Терапевт и его профессиональное сообщество: опоры и кризисы

Мне хотелось бы поговорить о том, что увлекает меня последние несколько лет. Это экзистенциальный ракурс нашей профессии. Два года назад мы с Павлом читали здесь лекцию о профессиональных кризисах: о том, как на цикле контакта могут развиваться разные кризисы и в какой момент терапевт встречается с вызовами жизни и собственной судьбы. А сегодня я хочу поговорить о том, как терапевт отвечает своей практике, находясь в профессиональном сообществе, — о связи развития профессиональной идентичности терапевта с его присутствием в сообществе.

Развитие профессиональной идентичности неотъемлемо от пребывания терапевта в профессиональном сообществе. Я не буду спрашивать, зачем вы здесь, на этом мероприятии: каждый может ответить себе сам, на каком этапе профессионального развития он находится и зачем ему это нужно. И хорошо, если на этот вопрос можно ответить. Я сейчас стою здесь и тревожусь: жила себе спокойно, говорила где-то с кем-то, были площадки, где меня слышат. Но годами хочется что-то преодолевать, идти в собственный вызов, выдерживать напряжение и отвечать самой себе: я есть, я себе доверяю, я справлюсь с тем, что происходит сейчас и будет происходить потом.

Я хочу поговорить о том, как терапевт отвечает на экзистенциальные вызовы удовлетворением своих экзистенциальных потребностей в профессии. Для меня и для многих моих коллег профессия психотерапевта позволяет удовлетворять эти потребности, потому что становится делом жизни. Не просто делом, которое помогает выжить или достойно жить, не только способом социальной адаптации, но и возможностью исполняться в собственной жизни. Она помогает отвечать себе на вопросы: в чем смысл моего бытия, моих отношений, моего развития?

Здесь я обращаюсь к Эрику Фрому, который выделял пять экзистенциальных потребностей: потребность в укорененности, в установлении связей, в идентичности и утверждении себя в своей уникальности, в выходе за собственные пределы и в смысле. То, как первые четыре потребности складываются в некоторый рисунок профессиональной жизни человека, затем отвечает на вопрос о смысле.

Потребность в укорененности связана с тем, что каждому человеку нужны опоры. Приходя в мир неопределенности и хаоса, человек нуждается в ком-то, кто будет его поддерживать, ограничивать, вводить в жизнь. Сначала это родители и семья. Потом студент или начинающий терапевт приходит в базовую программу, и она становится местом, в чем-то аналогичным семье. Там есть те, с кем он учится, есть учителя. Учителя становятся своеобразными гештальт-мамами и гештальт-папами, несущими для начинающего, а иногда и вполне практикующего терапевта разные смыслы.

Сначала учителя могут вызывать любовь и восхищение, потом — разочарование, потому что они тоже живые люди. Они дают опору, но могут и ограничивать. В этом экзистенциальный конфликт потребности в укорененности: мне нужны те, на кого я ориентируюсь, кто многое мне дает, но потом они могут переживаться как ограничивающие. Может казаться, что они чего-то не додали или дали не то. Тогда возникает кризис: в других базовых программах тренеры лучше, в других сообществах человечнее, в другой методологии все устроено иначе, а тренеры в других странах вообще замечательные.

Этот сепарационный кризис в отношениях с учителями позволяет терапевту развивать практику, опираясь на тех, кто прикрывал его и ввел в профессию. Важно, чтобы кризис закончился благодарностью. Если я могу благодарить учителя, даже когда в отношениях с ним было больно, даже если я от него отбивался, то у этого кризиса появляется выход.

Потребность в укорененности всегда связана с вертикальными отношениями. И очень хорошо, когда наши учителя живы, когда есть те, кого я могу помнить своими учителями, к кому могу прийти и рассказать, как я теперь живу. Иногда достаточно услышать от учителя, что он тебя видит, слышит, помнит, наблюдает за тобой. Эта вертикаль важна: в экзистенциальном смысле я как будто прикрыт своим учителем.

В какой-то момент в жизни мама уже вы. И тогда особенно ценно, если есть кто-то, кто помнит тебя таким, каким ты был, когда только начинал. В этом есть что-то романтическое и трогательное, что-то от возвращения в детство: можно приехать в родной дом или в тот ландшафт, о котором говорил Ясперс, — ландшафт, напоминающий о времени, когда ты был маленьким, когда были ожидания от профессии и от самого себя. Даже если сейчас что-то не так, хорошо, что можно туда вернуться. Наверное, сейчас я говорю о своей благодарности и признании своим учителям.

Следующая экзистенциальная потребность — потребность в причастности, в связи. Если первая создает вертикальные отношения, то эта потребность создает горизонтальные. На этом этапе терапевт выстраивает котерапевтические отношения и союзы, объединяется в команды, получает возможность работать в разных командах.

