Стыд и ассимиляция

Если наши голоса будут пропадать, пожалуйста, дайте знать, чтобы мы могли на вас ориентироваться. Меня зовут Элина, для тех, с кем мы ещё не пересекались. Я психолог, гештальт-терапевт. Когда-то мы с Ирой встретились в Тбилиси, вместе вели группу и решили продолжить осмыслять наш опыт ведения групп в виде лекции.

Сегодня мы хотим поговорить о нескольких понятиях и начать с ассимиляции, потому что это действительно очень важная вещь. Коллеги уже упоминали цикл контакта: преконтакт, контактирование, фулл-контакт и ассимиляцию. Если коротко напомнить, преконтакт — это фаза ориентировки, когда мы оглядываемся, осматриваемся, обнаруживаем себя, других и, главное, собственные потребности, желания, интенции, движения.

Контактирование — это момент, когда мы ищем возможные способы удовлетворить обнаруженную потребность. Фулл-контакт — тот момент, когда мы приступаем к её удовлетворению, находим и берём в среде то, что нам нужно. В пищевой метафоре это момент, когда я жую яблоко и граница между мной и яблоком постепенно теряется. А когда яблоко уже съедено, но его вкус ещё остаётся во рту, начинается переход к ассимиляции.

Мы, конечно, не яблоки, но тоже нужны друг другу. Фулл-контакт можно представить как прямой контакт с человеком, от которого мне что-то нужно. На какой-то момент я могу даже потерять ощущение границы между нами. Вспомните эксперимент на лекции Жени и Лёши, когда они держали ладони и говорили, что через некоторое время может исчезнуть ощущение, где моя рука, а где твоя. Переход к ассимиляции — это момент, когда я снова обнаруживаю границу своей ладони, немного отдаляюсь и могу найти себя отдельно, переварить то, что только что произошло.

На интенсивах мы раз за разом сталкиваемся с тем, что, получив какой-то опыт, сделав что-то важное, люди словно сразу стремятся двигаться дальше: «Всё случилось, поехали». Но для ассимиляции нужны кусочек времени и кусочек внимания — в сущности, не так много. Нужно задержаться у того, что я сделал и какой ответ получил от среды.

Циклов контакта всегда много, это не один единственный цикл на всё происходящее. Если говорить о нынешнем интенсиве, мы выделили для себя несколько таких процессов. Например, сейчас последний день трёхдневки: пришли новые тренеры групп, мы уже познакомились с ними и друг с другом, появилось достаточно безопасности и энергии. Это тот момент, когда можно рискнуть сделать что-то новое, пойти в фулл-контакт. Мы с Ирой, например, рискнули прочесть эту лекцию. В начале интенсива я бы, наверное, не решилась, а сейчас могу опираться на Иру, на знакомые лица в зале, и это легче.

Но одновременно до конца интенсива осталось два дня, а опыта уже получено очень много. Есть время его переварить. И важно, что часто лучше переваривать случившееся с теми людьми, с которыми этот опыт был прожит. Мы с Ирой вместе вели предыдущую трёхдневку, и у нас ещё есть возможность обсудить и поассимилировать это вместе, а не только потом где-то с кем-то ещё.

Ассимиляцию, особенно на интенсивах, часто путают с прощанием. Но это разные вещи. Прощание — социальный ритуал расставания, мы будем делать это завтра. А сейчас у нас есть возможность посмотреть на уже случившийся опыт и на то, как он на нас повлиял.

Мы думали и о том, какое количество переживаний сейчас здесь присутствует. Это только предположение, с ним можно спорить, но, кажется, многие приехали сюда из довольно тяжёлого фона. За последний год у всех происходили большие изменения: кто-то переезжал, кто-то оставался, но перемены всё равно случались. И многие из них ещё не были ассимилированы. У кого-то они продолжаются, кому-то для их переваривания действительно нужно много времени.

Дальше мы будем говорить о стыде и идентичности. Мне кажется, многие на интенсиве обнаружили себя рядом с людьми, которых давно не видели живьём, особенно если до этого много жили в онлайне. Или столкнулись с жизненными изменениями, которые ещё не были переварены. Это может порождать много стыда: не очень понятно, кто я после всего случившегося. В этом смысле сам интенсив для многих, возможно, становится местом, где можно ассимилировать, кто я после последних лет, придать этому опыту какую-то форму, чтобы его можно было лучше присвоить.

И если мы говорим о стыде, с моей стороны было бы глупо игнорировать собственное смущение. Наоборот, я могу на него опираться. Стыд, как мне кажется, крепко связан с фазой ассимиляции. Ассимиляция позволяет нам проживать жизнь как непрерывную цепь событий, а не как отдельные, разрозненные случаи. Она формирует функцию персонализации, представление о себе, мою идентичность.

