Отличие депрессии от работы горя

Меня зовут Михаилова Мария, и сегодня я буду вашим лектором. Сейчас у нас небольшой переломный этап в интенсиве: закончилась первая трёхдневка, начинается вторая, между ними был перерыв. Это очевидные вещи, но мы всегда чем-то маркируем свою жизнь, и сейчас у нас есть такой маркер.

Я акцентирую не только окончание первой трёхдневки, но и сам перерыв, потому что эти три дня терапевты не виделись со своими клиентами, тренеры — с участниками групп, супервизоры не приходили на терапевтические сессии. То есть вы были в некоторой разлуке друг с другом. До этого у вас уже успели сложиться хотя бы какие-то отношения: вы познакомились, посмотрели друг на друга, более или менее запомнили имена участников своей группы, иногда уже знаете групповой процесс. Это уже какие-то ваши люди на интенсиве: вы можете сказать «это из моей группы», а «тот — не из моей». Такая дифференциация уже наступила.

Моя лекция будет касаться двух аспектов: когда у нас что-то есть и когда у нас чего-то нет. Отсутствие — тоже психический феномен, который нужно каким-то образом пережить. Вчера у вас не было терапевтической сессии. Терапевт, которого вы сами выбрали на этой сцене, к вам не пришёл. Вы остались в одиночку со всеми процессами, которые впечатляли вас три дня. Возникла дыра в отношениях, и её тоже пришлось как-то переживать.

Возможно, кто-то этого даже не заметил. А кто-то мог сказать: «Чёрт, только сейчас, с утра, меня догнало, о чём я там сидела и ныла три дня. Вот сейчас бы мне мою Олечку на час, ну, на пятьдесят минут, и я бы ей всё сказала». Но приходится терпеть: Олечка в Ереване, в музее письменности, занята своими делами и, главное, совершенно не забывает о вас.

То, как я сейчас описываю цель сессии и её смыслы, можно развернуть ещё плотнее, чтобы дать этому название. Я хотела бы говорить о различии переживаний работы горя и работы меланхолии, работы депрессии. Это серьёзные феномены и понятия. Мы не каждый раз можем сказать о себе: «Я в депрессии» или «Я в горе». Скорее, это психотерапевтические понятия, которые описывают, как наша психика взаимодействует с утратой, отсутствием.

Если переходить на гештальтистский язык, мы все знаем теорию контакта — эту кривую. Сначала есть недифференцированная часть: мы ещё не понимаем своей потребности. Потом она начинает актуализироваться, проясняться. Мы обращаем внимание на что-то вовне, потому что гештальтподход учит: объект удовлетворения нашей потребности обычно лежит за рамками нашего тела и нашей психики. Поднимается возбуждение — от того, что потребность не удовлетворена, и от надежды на её удовлетворение. Мы доходим до некоторого пика, находим объект, как-то захватываем его, взаимодействуем с ним, удовлетворяем потребность — и энергия начинает идти на спад.

На базовых программах тренеры говорят, что в психике человека одновременно происходит бесконечное количество таких маленьких возбуждений и циклов контакта. Есть какие-то огромные циклы — на полжизни, — которые тянутся и длятся. Есть более значимые и менее значимые.

Например, мы сидим в этом зале, понимаем, что на улице уже прямо рождественская сказка, а я прибежал, скинул куртку и думаю: «Нет, что-то зябко, надо надеть её обратно». По идее, маленький цикл опыта завершён: вы обнаружили, что вам прохладно, нащупали куртку за спиной, натянули её — потребность удовлетворена. Бинго, вы молодцы.

Но может случиться иначе. Вы прибежали, повесили куртку в заднем ряду, а потом подружка сказала: «Ира, иди ко мне, у меня здесь место в первом». Вам зябко, но куртка — в шестом ряду. И что делать? Сидите, мёрзнете. То есть так ровно, гладко и чудесно этот цикл опыта уже не может быть завершён. Такова жизнь.

