«Дух гештальт-терапии и работа души»

Мне сейчас, может быть, всё немножко наладится, и я начну рассказывать. Ситуация, пожалуй, будет ещё более разрозненной, чем обычно, потому что чем дальше находишься внутри системы, которую пытаешься осознавать, понимать, как она работает, тем больше получаешь неожиданностей и неожиданных обратных связей.

Для многих людей, воспитанных на книгах Стругацких, как для меня, важна мысль о том, что в будущем люди станут более совершенными, более осознанными, что из людей, по возможности, возникнет другая раса — всё ещё люди, но люди, которые гораздо лучше что-то осознали и гораздо меньше подвержены инстинктам. Иногда возникает идея, что гештальтисты — это люди такой будущей отдельной расы, которые будут жить по-другому. А потом возвращаешься в реальность человеческих отношений и понимаешь: нет, те же люди. У них всё так же: ревность, зависть, склонность к соперничеству — известная триада, обозначаемая как ресентимент.

Всё это есть у всех: у кого-то больше, у кого-то меньше. В соответствии с динамической концепцией личности у кого-то это актуализировано и вышло из-под контроля в данный момент, а у кого-то ещё как-то контролируется. Но в результате всё это никуда не девается. Находиться в равновесном, спокойном состоянии, действительно трезво оценивать реальность, понимая свои задачи и не слишком поддаваясь соблазнам, оказывается очень сложно.

Соблазны очень простые. Кто же из нас плохой? Мы все за хорошее, против плохого. А плохое надо уничтожить, с ним надо бороться — и тогда все, наконец, будут хорошими. Но с такой простой моделью что-то не складывается, потому что в жизни всё несколько сложнее.

Поэтому я и взял для этой лекции совершенно неподъёмную тему: о духе и душе в гештальтерапии. Не знаю даже, пытаться ли объяснить её системно или просто дать некоторый афористичный набор замечаний, как у меня часто остаётся, когда я что-то записываю. Может быть, у вас хотя бы останется какое-то впечатление.

В принципе, вы согласны, что дух и душа — это разные вещи? Дух общий. Он может быть и индивидуальным, конечно, но при этом он как будто ничей, как будто он один.

Поскольку вся психика человека и вообще всё окружающее в идеальном мире, в мире идей, создано по образу и подобию организма, как говорит Бернс, важной становится метафора поедания. Кто чем питается, кого пожирает, кто на чём пасётся и растёт. Поэтому дальше будут спорные замечания. Например: дух поедает душу и этим растёт. Значит, душу нужно пасти на полях эмоциональных процессов. Есть поля эмоциональных процессов, там душа должна пастись, но важно, чтобы она совсем в них не заблудилась и не потерялась, а оставалась под надзором.

Душа — такая овечка духа. А овечку можно превратить и в весьма вкусный шашлык. Звучит не очень весело, но в жизни, тем не менее, как-то так и происходит. Человек находится в пространстве между духом и душой. Дух безумен, а душа припадочная, одержимая, помешанная. Если душа потерялась, она не чувствует духа, которому принадлежит. Если дух потерял душу, это скорбный дух, и в нём появляется обречённость.

Тогда этика — это баланс между духом и душой: состояние, в котором эмоциональные процессы и общий дух, которому я принадлежу, находятся в равновесии. Если это равновесие нарушено, возникает масса этической неустойчивости.

Это относится и к психотерапевтической работе вообще, потому что люди часто обращаются к психотерапевту как к носителю понимания. Так вот, я не носитель понимания, а человек, который осуществляет работу по построению модели процессов сознания. Важно, чтобы мы вместе могли поддерживать этот процесс: пытаться построить сознание человека, понять, что, собственно, происходит в реальности. Это очень непростые вещи, о которых приходится думать.

Наше время всё больше оказывается трансформационным. Есть и важный фактор современной ситуации — условно говоря, геополитический. Россия — северная страна. Когда-то даже говорить об этом было запрещено, потому что из этого следовало, что мы живём в не очень удобном климате. Но это правда не очень удобный климат. В своё время из книг выбрасывали много забавных вещей, в частности замечание о том, что это северная страна.

