка, рядом часто возникает мысль: ребенок — это ребенок, а мы взрослые, мы не такие. Будто взросление состоит в том, чтобы немедленно избавиться от всего детского. Но формы поведения, реагирования и чувства, которые есть у детей, никуда не исчезают: поверх них просто надстраиваются другие формы. И это не плохо, так устроено.

Если в какой-то ситуации мы обнаруживаем себя в детском состоянии, если кто-то говорит нам: «Ты ведешь себя как ребенок», — вопрос не в том, что это ужасно или постыдно. Ребенку обычно хорошо, если ему повезло со взрослыми, которые пытаются угадать его желание, помогают ему и удовлетворяют его потребности. Со взрослым человеком так происходит не всегда. Если он не сумел устроить свою жизнь так, чтобы рядом были такие взрослые, ему сложнее. Поэтому быть в детском состоянии не плохо и не стыдно, просто это не всегда удобно.

В терапии, встречаясь с образами ребенка, инфантильности и так далее, хорошо бы отказаться от противопоставления, где одно считается плохим, а другое прекрасным. Скорее стоит смотреть на это с точки зрения регуляции и связи со средой: что-то удобно, что-то неудобно. У ребенка ситуация проще: набор его состояний и возникающих желаний меньше и понятнее, поэтому взрослым легче с ним сонастроиться и угадать, что ему нужно.

Когда ребенку плохо, он еще не способен назвать свое состояние словами. Оно выглядит как тотальное, диффузное «плохо»: если он чего-то лишен, ему становится плохо целиком. Это важная идея для психотерапии. Когда мама берет плачущего ребенка на руки, его живот, например, может продолжать болеть, голод никуда не девается, но одновременно с ним уже происходит что-то теплое и хорошее. Получается: плохо, но уже не целиком.

В психотерапевтической работе мы часто стремимся именно к этому: чтобы человек, испытывая страдание, переживал его не как нечто захватывающее целиком. Чтобы оставались островки, зоны, на которые можно опереться. Раньше такой опорой была мама; позже ею могут быть люди рядом, пространство или внутренние идеи, которые поддерживают нас в тяжелом состоянии. Это важный момент, к которому я еще постараюсь подойти.

Если совсем попытаться себя упразднить и сказать, что все желания — лишь навязанные социальные конструкции и ничего этого нам не нужно, возникает вопрос: остаемся ли мы тогда людьми? Тогда приходится спрашивать, что вообще такое человеческая личность.

Вернемся к желаниям и связанным с ними страданиям. Когда мы чего-то хотим, но не получаем, мы испытываем напряжение, фрустрацию. Не иметь чего-то может переживаться очень по-разному. Если клиент говорит: «У меня нет отношений», «У меня нет хорошей работы» или «У меня нет свободного времени», важно спросить: «Что это для тебя означает? Что ты в связи с этим чувствуешь?»

Для одного человека отсутствие отношений будет означать одиночество и грусть. Другой скажет: «У всех нормальных людей есть отношения, а у меня нет. Это унизительно и стыдно. Я не знаю, зачем они нужны, но у всех крутых есть, а у меня нет». Само переживание нехватки всегда нужно уточнять: как именно оно устроено у этого человека.

Напряжение от неудовлетворенного желания, с одной стороны, пробрасывает нас вперед во времени. Мы думаем: хорошо бы, чтобы воду дали в заказе; хорошо бы сегодня съесть что-нибудь вкусное; хорошо бы что-то сделать на группе. Мы одновременно находимся здесь и немного впереди, фантазируем, надеемся. У Маргариты Испаниелу есть книжка Now for Next: «сейчас для следующего». Эта протяженность, напряженность, когда чего-то пока нет, но мы уже думаем о нем, — важное и хорошее состояние.

При депрессии, при отсутствии желаний это состояние теряется: будто исчезает будущее, в котором может быть что-то хорошее. Но если нужного нет слишком долго, если мы теряем надежду, что оно вообще может появиться, если кажется, что у всех это есть, а только у меня одного нет, — становится больно. Вместо предвкушения и надежды возникает душевное страдание.