Здесь важно осознавать цену, которую ты платишь за причастность, и понимать, готов ли ты ее платить. Готов ли что-то делать в отношениях с котерапевтами? Не в смысле быть уверенным, что тебя не бросят, а в смысле знать: да, могут бросить, но мне не страшно это пережить. Тогда горизонтальные отношения могут выстраиваться.

Опасность здесь — квазитерапевтические союзы, союзничества, в которых коллега не выдерживает напряжения и каким-то образом его разряжает. Например, через слияние с партнером, через команды, где складываются созависимые отношения: мы все прекрасные люди, очень любим друг друга, но напряжение растет. Его можно было бы где-то высказать, однако говорить сложно: я же тебя люблю, мне трудно сказать, что ты делаешь какую-то ерунду.

Важно уметь давать отклик и быть открытым к тому, чтобы его услышать. Это не так, что я что-то высказал, а дальше с тобой происходит что-то, что является только твоей проблемой. Моя ответственность и в том, как я высказываюсь, и в том, что я остаюсь открытым к твоему ответу, к твоему мнению обо мне.

Если вертикальные отношения дают ощущение прикрытости перед неизвестностью, то коллега по горизонтали не прикрывает меня. Мы оба проживаем одно и то же: переживания смерти, страха, бессилия, всего того, что трудно даже назвать. Ты мой партнер, но ты не сильнее меня. Мы вместе, плечом к плечу.

Цена причастности — уступить, быть рядом, говорить честно, а иногда и промолчать. Бывает важно молчание, но существенна разница между свободным выбором промолчать и тем, чтобы заткнуться. Если я подавляю себя, не позволяю сказать о своем страхе или несогласии, это одно. А если я понимаю, что другому сейчас трудно, выбираю некоторое время помолчать, но затем нахожу форму и говорю, — это другое. Иногда нельзя взять паузу, и тогда отношения предполагают, что меня могут принять и в неидеальной форме. Но смогу ли я потом признать, что форма была именно такой, и все-таки вступить в конфронтацию?

Следующая потребность — потребность в идентичности, потребность быть собой. Она находится в противоречии с потребностью в причастности и принадлежности. Если я причастен сообществу, то выполняю какую-то роль, следую правилам, иногда молчу. Но мне хочется оставаться собой, и быть собой страшно: вдруг я не такой, вдруг выйду из роли.

Потребность в причастности иногда путается с потребностью принадлежности, когда человек начинает просто выполнять роль коллеги. Роль может успокаивать и защищать. Когда ты терапевт, сильный или старший, это дает некоторую защищенность. Но наступает момент, когда в отношениях с партнерами, учениками, коллегами хочется выйти за пределы ролевых функций.

Деструктивное понимание причастности возникает, когда отношения строятся по выгоде или власти: старший — младший, главный — подчиненный. А здесь важнее искать возможность быть с другим и развиваться, выходя из роли в профессиональных отношениях.

Потребность в выходе за пределы в некотором смысле противостоит потребности в укорененности. С одной стороны, мне нужны опоры. С другой — мне необходимо напряжение, которое я буду преодолевать. Для меня это тоже ответ на вопрос, зачем я здесь. Важно, есть ли у меня доверие к себе.

Преодоление собственных пределов и ограничений — это ответ на вызов свободы. Свобода не в том, чтобы делать все, что хочется, а в утверждении и проявлении себя, в риске делать что-то новое. Я рискую, отваживаюсь, преодолеваю, опираясь на себя. Не в том смысле, что я точно знаю, как все получится: я иду куда-то, у меня есть потребность, но случится ли все именно так — неизвестно. В этом и есть свобода.

Я могу подготовить текст, но все равно буду говорить что-то свое, что-то важное не скажу, что-то не успею сказать. И потом мне придется с этим справляться — не только самой, но и благодаря поддержке коллег.

Свобода выхода за пределы всегда связана со встречей со своими ограничениями и бессилием: бессилием человека, бессилием профессионала, невозможностью помочь другому преодолеть страдание, если у меня есть такая идея. Это и бессилие выносить рядом с другим душевную боль, и собственная боль — разочарование в себе, обнаружение своего размера. Иногда это переживается как вопрос: что еще я могу из себя выжать?

Кризис удовлетворения этой потребности я называю кризисом творчества. Возникает ощущение, что все, предел достигнут. И это происходит в сообществе, где я вижу, как другие творят, делают интересные проекты, что-то создают, а сам как будто способен только воспроизводить то, что уже делал: те же темы, те же формы, только в большем количестве. Но количеством проектов этот кризис не преодолеть. Важнее внутреннее ощущение собственного размера, доверия к себе: я есть, я могу понемногу что-то пробовать. И когда я рискую в сообществе, это напряжение возрастает.

Можно работать самому по себе: писать проекты, получать одобрение, встречаться со студентами, видеть их интерес и восхищение — и всё вроде бы хорошо. Но признание важно получать среди разных людей. Выходишь в поле других, видишь их прекрасные, яркие работы и думаешь: «Я тут не работал, а они делают такое». Возникает зависть.