А если страна северная, то у людей, которые здесь живут, формируется очень сильная привычка к терпению. Нападает это белое время — ну и терпи, учись в нём развлекаться, радоваться красивому. Но по большому счёту — терпи, пока наконец всё это прекратится и снова будет по-другому. Терпение — одна из очень важных черт, и не знаю, насколько это понимается людьми. Но именно с этим всё время приходится иметь дело в психотерапии: с терпением и нетерпением.

Есть мышление противоположностями, очень хорошо описанное ещё у Фрица Перлза. Психотерапевт должен понимать: если кто-то прямо говорит, что он умный, или пытается показать, что он умный, значит, где-то рядом присутствует предположение, что он дурак, что он глупый. Ещё до Перлза старый мудрец Лао Цзы говорил: если есть мудрецы, значит, есть и идиоты. Как только мы выделяем один полюс, сразу появляется второй.

Один из полюсов терпения — нетерпение. И с этими темами в психотерапии всё время приходится разбираться. Это нетерпение немедленно что-то сделать, изменить жизнь, мир, окружающее. А с другой стороны, привычка терпеть работает очень сильно. Она у всех работает, у меня она работает прекрасно.

Я не так давно ездил на аюрведу на Шри-Ланку. Лежу на массаже и думаю: что я сейчас делаю? Я терплю. Вообще-то мне всё приятно, вокруг тепло, обо мне заботятся, всё хорошо, а я терплю. И чего же я жду? Жду, когда это кончится и снова будет как обычно. Такой механизм, к сожалению, видимо, работает у всех.

Надо ли с этим что-то делать? Я думаю, скорее, нужно выйти из этой оппозиции: не очень включаться в государственные структуры и не слишком им противостоять, а просто развивать своё. Для меня это, например, выражается в том, что я всегда был противником получения каких-либо государственных лицензий. Мы знаем свои критерии, вместе их обсуждаем, и это гораздо важнее, чем нагружать всем государство, давать возможность какому-нибудь нечестному чиновнику самоутверждаться или, наоборот, честному человеку пытаться войти в сферу, в которой он ничего не понимает.

Важно самим развивать нашу общественную организацию, наше сообщество как нечто самостоятельное. Мне кажется, именно в этом выражается дух гештальта. Друг и коллега Володя Филиппенко много лет назад написал статью, и я до сих пор помню её буквально: гештальт — это дух свободы и одиночества. В тот момент я не вполне принял этот дух, но он действительно есть: дух внутренней свободы.

Дух обычно должен жить какой-то верой. Здесь такой верой могла бы быть вера в то, что большая осознанность людей поможет им избавиться от всяких злокачественных проявлений — например, от триады ресентимента, о которой я говорил вначале. Но по моим многолетним психотерапевтическим наблюдениям, ресентимент возникает очень рано, прежде всего в братско-сестринских отношениях. Это зависть, ревность и склонность к соперничеству. И нужно как-то обращаться со всем этим грузом.

Спустя много лет я соглашаюсь со своим другом, который, к сожалению, уже только в памяти, — с Сашей Михалеком. Именно Саша привнёс понятие ресентимента в нашу работу, а вначале я не придавал ему такого большого значения. Мало ли что было у Ницше. Тем более Ницше трактовал это нарциссически. Но ресентимент — это негативная сторона братско-сестринских чувств. Конечно, есть и позитивная сторона, любовь никуда не девается, но за ней обычно особенно следить не надо. А за завистью, ревностью и склонностью к соперничеству приходится приглядывать, иначе они доходят до невероятных размеров, и неизвестно, к чему это ведёт дальше.

Нужно ли каким-то исчерпывающим способом описать дух гештальта? Я пытался понять и выразить его, особенно хорошими словами, но боюсь, что дух невыразим. Это его особенность: его можно описывать словами, но такое описание никогда не будет исчерпывающим понятием.

Есть ещё вещь, которой подвержены все направления человеческой культуры: дискредитация стиля поведения дураками. Люди включают какой-нибудь стиль поведения. Например, вначале был популярен стиль хиппи: длинноволосые люди с ленточками, в джинсах. А потом появляются люди, которые носят похожие вещи, но ведут себя как идиоты. И становится стыдно дальше ходить в этих вещах, приходится одеваться иначе.

Или кто-то слушает рэп. Сначала рэп слушает вполне понятный подросток, и это можно понять. А потом его слушают такие идиоты, что становится стыдно просто включать музыку. Стиль поведения оказывается дискредитирован дураками.