Все наши бесчисленные циклы опыта могут находиться на разных этапах удовлетворения, а некоторые бывают оборваны. Был объект, с ним связывалось много надежд, но что-то пошло не так. Я помню представление интенсива, когда вы называли совершенно экзотические города, в которых теперь живёте. Думаю, огромный процент людей здесь только что пережили расставание с прежним местом жительства. Кто-то говорит в группах, что просто уехал на две недели от семьи, кто-то — что похоронил близкого, кто-то поменял работу. Был кто-то или что-то, с чем вы плотно взаимодействовали, надеясь на счастье и удовлетворение, но дальше что-то пошло не так. И вы в разлуке, в расставании или уже в состоянии, когда встречи не будет никогда.

Я не знаю всех ваших историй, но точно предполагаю, что здесь есть люди, вынужденные прощаться с кем-то или с чем-то. Сейчас я приблизила тему лекции к вашей буквальной жизни. Мы все живём в такое время, когда постоянно что-то обретаем и что-то теряем.

При этом мы приезжаем сюда: нас сто пятьдесят человек, перед нами невиданное поле возможностей, потрясающие тренеры, классные супервизоры, внимательные терапевты и, наверное, внимательные клиенты. Есть масса возможностей завести интересные отношения, которые будут нас как-то раскрывать. Но, встречаясь с новизной, мы начинаем резонировать с прошлым опытом. И вполне вероятно, что у каждого этот опыт в той или иной степени драматичен.

Можно сказать: «Я же знаю дату финала интенсива. Десятого числа мы все разъедемся. Эти девять дней — чушь собачья. Зачем мне вообще встречаться с людьми глубоко, серьёзно, по-взрослому? Девять дней — и что?» Тогда мы можем спросить себя: почему такой выбор? Почему эти девять дней списаны со счетов?

Или наоборот: прошлый опыт говорит, что я сначала два года просидел дома в ковидной изоляции, потом начались релокации, мобилизации, всё что угодно, и я долго был без людей. А тут — сто пятьдесят человек. В принципе, ничто не мешает мне за девять дней перезнакомиться почти со всеми: кого не съем, того понадкусываю. Это тоже выбор. Вопрос в том, откуда он возникает: как мы выбираем приближаться или отдаляться, надеяться на что-то или не надеяться.

Когда вы лишаетесь связи, вам больно, но вы начинаете разворачивать в себя всю энергию отношений, которые закончились. Потом вы держите свои деньги в тумбочке. Они не приносят ни роста, ни удовольствия — разве что каким-то отдельным людям. Обычно деньги неплохо бы тратить на свои развлечения или нужды. И тогда вы снова начинаете искать вовне объект — или хороший крепкий швейцарский банк, чтобы капали проценты. Всё. Это и есть работа горя.

Больше ничего в этом нет. Что может пойти не так? Что-то может пойти не так. Когда происходит провал этой простой, спокойной схемы работы горя, простой, но не безболезненной, — в этом существенная разница, — возникает меланхолия. Ещё Фрейд, основатель науки об исцелении душ, говорил, что меланхолия, как раньше называли депрессию, — это провал работы горя. Мы не смогли спокойно, поэтапно всё пережить.

Именно об этом я говорила: когда перед нами возникают возможности, например завести много отношений на интенсиве, могут начать резонировать какие-то депрессивные струнки нашей души. Что в работе горя могло пойти не так? Я не буду читать лекцию о том, какими надо быть. Интенсив — обучающий проект, и, надеюсь, здесь будет некоторое количество подсказок для терапевтов и супервизоров. Клиенты могут просто наслаждаться моим голосом. Нам не нужно быть здесь идеальными; нам нужно быть замеченными в своих непростых, возможно, немного неправильно идущих процессах.

Что же может пойти не так в работе горя? Я начала с того, что есть некоторый другой, некоторый объект за рамками нашей психики, который даёт возможность удовлетворить потребность. Это может быть человек, кот, идея, вещь — всё что угодно. Я, например, очень привязана к своей машине, коту, дому, друзьям. Всё это для меня серьёзные, значимые объекты, и я их люблю. Простая фраза: мне нравится быть с ними, мне нравится, как они находятся со мной. Мне нравится, когда мой кот вечером приходит ко мне в кровать, пока я читаю книжку на ночь. Это чудесное, милое состояние. Мне нравится куда-то ехать на своей машине. Это плотные отношения привязанности.

Но уже здесь может закрасться нечто, что не позволит нам расстаться с этим другим. Может же быть, что моя машина окончательно состарилась. Я могу не питать к ней очень сентиментальных чувств и сказать: «Слушай, ты уже пожилая машина, куплю-ка я себе новую, понтовую», — и не слишком переживать, что предала старого, давнего, доброго друга. Я могу расстаться.