Иногда оно настолько сильное, что мы оказываемся в состоянии ребенка, у которого нет способов себя обнадежить. Ребенок голоден, но у него нет мыслей вроде: «Ничего, мама хорошая, она уже пошла за едой». Иногда и взрослому становится настолько мучительно, больно и безнадежно, что он переживает себя именно так. Тогда мы имеем дело с сильной болью.

Второе важное слово здесь — ярость. Ярость — это состояние, в котором есть очень сильная энергия, потому что нам чего-то очень нужно, но эта энергия остается несфокусированной. В гештальт-подходе есть понятие анигиляционной агрессии: у человека нет конструкций, идей, способов или ресурсов, чтобы направить свою энергию. То, что энергия есть, само по себе хорошо: мы радуемся желающему ребенку и так же можем радоваться взрослому, который чего-то хочет, живет, к чему-то стремится. Но иногда это устремление не удается направить.

Тогда ярость не переводится в режим агрессии в гештальтистском понимании. Чтобы что-то получить, нужно произвести изменения, что-то сделать. Иногда кажется, что в гештальт-подходе все обязательно нужно делать самому, и это отталкивает. Но сказать — это тоже сделать. Когда мы что-то говорим, мы хотя бы пытаемся произвести изменение в среде.

Иногда у нас нет сил говорить, нет возможности говорить понятно или ясно. Тогда мы издаем просто какие-то звуки, говорим не прямо о своем актуальном желании, но все же пытаемся повлиять на других. Например, я могу чувствовать одиночество, нехватку людей рядом, но по каким-то причинам не могу сказать об этом прямо. И тогда я говорю: «Вообще мне люди не нужны. У меня есть компьютер, мне его достаточно. Люди-то мне и не нужны». Так я пытаюсь выразить свое состояние, подать о нем сигнал.

Почему это может происходить? Возможно, в моей жизни был или есть человек, который в ответ на такое высказывание подходит и говорит: «Я вижу, ты как-то расстроен, встревожен». И тогда желание, о котором я ничего прямо не сказал, — желание близости, потребность в другом человеке — каким-то образом удовлетворяется. Это работает как случайное подкрепление: я делаю так, и в ответ происходит нечто нужное.

Проблема возникает, когда затем мы приходим в другое место, действуем так же, а наше желание никто не угадывает и не удовлетворяет. И дело не обязательно в том, что люди плохие, хотя в этот момент именно так может казаться.

Среда воздействует на нас как текст, как книга: она не обязательно написана словами, но все равно на нас влияет. Самые простые примеры вы, вероятно, знаете: заходишь в какое-то помещение и переживаешь себя определенным образом. Можно войти в церковь, в готический собор, и как-то особенно себя переживать. Экскурсоводы часто рассказывают, как устроена готическая церковь и почему она производит такое впечатление. Среда дает нам определенные послания.

Интересно, что текст помещения меняется со временем. Если представить, что это помещение — книга, брошюра или текст, то в момент создания, например в семидесятые годы, он звучал одним образом. А через пятьдесят лет мы заходим в него и прочитываем совсем иначе. Как с книгой, написанной сто лет назад, или газетой столетней давности: мы читаем ее, и что-то нас удивляет или смешит. Значение текста меняется со временем.

Почему я перешел от желаний к помещениям и текстам? Потому что помещения, здания, город, страна, семья, конкретная группа — все это можно поставить в один ряд. Мы приходим сюда из какой-то среды, из семьи. А семья — очень важная внутренняя группа, часть нашей идентичности: мы принадлежим какой-то семье.

Когда мы долго живем в семье, мы все время прочитываем какой-то текст. На стенах висят или не висят картины, люди что-то говорят или не говорят о чем-то. Мы пропитываемся этими сообщениями, этими посланиями.

Например, можно вспомнить, был ли у вас среди близких родственников военный, представитель художественной профессии, предприниматель или человек из научной, академической среды. Пространство, в котором вы жили, было определенным образом обустроено. Конечно, здесь легко все чрезмерно упростить, потому что мы не знаем индивидуальных историй. Но если человек приходит домой из военной среды, он в какой-то степени переключается, а в какой-то — не может переключиться до конца. Он приходит из среды дисциплины, где одни качества особенно важны и поддержаны, а другие — не очень. И это нормально: люди там этим занимаются и для этого собрались.