Теперь сразу перейдём к нашему сообществу. Гештальтерапия — тоже стиль поведения, как любая другая психотерапия. Наверное, процент дураков у нас тоже неуклонно растёт: мы расширяемся, а может быть, кто-то из нас уже достаточно поглупел, чтобы люди посмотрели на него и сказали: «Господи, только не быть гештальтерапевтом».

Наша задача — каким-то образом удерживать и поддерживать этот стиль поведения. А поддерживать его можно, только держась за какой-то дух. Было массовое движение хиппи, затем произошла дискредитация: длинноволосых, грязных людей хотелось куда-то гнать. Потом были годы забвения, но всё равно остались небольшие хипповские организации, которые держались не за внешнюю атрибутику, а за дух.

Вот этот дух гештальтерапии, возможно, и может нас спасти, если мы будем стараться удерживаться этого неясного духа. Он выражается во всех случаях, когда человек руководствуется не каким-то протоколом, а во многом бессознательным. Дух как бы проходит сквозь сознание своим лучом и движется к бессознательному. В этом смысле появляется возможность действительно творческих действий. Откуда ещё взяться творчеству? Восемь плюс два равно десять — это не творчество. Творчество обязательно несёт в себе бессознательный импульс.

Важно понять, каким образом организован доступ бессознательного в сознание и в этот мир. Конструкция сознательного гораздо богаче, чем то, что мы иногда можем признать, придерживаясь нашего гештальтистского стиля и отрицая, например, психоанализ. Нет, тогда мы пошли бы против духа гештальта. Дух гештальта не в том, чтобы что-то отрицать или делать максимально расклешённые джинсы. Он внутри и во многом связан с внутренней свободой.

Эту внутреннюю свободу ни в коем случае нельзя путать с внешней свободой. Есть свобода мысли, и ограничивать её чем-либо очень плохо — это потеря свободы. Но высказывание — уже следующий уровень. Здесь нужно десять раз проверить: как, что и почему я могу сказать другому человеку.

Есть история про Вольтера. Его, такого сторонника свободы и равенства людей, спрашивали: почему у вас есть крестьяне, которые ходят в церковь? Вы же атеист и боретесь с церковным дурманом. Он отвечал, что эти бедные люди живут в тяжёлых и сложных условиях, и отнимать у них веру было бы с его стороны нечестно. Иными словами, во внутренней, душевной свободе он знал, что Бога нет, и следовал этому, но в разговорах с людьми не навязывал им этого, потому что это было бы нечестно по отношению к ним.

Поэтому очень важно, будучи внутренне свободным, всё-таки контролировать свои слова. А потом ещё сто раз проконтролировать себя, прежде чем совершать какие-то действия. По себе знаю: предупреждать людей об этом почти никогда не работает, потому что каждый хочет занять место избавителя в драматическом треугольнике, стать светлым рыцарем, который несёт добро.

Высказанные слова, в том числе слова в сети, — это, в сущности, одно и то же. Здесь ляпнул, там ляпнул, не подумал, задел кого-то своими словами, что-то вызвал. Кто-то тебя неправильно понял — и так далее. С этим, похоже, нужно быть действительно очень осторожным, потому что это множит действия драматического треугольника.

Интересно, что почему-то никто не занимался классификацией психотерапевтических направлений — может быть, чтобы не обижать друг друга и не конкурировать. А конкурировать в этом смысле можно, наверное, и даже интересно: какое направление действительно является направлением, какое — методом, какое — расширенной техникой, а какое — чьей-то школой, то есть индивидуальной школой конкретного человека. Я приглашаю вас думать об этом и обсуждать это вполне открыто. Мне кажется, это очень интересная вещь.

Отчасти это связано и с завтрашним проектом, с завтрашней вертикалью по поводу региональных организаций. «Ты гештальтист с какого района?» В разных районах, в разных региональных обществах начинают действовать свои законы, вплоть до подростковых банд. Конечно, приличные и так далее, но тем не менее: кто с нашего района, кто не с нашего, что у нас принято, а что не принято, а вот тот район — «универсаловские», нехорошие и так далее. Об этом тоже стоит поговорить. Не для того, чтобы что-то изменить: похоже, я уже отчаялся, что что-то будет изменено. Скорее, чтобы просто заметить, что такие механизмы есть и что у сообществ бывают разные траектории формирования.