Чтобы расстаться — или чтобы машина ушла от меня по старости, — мне нужно иметь любопытное представление об этом другом: он должен быть от меня отдельно. Сейчас мы заходим в немного аналитическое поле. Как это — другой? Как я могу быть вместе с машиной? Как другой может быть частью меня? Но, обсуждая психотерапевтические теории, мы регулярно говорим о сепарации, отдельности, отдельном образе «я».

Что значит, что другой по-настоящему другой? Представьте: я нахожусь в напряжённой точке отношений с подругой и вечером жалуюсь вам за бутылочкой коньяка, какая она зараза. Не обращает на меня внимания, куда-то уехала, ничего оттуда не пишет. И я совершенно уверена, что подруга должна быть идеальной. Важные слова: её психика должна быть идеальной. Она должна очень точно чувствовать мои потребности, вовремя писать мне СМС, а в этих сообщениях должны быть ровно те слова, которые помогут мне рассказать ей, что со мной происходит. То есть она должна быть идеальной для отношений со мной.

Когда мы предполагаем, что психика другого человека существует для эмоционального обслуживания нас, это в гештальтподходе называется слиянием. Я условно допускаю, что психика другого человека другая, но считаю, что функционировать она должна для меня. Вспомним великую молитву гештальтистов: «Ты — это ты, я — это я. Если нам удалось встретиться — хорошо, а если нет — этому нельзя помочь». Это история о выходе из слияния.

Другой может оказаться ещё более сумасшедшим, чем вы. Он может быть невыспавшимся, расстроенным, может находиться в полном безумии — и сейчас вообще быть не для вас. А если вам удалось поймать его на завтраке, посидеть вместе и хорошо провести время — слава богу. Вот это и есть представление о другом.

Но наша психика не всегда была так чудесно устроена. Когда-то мы были очень маленькими и вообще не понимали, где оказались. В младенчестве мы не знали ни кто мы, ни кто этот объект перед нами. Чтобы хоть как-то начать ощущать себя, другой — тот, кто позже будет называться мамой, — делал ровно то, что я описывала. Она была матерью с большими белыми крыльями. Как только она догадывалась о какой-то нашей потребности, она немедленно её удовлетворяла. Мы начинали хныкать — она подтыкала одеяльце. Мы начинали конючиться и чмокать ртом — она давала грудь.

То, как мама нас замечала, давало нам представление о самих себе. Как только моя потребность распознана, разгадана и удовлетворена, у меня есть ощущение: «Я есть» и «Я в благополучии». Так работает человеческая психика.

Но мамы, какими бы чудесными они ни были, не всегда могут вовремя подоткнуть одеяло, достать бутылку или поставить греть кастрюлю воды для яблочного пюре. Поэтому возникает маленький, крошечный зазор фрустрации: какое-то время мы выдерживаем неудовлетворённость потребности. Мы можем орать, напряжённо ждать, насупившись смотреть, как мама совершает манипуляции на кухне. Неважно: нам всё равно приходится потерпеть.

Когда есть баланс фрустрации и удовлетворения потребностей, психика начинает расти. Только таким образом. Она не растёт ни в постоянной фрустрации, ни в постоянном удовлетворении. Когда мама делает нас достаточно реальными для самих себя, мы начинаем понимать, что такое голод или холод, и наши психические функции растут. В конце концов, примерно в год или полтора, когда мы видим, как мама режет яблоко, мы уже можем сказать: «Дай» или «Не хочу». Это говорит о том, что я хорошо ориентируюсь в собственных потребностях.

По сути, я описала формирование понимания, что есть другой и есть я. А теперь представьте, что в этот момент со связью что-то происходит: мама каким-то образом исчезает, и возникает чудовищная картина — ребёнок оказывается в детском доме. Что будет происходить с младенцем? Понятно, что мы говорим о ранней детской сепарационной травме, о слишком большом количестве фрустрации. Ему придётся быстро адаптироваться.