Если человек каждый вечер приходит домой из научного института, он приносит с собой другой уклад, другую атмосферу, особенно если увлечен своим делом. Художник тоже может вести себя определенным образом. Дальше вы можете сами представить и пофантазировать.

Мы всем этим пропитываемся. Поэтому какие-то наши проявления, состояния и желания оказываются в большей степени поддержаны, а какие-то — нет. И тут важно, что неподдержанность бывает разной.

Первый вариант: что-то названо, но запрещено. Например, в условно академической среде слово «глупость» может звучать как запрет: «Вот это глупость. Не знать, что сказал Хайдеггер в таком-то году, в восьмом классе, — это глупость. Иди читай его, выучи наизусть и повтори». То есть это названо, но запрещено.

Другой вариант сложнее: нечто вообще не называется, потому что тоже запрещено, но не обозначается. Как будто для чего-то нет слов и нет доступа. Например, ребенок слабый, уязвимый, плачет, капризничает. Можно сказать: «Ты капризничаешь, прекрати». А можно просто пройти мимо. Его состояние — например, переживание унижения — можно вообще никак не назвать и не обозначить.

Тогда это не названо, не поддержано, и во внутреннем словаре человека, в его внутреннем мире, этого как будто нет. Он пропитался такой средой, живет с этим дальше, но не может представить свое переживание словами. В психотерапевтическом пространстве есть две большие проблемы. Одна — когда что-то сильно табуировано: человек чего-то хочет, что-то испытывает, но очень боится, что его в этом не поддержат. Другая — когда слов просто нет. Унижение есть, страх есть, нуждаемость есть, а слов, чтобы сказать об этом другому, не находится.

С желаниями вообще сложная история. Я могу что-то испытывать, переживать, не иметь для этого слов, но мне при этом плохо. Я прихожу в группу или на терапию, приношу это состояние, а выразить свое желание не могу.

В гештальт-подходе есть уже почти мемный вопрос: «Чего ты от меня хочешь?» — или: «Какой твой запрос?» Иногда этот ход ругают, но сам по себе он неплохой. Он призывает человека как-то себя обнаружить, субъективироваться, обнаружить свое желание, взять за него ответственность и сказать о нем. Если с этого места можно начать — это здорово.

Проблема в том, что часто до этого момента нужно проделать огромную работу. Человек может справляться со своим желанием по-разному. Он может начать его уничтожать, подавлять, избивать себя, блокировать. Может пытаться уничтожить саму возможность удовлетворения: говорить, что все неправда, что все врут, что еда отравлена, — и таким образом бороться с этой напряженной струной.

Есть и другой вариант борьбы. Я приводил более яростные, страстные варианты — нападение на себя или на других. Но иногда человек впадает в анабиоз, словно в спячку, чтобы тоже избавиться от желания. Желание прекрасно, но оно же тревожит и беспокоит. И иногда человек выбирает как будто обойтись без желания, ограничиться физиологическим существованием: все то симпатичное, что делают другие, ему вроде бы и не нужно.

На вопрос, как попросить то, чего сам не знаешь, мне кажется важным следующее. Если чувствуешь, что тебе нехорошо, мучительно, но не понимаешь почему, — как-то об этом сигнализируй. Не так, чтобы сразу все уничтожить и съесть, а хотя бы помаши рукой. Можно искать так: «Что-то со мной происходит, но я не пойму что». На самом деле это очень важный сигнал.

А другим людям, например терапевту, важно пытаться это понять. Не слишком быстро предлагать готовое объяснение: «А, такое уже было, мы это видели, надо срочно применить вот это». Скорее стоит попробовать истолковать переживание человека. Истолковать — не значит навязать ему смысл и сказать: «Ты знаешь, я думаю, это вот это». Можно предположить: «У меня, когда было похожее, я переживал вот это. А у тебя как?» Человек может ответить: «Нет, не так». И это нормально. На такую работу требуется время, но она очень важна.

Это действительно архиважный процесс — определение потребности. Ребенок сам не обязательно должен понимать, холодно ему или горячо. Мама должна помочь назвать это. Но назвать необходимо.