У нас организация общественная, неформальная, и мы стараемся, насколько возможно, такими и оставаться. Вопрос только в том, насколько это возможно. Я полез в литературу, чтобы обнаружить некоторые вещи, относящиеся к соотношению действующих людей и управленцев. Оказалась интересная информация: сколько ругали советскую бюрократию за то, что она разрослась и ничего не делает, а соотношение людей, производящих что-то, и бюрократов в Советском Союзе было в два раза меньше, чем, например, во Франции. Вполне возможно, этой бюрократии не было бы, если бы здесь работало достаточное количество людей: с той стороны тоже элементарно не хватало людей.

Если мы начинаем разрастаться как система, об этом тоже надо думать. Это моё мнение, и в профсоюзе нам, конечно, надо было бы всё обсудить, но я выскажу одну спорную вещь, которая кажется мне разумной: чтобы в региональных организациях были свои региональные профсоюзы, решающие проблемы своего уровня. Если в региональной организации нет достаточного количества супервизоров, это уже терапевтическая проблема. Значит, вопросы о терапевтических группах должны решаться в региональных организациях.

Наша организация, как видите, стала большой. Мы практически исчерпали возможности базы этого пансионата, и нужно будет либо устанавливать лимит — например, пятьсот человек, — либо искать другие формы. Не знаю, будем думать, как это выкрутить.

Есть хорошее словосочетание, которое встретилось мне в работе: «ненужный успех». Это ситуация, с которой я периодически сталкиваюсь: человек чего-то достигает, но этот успех ему не нужен. На это потрачено много сил, много сделано, а итог попросту не нужен. Тогда это может быть системой защиты от чего-либо, возможно, от чего-то очень важного.

Если обратиться к Стругацким, у них есть хорошая книжка «За миллиард лет до конца света», где говорится о сопротивлении окружающей среды. Случайным образом собирается некоторое количество учёных, техников, деятелей, и они не могут продвинуться в том, чтобы что-то существенно продумать, написать важную книгу, описать своё открытие, сделать нечто, чего ещё никто не делал. Будто пространство этому сопротивляется. Мне кажется, это очень хорошая метафора, хорошее описание сопротивления пространства, с которым мы всё время сталкиваемся. Чем большее дело мы начинаем, тем больше этого сопротивления может оказаться.

Чтобы удержаться, важно сохранить определённый дух. Он одновременно индивидуальный и общественный. Объединение духа хорошо представлено практически во всех историях религии: каким-то образом можно быть отдельным внутри этого духа и в то же время быть к нему причастным. Это важный парадокс, до которого рано или поздно, наверное, дорастает любая идеология.

То, что касается духа гештальта, — не знаю, может быть, вы как-то будете его чувствовать и замечать. Я сам стараюсь его придерживаться. Когда какие-то вещи становились слишком формальными, я отходил от системы гештальтерапии в той организации, где она становилась уже совсем формальной. Поэтому я очень боюсь формализации. Мы сейчас пытаемся описать все правила, и я всё время настаиваю: у нас не законы, а правила. Если ты можешь внятно объяснить, почему тебе нужно правило нарушить, открыто объяснить это людям, чтобы они поняли, что другим от этого не будет плохо, то можно допустить какое-то отклонение. Поэтому прошу учесть: все наши правила записаны именно как правила. Тайная попытка их нарушить — это действительно нарушение, и это нехорошо. Но запрос на исключение можно обсуждать.

Сейчас обсуждались, например, вопросы о том, как быть с образованием в других организациях. Это очень сложная вещь, и для меня здесь нет однозначного ответа. Раньше я знал все организации: они изначально прямо или косвенно начинали свой путь от Московского гештальт-института. Даже вроде бы независимый санкт-петербургский институт на самом деле возник из того, что мы отправили туда нашего контакта, Сержа Гингера, вести программу, специально чтобы развивать гештальтерапию в Петербурге. Раньше все эти организации были известны, а сейчас их стало больше. И это хорошо, я вовсе не критикую. Просто стало очень сложно разобраться, а когда сложно узнать, возникает много вопросов о разнице между одним образованием и другим. Каждый раз приходится разбираться индивидуально. В каких-то случаях это не имеет большого значения, а в каких-то оказывается очень существенным.