Так это происходит и в три года: ребёнку чего-то не дали, а экспрессии в нём много, моральных качеств пока никаких. Он подбегает к маме и начинает бить её детским ботинком по ноге, вопя: «Мама, ты плохая!» Потому что она почему-то ему чего-то не дала. И если мама в этот момент искренне обижается на ребёнка, всерьёз считает, что ребёнок видит её плохой, и разрушается от горя, что вырастила такое мерзкое дитя, или говорит, что она никудышная мать, раз даже родной сын в три года называет её плохой, — значит, она поверила в это.

А поверить не следовало бы. Нужно понять, что ребёнок серьёзно фрустрирован, и совершить работу, которая называется утешением: помочь ему пережить тот облом, когда она чего-то ему не дала. Например, конфет перед обедом, а он гневается, горюет: «Мама, ты плохая, дай, дай, дай». Возможность пережить, что тебя кто-то видит плохим, возможность пережить, что кто-то действительно ведёт себя довольно обидно, — это второй этап.

Первый этап — когда мама меня кормила, называла мои переживания, значит, со мной всё хорошо и я хороший. А второй — когда мы можем выдержать большое количество фрустрации в отношениях, выдержать мамино несовершенство. Например, мама пообещала отправить меня летом в лагерь к ребятам, а потом пришла и сказала: «Слушай, дружочек, курс доллара так подскочил, что поедешь ты только к бабушке». Облом? Облом.

Но мама может справиться с переживанием сына и сказать: «Хорошо, я напишу твоим двум одноклассникам, может быть, они тоже поедут с тобой в деревню». И он отвечает: «Так, отлично». Вот это состояние, когда другой амбивалентный, не тотально хороший и не тотально плохой, если оно достигается, стократно повышает шанс на работу горя.

Как вам кажется, если в этот момент происходит сепарационная травма, сепарационная разлука, когда ребёнок уже активный, может говорить, что ему нравится и не нравится, мама не все его потребности закрывает, иногда говорит: «Ничего, перебьёшься», — какая здесь будет картина горевания утраты объекта? Отрицание. Да, это уже можно пережить, но обычно с очень любопытными спецэффектами.

Если кто-то может оказаться плохим или я могу оказаться плохим, и в этот момент объект исчезает, то в клиентской психике при травмах этого периода мы будем видеть много вины. Почему исчезает объект? По какой угодно причине: в мире много разного, что может нас разлучить. Я привожу примитивные примеры разлуки с матерью, потому что иначе невозможно описать, как формируется то, что должно закрыть дыру горя.

В точке сепарационной травмы мы будем видеть много вины, потому что всегда есть сомнение: я же довольно активное существо, я могу что-то делать не так; возможно, меня покинули из-за того, что я что-то делал не так. Здесь начинается высокая психотерапевтическая кухня, когда в психике начинают крутиться фантазии. Мы травмируемся не только о конкретное событие, но и о собственную фантазию: что нас покинули, потому что я плохой.

Если отношения с родителем были на пике амбивалентности, сепарация от такого амбивалентного объекта всегда очень затруднена, потому что сопряжена с большим количеством вины. По сути, хорошо и надёжно сепарироваться можно только от очень хорошего, однозначного объекта, потому что его можно легко и спокойно отгоревать. Он всегда оставляет надежду на то, что будет ещё какой-то хороший объект.

Когда пациенты или клиенты говорят: «Я всегда в жизни всё порчу», «Мне никогда не везёт», «Никогда отношения не будут настолько чудесными, чтобы я мог на них понадеяться на всю жизнь», — или вообще ничего не говорят, а просто сидят милые, тактичные, аккуратные, не очень пускают нас вглубь, — скорее всего, в этой клиентской динамике нужно видеть много злости и много вины. Эта сцепка злости и вины имеет довольно любопытную конфигурацию.

Я недавно перечитывала Фрейда, и у него есть любопытная фраза: «Тень объекта ложится на эго». Что это значит? Когда у нас есть представление о значимом другом, а он амбивалентный, не всегда для нас, в чём-то нас обламывает, мы говорим: «Ты так обходишься со мной, потому что не любишь меня». Или: «Я виноват, я для тебя недостаточно хорош, иначе бы ты меня любил». И этот объект внутри нас постоянно спорит с нами: достаточно ли ты хорош для того, чтобы тебя любить?