Стыд — очень сильное переживание, и сейчас мне хочется выделить один его аспект. Это чувство, которое маркирует разрыв или угрозу разрыва в моём представлении о себе. Например, если моя жизнь резко поменялась, стыд может быть связан с тем, что я потеряла социальный контекст и мне трудно определить себя, потому что исчезла привычная опора.

Если я девять дней прожила на интенсиве, не читала лекции, а сейчас сижу и читаю, это тоже некоторый шаг вперёд. Я меняю что-то в себе, делаю здесь что-то новое. Я могу опираться на свой прежний опыт, на лекции, которые читала когда-то, и это большая опора. Но если воспринимать стыд только как препятствие, которое надо прорвать и преодолеть, на это уйдёт очень много сил. А можно на него опереться: стыд отмечает важное место, где обнаруживается неосвоенный кусочек моей идентичности. Я вижу, что я ещё какая-то, но пока плохо себя такой знаю. Например, я обнаруживаю себя лектором — это непривычная для меня идентичность, и мне ещё нужно в ней освоиться.

Это может быть и позитивный, и болезненный опыт. Я переехала в Тбилиси, не знаю языка, ничего не знаю, мне кажется, что окружающие смотрят на меня не очень дружелюбно. Это тоже новая идентичность: кто я здесь, где я, как мне в этом обживаться? Такое состояние может сопровождаться стыдом, хотя не всегда понятно, чего именно я стыжусь. Не обязательно есть внутренний голос, который меня ругает, и нельзя всегда сказать: «Мне стыдно из-за языка». Иногда важно просто опереться на то, что я обнаруживаю себя ещё какой-то, ещё чем-то являюсь. Возможно, это точка, где стоит остановиться, переварить и присвоить себе этот опыт.

Не обязательно пугаться, замораживаться или убегать. Стыд — такое переживание, от которого часто хочется скрыться, остановиться, ничего не чувствовать. Многие настолько его боятся, что с трудом замечают его даже как эмоцию. Я помню момент в личной терапии, когда впервые обнаружила для себя, что это чувство вообще есть и именно так переживается. По работе с клиентами тоже вижу: это сложное чувство, многие его не очень опознают и замечают, а тем более редко переживают как что-то полезное.

Чаще стыд воспринимается как нечто, от чего нужно немедленно избавиться, желательно перестать стыдиться раз и навсегда. Но это невозможно. Вчера Алёна говорила о свободе как о чём-то человеческом. Мне кажется, стыд тоже очень человеческий. Полное отсутствие стыда — скорее какое-то расчеловечивание. Стыд присущ всем: он говорит о нашей уязвимости, о том, что нам важны социальные связи, что нам не всё равно, что о нас думают другие. Мы социальные существа, и стыд связан и с идентичностью, и с социальным контактом.

Стыд может маркировать ситуацию, когда я оказываюсь один в социальном пространстве. Не просто в тоскливом одиночестве, а именно в отдельности, в выставленности. Как говорится, «все люди как люди, а я как хер на блюде». Это переживание о том, что я ни до кого не могу дотянуться. Оно часто возникает, когда я делаю для себя что-то действительно новое.

В группах мы тоже с этим сталкиваемся. Как гештальт-терапевты, мы стараемся поддерживать новый опыт. Человек делает в группе какой-то шаг, и этому месту хорошо бы уделить время. Очень часто группа может не заметить, что он произвёл для себя что-то новое. Вроде бы ему уже дали время, он уже поплакал, например, но между ним и группой остаётся какой-то зазор. И не всегда легко обнаружить в этом стыд. Но если понаблюдать, часто именно он там и оказывается.

Стыд — ещё и стыдное чувство. Когда я обнаруживаю, что мне стыдно, становится ещё неприятнее: значит, я уже сделал что-то плохое? «Фу, как стыдно». Это мешает. Возникает фантазия, будто нормальные, здоровые люди не стыдятся: они сразу всё делают хорошо, чтобы не было стыдно. Но это не так.

Если дать себе время немного побыть в стыде, может обнаружиться желание услышать от других: «И как я тебе после этого?» В этом месте группа часто хочет поддержать человека, потому что видит, что ему нехорошо. Хочется сказать: «Ты вообще-то молодец. Да нет, всё в порядке с тобой». Но это может звучать довольно сильно, словно человек на самом деле неправильно себя чувствует. В таком месте легко заткнуться: мне сказали хорошие слова, люди явно хотят поддержать, но восстановления контакта не происходит. Получается некоторое замазывание: «Ты не такой, как сейчас себя переживаешь, ты на самом деле хороший». Всё как будто заметено под ковёр.