Поэтому мне кажется, что главным пунктом гештальтерапии остаётся индивидуальный подход. У Володи и Долла это связано со свободой и одиночеством: каждый случай единичен. Если я описываю случай так, будто другой клиент будет таким же, с теми же проблемами, — именно на этом основании возникали все мои терапевтические ошибки. Я радостно говорю: «О, я знаю, десять лет назад у меня был точно такой же случай», — и после этого наше взаимодействие нарушается. Потому что каждый случай уникален, и ориентироваться приходится именно на это.

Идентичность — важнейшая вещь. Среди социальных потребностей одной из наиболее важных является потребность в единственности, потребность в том, чтобы мои отношения хоть немного напоминали мои первичные отношения, отношения с мамой.

Есть система, которая обеспечивает наш покой, — такая же нормальная система, как та, что обеспечивает подачу тепла в дома, электричество и так далее. Этой системе спокойнее работать с определёнными людьми, и людям спокойнее в ней жить. За это меня много раз ругали, называли ретроградом, но я давно говорил, что психотерапевтам не стоит ходить на всякие массовые мероприятия, митинги — ни за, ни против. У нас другая работа. Если вас прихватило так, что обязательно хочется кого-то долго материть, чего-то требовать, кого-то обвинять, идите в лес, проветритесь, а потом возвращайтесь и работайте нормально. Наша работа гораздо важнее присоединения к подобным действиям.

Это сказано не случайно. Ещё в советские времена я был председателем одной из избирательных комиссий, которая избирала, понятно кого, — Бориса Ельцина, нашего Лакаша. После этого я понял, что это не моё, и больше никогда не участвовал в выборах ни в каком виде. Видимо, это моя позиция. Я не говорю, что все должны ей следовать. Но если вы занимаетесь гораздо более ценным делом — обеспечиваете индивидуацию и развитие каждого человека там, где он есть, так, чтобы это было наиболее гармонично и полезно, — то в вещи, которых мы не понимаем, наверное, не стоит соваться. Во всяком случае, здесь голова гораздо ценнее, чем в каком-то другом качестве.

Возвращаясь к духу: сам по себе дух не живой, он живёт через жизнь души. В гештальтерапии мы следуем душевным, эмоциональным движениям, эмоциональным порывам и поддерживаем их. Поэтому гештальтистов часто критикуют: «Заладили: что ты сейчас чувствуешь? Докопались до чувств и эмоций». Наверное, делать это нужно аккуратнее, но эмоциональная составляющая для нас чрезвычайно важна, потому что это и есть жизнь души.

О духе гештальтерапии я могу говорить, а душа, наверное, у каждого своя. Не думаю, что может быть какая-то общая душа сообщества, хотя, возможно, я чего-то не понимаю. Сообществу точно нужно сознание, а душа у каждого своя. Наверное, в этом для меня и состоит гештальтистская позиция: в индивидуальности каждого человека и в возможности для него жить в соответствии с движениями своей души.

Важно ещё раз сказать, что движения души могут быть внутренними — и здесь всё абсолютно свободно. Они могут быть словесными — здесь уже нужно проверять. И они могут становиться действиями — тогда проверять нужно особенно тщательно, действовать осторожнее.

Ещё одна метафора, относящаяся и к психотерапии, и к сообществу, — это некая общая субстанция, объединяющая нас всех. В этом смысле компьютерная метафора оказывается вполне работающей. Есть наши гаджеты, но где находится пространство, в котором они соединяются, — то, что мы называем интернетом? В каком конкретном месте можно его поймать, увидеть? Подсоединиться можно, а поймать невозможно. Где находится интернет, в котором куча иллюстраций, фильмов, разнообразных чатов? Не в этой конкретной штучке: в ней только то, что удаётся скачать в момент, когда это понадобится.

Это метафора той самой ноосферы, о которой говорили в тридцатые годы. Есть некая ноосфера, к которой мы подключаемся. Подключаемся через законсервированные источники: книги, фильмы, музыку, остатки храмов, садов, картинок. Но можно подключаться и непосредственно — через другого человека. Мы можем организовать локальную сеть между всеми нашими гаджетами, быть друг с другом в связи, расширять общий доступ к тому, что у кого есть. Мне кажется, для человечества эта метафора очень хорошо работает.