Если этот объект для нас нехорош, если он фрустрирует, вызывает много ярости своим несоответствием, может произойти инверсия: я начинаю атаковать себя вместо того, чтобы атаковать объект. Когда я в начале лекции говорила, что у нас были не только три встречи, но и перерыв, можно сказать, что терапевт тоже заслужил отдых, тоже хотел сходить в музей в Ереване. Всё это понятно. Но куда девать то количество злости, когда он был очень нужен мне во время моих переживаний?

Вот мы и говорим об амбивалентности. С одной стороны, я всё прекрасно понимаю: он другой, потому что уже сформировано представление о другом как о человеке с собственной волей. Но наша нужда всё равно даёт нам какое-то количество злости. Скорее всего, тактичный человек не скажет: «У тебя был выходной, ты меня бросил». Нет, конечно. Просто клиент на три минуты опоздает на сессию. Просто пройдёт мимо вас в столовой, как будто не заметил. Будет совершена бессознательная работа аннуляции: вас нет, вас не было и не надо.

Если внимательно относиться к этим проявлениям, можно увидеть в клиентской динамике работу ярости на вас за то, что вы не поняли, не вовремя вмешались, не соответствуете. С одной стороны, вы вроде сидите рядом, а с другой: «Какого хрена ты сидишь, если не понимаешь меня? Спасибо, что сидишь, но боком мы ещё вот так посидим».

Если эта амбивалентность будет легализована — и любовная часть привязанности, и агрессивная часть, когда вам скажут: «Ну давай уже, пошевели своими мозгами, дай мне что-нибудь», — это практически защищает от того, чтобы свернуть всю психическую энергию внутрь себя. Пока мы теребим терапевта, теребим окружающих, психика общается вовне, а значит, нет депрессии. Пока мы чего-то требуем от окружающей среды и не замкнули контур психической жизни на себе, у нас есть шанс не быть в депрессии.

Поэтому, если мы сейчас немного в подавленном состоянии, не очень соблазняемся на всех вокруг, и есть этот депрессивный привкус, небольшой флёр, скорее всего, нужно позволить себе быть довольно капризным.

Если вы в терапевтической позиции, вы можете замечать, каким образом клиент в отношениях с вами или в своей личной истории снижает уровень ярости, которую мог бы переживать бурно и ярко. Вместо неё появляется меланхолия: мир несовершенен, всё это, конечно, очень грустно, я не понимаю, когда ещё смогу быть счастлив. Темы и вариации этого углубления в грусть могут быть какими угодно, они индивидуальны.

Не нужно этой яростью разносить ситуацию. Она должна быть просто проявлена на одной или двух сессиях, с ней нужно побыть. Как с ребёнком, который нарыдается, накричится, выдохнется, утешится и уснёт. Чувства вообще любят быть выраженными, но не факт, что они должны серьёзно влиять на ситуацию, что из них нужно что-то требовать или что-то вернуть. Нет, нужно просто побыть в них.

Как только ярость теряет свой заряд, обязательно должно произойти что-то новое. Потому что если ярость не теряет заряда, она бесконечно атакует себя. Вместе с виной, с аутоагрессией напряжение бесконечно растёт. Суицидальные мысли тех или иных форм постепенно усиливаются только для того, чтобы этими мыслями и этим напряжением убить тень объекта внутри себя. Мы заглотили что-то, что нас разрушает, делает жизнь серой и очень грустной.

Чем больше напряжение в этом месте, тем скорее оно перестаёт быть психическим: психика уже не понимает, что с ней происходит, и мы начинаем формировать симптомы, чтобы была хоть какая-то разрядка. Это серьёзный психосоматический путь. А по идее нужно всего лишь обратить внимание на количество ярости, которое у нас есть из-за какой-то неудовлетворённости, и просто побыть с ней. Встретиться с неудовлетворённостью, рыдать и говорить: «Какого хрена?»

Вот сегодня такие снега, а я вообще привезла гардероб летних платьев. Какого хрена эта зимняя сказка, а у меня шифоны? Я сижу третий день в одних и тех же джинсах. Фрустрация, облом, ярость: какого хрена? Я поору про это и скажу: «Ну ладно, хорошо, надену завтра две юбки, будет потеплее. Буду выглядеть как сумасшедшая».

Ярость — это термин. Злость и ярость в этом смысле обозначают определённый спектр эмоций: есть фрустрация, я её претерпеваю, и меня это злит. Вот эта злость и называется яростью.