Однако не всякая зависть связана с рецентиментом. Опасность сообщества в том, что, с одной стороны, оно дает большую опору, а с другой — создает поле для возникновения рецентимента. И дело не только в сравнении и зависти, но и в желании управлять: вносить идеи и регуляторы, чтобы немного «угомонить» тех, кто слишком высоко поднялся. Ведь мы причастны, мы равные, у нас есть потребность в равенстве: «Куда ты едешь? Надо, чтобы было вот так».

Рецентимент — это не только злобная зависть или соперничество, но и определенные идеологические действия. Они могут прикрываться хорошими идеями: важно поддерживать друг друга, делиться, приглашать в проекты тех, у кого они хорошо развиваются, приобщаться к этому. О рецентименте подробно говорить не буду, Богсита уже немного об этом рассказывал.

Следующая экзистенциальная потребность — искать смысл. Не очень удачно говорить «иметь смысл», потому что к смыслу вообще неприменима модальность обладания. Знание я могу иметь, а смысл — нет. Я могу его искать, утверждать, переживать, проживать, но не могу иметь, передать или просто отдать другому. Когда кто-то спрашивает: «В чем смысл?», невозможно выдать ему свой смысл. Можно рассказать, в чем он для тебя, но другой посмотрит на это по-своему. Смыслом нельзя поделиться, если другой сам его не переживает.

Но если смысл проживается, это хорошо. Особенно если есть сообщество, которое его разделяет, если есть свои люди, которые говорят: «Да, я понимаю, это правда ценно, я тоже разделяю эту ценность». Тогда эта ценность действительно обретает смысл.

Кризис смысла наступает либо в результате личного нормативного кризиса — возрастного, семейного или связанного с другими жизненными переживаниями, — когда прежние смыслы начинают рушиться. Либо он возникает в пограничной ситуации, о которой говорил Янковский: когда все, во что я верю, все, что представляет для меня ценность и смысл, деформируется, рушится и проходит проверку. Действительно ли это верно? В этой ситуации продолжаешь ли ты верить в то, что прежде утверждал?

Кризис смысла — это кризис, в котором я декларирую одно, а живу иначе. Я говорю: «Свобода важна», говорю о смысле, но поступаю по-другому. Или говорю: «Образ неважен, важно быть собой», но не знаю, кто я такой и могу ли себе это позволить. Декларируемые ценности не проходят проверки.

Как и в рецентименте, в кризисе смысла есть опасность стать недоступным не только другому, но и самому себе. Когда я даже наедине с собой не могу искренне и открыто признаться, что со мной что-то не так: я не справляюсь, в жизни что-то происходит не так. И я переживаю, что нет того, ради чего удерживаться, развиваться, быть другим. Это может быть кризисом в профессии, потому что в профессии невозможно по-настоящему делать то, во что не веришь.

Хотя, наверное, можно хорошо исполнять роль, действовать из манипуляций или защит. Роль можно исполнять настолько хорошо, что внешне всё будет получаться. Но, подходя к тупику, важно вовремя откатиться назад, снова опереться на те роли, которые хоть как-то помогают справляться. Если же в профессии не удерживаешься, наступает взрыв: кто я, верю ли я в то, что говорю, верю ли я в то, что делаю, кто рядом со мной, когда я это проживаю?

Могу ли я прийти в сообщество и рассказать, как переживаю кризис смысла? Могу ли вдруг почувствовать, что я не одинок, услышать отклик и, не боясь оказаться малым, попросить поддержки, не попадая в состояние униженности? Часто страшно обратиться к другому, потому что кажется: если я прошу, значит, не справляюсь, не выдерживаю. Но здесь важна потребность разделить переживание: не то, что я не справляюсь с делами, а то, что я не справляюсь с ощущением бессмысленности.

Если условно разместить все эти потребности на цикле контакта, то потребность в укорененности будет связана с началом цикла. Потребность в причастности — с контактом, со встречей с другими людьми и вещами. Дальше идет потребность быть собой, а на этапе контакта — потребность свободы утверждать себя и потребность переживать ответственность: «Да, я есть». Это выход за пределы ограничений, преодоление препятствий, чтобы не прожить всю жизнь одинаково.

В постконтакте возникает потребность смысла — нахождение и придание смыслов. Но, к счастью или к сожалению, всё происходит не так линейно. На любом этапе профессиональной деятельности я могу снова начать переживать кризис укорененности. Если в начале профессии я переживал его как ученик, то позже могу вернуться к нему уже как учитель. В отношениях с учениками может проявляться сепарационный кризис: например, я могу говорить, что никогда не буду таким, как мои учителя, что стану лучшим тренером. Или я могу вообще не понимать, что делаю что-то не так, потому что другой жизни не знаю: я просто обычный тренер. И здесь тоже важно рассматривать, как это влияет на мою профессию.