По своему опыту — и как терапевт, и как ведущая группы — я знаю, что гораздо легче опереться на простые слова: «Я вижу, что тебе сейчас непросто. Я тебя вижу». Иногда этого уже достаточно, и это на самом деле очень много. Ещё важно, если мне знакомы похожие переживания и я могу сказать: «Я не знаю, точно ли это похоже на то, что происходит с тобой, но, когда я тебя слышу, мне вспоминается что-то похожее из моего опыта». Тогда я оказываюсь не совсем одна в центре внимания, а уже с кем-то, и это гораздо легче.

Важен и опыт, когда человека в группе или терапии не переубеждают, а могут оставаться с ним в этой точке, доброжелательно и не спеша расспрашивать, чего именно он стыдится и как это переживает. Сам опыт того, что кто-то остаётся со мной, когда мне безумно стыдно, очень значим.

Полезно замечать, что из происходящего здесь и сейчас актуализирует мои травматические переживания и что это для меня означает. При всей своеобразной привлекательности травматического опыта в нём есть большая аффективная сила, которая затягивает. Лучше этому сопротивляться, не погружаться слишком глубоко и постараться удержаться в том, что происходит здесь и сейчас. Большой пользы от полного погружения туда не будет, а вред возможен. И главное, будет досадно упустить возможность встречи здесь и сейчас просто потому, что я слишком далеко погрузился и уже не увидел людей вокруг.

Если чувствуете, что вас куда-то уносит, не стесняйтесь просить помощи: «Ребята, меня куда-то уносит». Это вполне можно сказать тренеру.

Мне нравится метафора кружева. Когда мы говорим о работе с травмой, мы в некотором смысле имеем дело с дыркой в ткани и аккуратно обмётываем её края. Есть такой способ вышивки — ришелье: сначала вырезают дырки, потом обмётывают края. В этом смысле травмы составляют уникальный узор нашей личности. Хорошо, когда все краешки обработаны, когда я знаю, где и что меня задевает.

Ассимиляция травматического опыта обычно требует долгой работы. Со временем влияние этой хорошо обшитой дырочки действительно сильно снижается, но до конца она никуда не денется. Это то, что составляет меня, мой опыт. Это не плохо и не хорошо — это я. Цель терапии, наверное, в том, чтобы сделать жизнь немного более своей: мы не можем изменить жизнь наших клиентов, в лучшем случае они сделают это сами, без нас. Но мы можем помочь присвоить свою жизнь. В этом и есть ассимиляция.

Может показаться, что мы призываем только сидеть и ассимилировать свой опыт. Но если говорить обо всём цикле интенсива, то ассимиляция действительно несколько запаздывает. С другой стороны, в интенсиве вполне достаточно времени для полного контакта. Можно посмотреть на это как на возможность: что-то новое сделать, а то, что уже сделано, разделить и поассимилировать. И тому, и другому может найтись место и внимание.

Для многих людей осознанная ассимиляция сама по себе оказывается новым опытом: внимание к себе, возможность себя подхватить. Если связать стыд с каким-то разрывом идентичности, то становится видно, что любые изменения в терапии — и длительной, и в рамках интенсива — неизбежно связаны со стыдом. Нельзя измениться, не прожив некоторый стыд. Чтобы измениться, мне нужно обнаружить в себе новизну, присвоить какой-то новый кусочек себя.

Например, я думала, что очень трусливая и никогда не решаюсь, а тут решилась прочитать лекцию. Это нужно как-то себе присвоить, и в этом всегда будет кусочек стыда — даже если пока всё неплохо получается и я думала, что будет хуже. Стыд неизбежен в изменениях даже в хорошую сторону. Тем более мы можем обнаружить в себе что-то не очень приятное, что старательно не замечали. Я, например, многое узнала о себе благодаря опыту групповой терапии, и не всё было приятно. Но какие бы изменения ни происходили, в этой точке стыд неизбежен. И в каком-то смысле это хороший знак: значит, изменения происходят.

Иногда клиенты жалуются: «Мне ничего не нравится, ничего не помогает, ничего не работает». Это может быть связано с невозможностью ассимиляции, заблокированной стыдом. Невозможно впустить в себя ничего нового, невозможно чуть приоткрыть свою идентичность, оставить в ней зазор, окошечко. Очень стыдно, очень страшно, не хватает внешней поддержки. Здесь важно быть к себе внимательнее и сознательно чуть-чуть приоткрывать это окошко: допустить в себя что-то новое, принять, немного подержать внутри, попереживать. Потом, может быть, и сказать: «Нет, не надо». Но стыд всё равно остаётся важным чувством в точке изменений, ради которых мы и приходим в терапию.

Стыд часто путают с виной. Если стыд маркирует разрыв отношений с социальным пространством, то вина отмечает разрыв или угрозу разрыва межличностных отношений. Люди нередко не завершают отношения и говорят, что это из чувства вины. Но рядом может обнаруживаться важный кусочек стыда. Если я соглашусь, что завершаю отношения, я выхожу из них, отказываюсь от какой-то принадлежности, оказываюсь одна и становлюсь в чём-то новым человеком.

Принадлежность — важная часть нашей идентичности: я чья-то подруга, чья-то жена, чей-то муж, чья-то дочь. Если отношения разрываются, идентичность меняется. Вопрос «Кто я после этого?» иногда переживается как вина, но, если присмотреться, там может обнаружиться и стыд — как камешек, застрявший в колесе и не допускающий этот вопрос до сознания.

Идея совсем избавиться от стыда — это в некотором смысле мечта стать асоциальным психопатом. Если стыда совсем не будет, до добра это не доведёт. Стыд может быть важным регулятором. Если быть аккуратнее в этом месте, можно лучше почувствовать, с чем я готова справляться, а с чем пока нет. Когда человек плохо чувствует свой стыд, он иногда действует очень резко, а потом обнаруживает себя перед последствиями, к которым не готов. После этого бывает тяжело: возникает гипервозбуждение, невозможность эффективно переварить произошедшее, не только когнитивно обработать его.

Стыд или смущение, которое нас немного притормаживает, иногда может и слишком сильно останавливать. При токсическом стыде человеку очень сложно рискнуть, попробовать что-то новое. Но возможна и другая крайность: если стыд не чувствуется, мы можем, сильно размахнувшись, сделать что-то, о чём потом пожалеем, и обнаружить себя в тяжёлой ситуации.

Сейчас интенсив близится к завершению. Когда конец близок, иногда возникает ощущение: терять уже нечего, времени мало, надо успеть; этих людей мы больше не увидим, поэтому можно рискнуть. Это может подталкивать к поступкам, о которых потом придётся жалеть или после которых мы столкнёмся с чем-то тяжёлым. А времени на ассимиляцию и переваривание уже не так много. Поэтому здесь важен призыв к осторожности. С одной стороны, правда, ещё можно успеть что-то попробовать, и это важно. С другой — для кого-то новым опытом может стать как раз не рискнуть и чего-то не сделать.

Я, например, сейчас чувствую, что, пожалуй, подустала, и на это опираюсь, когда определяю себя. Мне не хочется действовать формально и говорить что-то просто так. Кто это определяет? Мне кажется, определить это можно только относительно себя.

Для меня здесь важно различать усилие и внутреннее насилие. Если я гоню себя: «Если я этого не сделаю, я себя отхлещу», — это уже насилие, я заставляю себя что-то делать. А усилие — это скорее когда в нём есть какое-то удовольствие, даже если тяжело. Я могу заниматься спортом, и в этом всё равно есть удовольствие. Но если я делаю что-то под внутренним принуждением — «если я не сделала икс, то вообще...» — я стараюсь тормозить и не делать через насилие. Наверное, в этом ощущаются и ценности.

Если мне очень важно сделать что-то именно сейчас, я могу собраться и приложить больше усилий. Но если я не очень понимаю, для чего это нужно, такое усилие даётся сложнее: нужна какая-то опора.

Важно уделять внимание тому, что уже произошло. Ты что-то сделала — и правда нужно это переварить. Мы всё время хотим ещё нового, нового, нового, а иногда стоит остановиться и поговорить. Если я задала вопрос, получила ли я на него ответ? Может быть, частично. И когда я спрашиваю об этом, я как раз обращаю внимание на ассимиляцию: как тебе сейчас? Понимаешь ли ты, о чём речь?

Часть ассимиляции, конечно, происходит неосознанно, бессознательно: часть опыта усваивается сама. Но чем больше я могу назвать свой опыт, тем больше он мне принадлежит, тем больше я им владею. В этом смысле даже разговор о том, зачем нужен другой, уже является ассимиляцией.

Ассимиляции помогает проговаривание и называние словами, в том числе в присутствии другого. Это не просто внутренний процесс рефлексии: хорошо, когда есть другой. Другой меня узнаёт и как будто удерживает мою идентичность во времени. Он знал меня до какого-то момента, прожил со мной что-то и видит меня после. Он поддерживает моё ощущение непрерывности: он узнаёт меня — значит, я всё тот же человек, хотя в чём-то уже немного новый.

Отчасти об этом Маша говорила в своей лекции: наша идентичность изначально формируется в контакте с другим, мы узнаём себя через других. Другой, который видел меня до определённого момента и после него, помогает мне сохранять ощущение себя. Это важная работа, которую мы делаем друг для друга на протяжении всего интенсива.