Что это означает для нас? Мы становимся устройствами, через которые клиент может подключаться к этой системе. Условно говоря, каждый терапевт — небольшой сервер для своих клиентов, где хранятся определённые вещи, пусть и недолго. То, что мы обсуждали с одним клиентом, конечно, влияет на то, что мы обсуждаем с другим. Я могу говорить, что никогда ни на что не сошлюсь, но способ разговора, который в предыдущем случае оказался полезным и работающим, я хотя бы автоматически перенесу в следующий случай, какие-то части этого взаимодействия.

Иначе говоря, у каждого работающего терапевта есть группа его клиентов. В этой группе гуляют, функционируют определённые идеи, подходы к реальности, ментальности, духовности, определённые моральные принципы. Например, если ведущая установка психотерапевта такова: «Не обманешь — не продашь», то разговор для него в принципе оказывается некоторым обманом: «Как хорошо, я нашёл такой способ обмана — мы поговорим, а мне деньги придут». Эту идею он транслирует клиентам, а клиенты — обратно ему: «Я кого-то подкуплю, и всё будет прекрасно». Так возникает определённая идея психотерапии.

Мы это замечаем, но как это описать? Есть метафора из другой серии: человек у нас такой окормляющий батюшка в сомнении. Как тут быть и что с этим делать — я не знаю. В церкви, по-моему, тоже не знают, хотя такие вещи случаются.

Люди часто не дают себе права посмотреть на небо, а ориентируются вниз, будто глаза устроены только для того, чтобы искать что-то под ногами. Извините, что я вспомнил эту притчу. Есть легенда, которая может показаться оскорбительной: шея свиньи устроена так, что её глаза никогда не видят неба. В этом смысле важно следить за своей шеей и иногда смотреть наверх, чтобы не превратиться в такое существо. Хотя правильный комментарий состоит в том, что мы вообще-то не знаем: может быть, свинья видит что-то ещё. Это тоже про дух: сумеем ли мы его удержать, сумеем ли поддержать.

Когда-то у меня возникла мысль: чтобы поддерживать дух, его, наверное, нужно поддерживать огнём и мечом. То есть развить внутри нашей организации секретную службу гештальт-инквизиции.

Как мистифицируется поле? Например, произошло какое-то событие — и говорят: «Вот поле таким способом работает». Я думаю, что понятие поля в конечном счёте, наверное, можно применить и к сфере, но это будет полная противоположность левиновскому пониманию. У Левина поле — это совокупность объектов, понятие сугубо материальное, без всяких психологизмов. Реальная материальная жизнь, объекты определяют мышление человека, его жизнь, выборы и решения.

Могу сказать, что это действительно определяет. Для меня было очень важно оказаться в Астолине. Мы девять лет подряд проводили там конференции — небольшие, потому что все махали руками и говорили: «Да ну, ехать туда, это вам обойдётся в две тысячи долларов». Теперь ко мне периодически подходят люди и говорят: «Ну что ж я не поехал?» Там становится понятно, как поле Астолина принципиально влияло на некоторые суждения. Оно действительно давало дополнительную степень свободы. Так сработало именно материальное поле.

А то, что касается ноосферы и поля, для меня остаётся вопросом, над которым нужно думать. Уж слишком неуловим этот человеческий интернет.

Когда-то я описывал, для чего нужны малые группы. Количество людей в малой группе в общем соответствует, плюс-минус, объёму кратковременной памяти. В такой группе я оказываюсь одновременно подсоединён ко многим трансляторам. То, что я говорю, то, что проявляется в малой группе, не умирает в моей голове: оно уже отправлено в мир.

В этом смысле стремление к бессмертию я считаю патологией, причём патологией человечества в целом. Мы хотим жить, когда должны умирать: у нас конечная жизнь, ничего особенного здесь нет. Но мы хотим бессмертия. И эта тенденция приводит людей в группу, потому что группа — единственный реальный способ попасть в бессмертие, участвовать в малых группах.

Поэтому максимум группового сознания — это малые группы. А целое мы можем осознать только через людей, которые специально этим занимаются, обсуждают все события, происходящие в обществе. Точно так же основная работа ведущего группы — удерживать всю группу вместе в своём сознании. Группа должна где-то размещаться. Если она не размещается у ведущего, то либо рассыплется, либо кто-то другой возьмёт на себя функцию ведущего. Функция ведущего — предоставить своё сознание для размещения группы. Такова же функция осознающего сообщества: пытаться это сделать. Поэтому «вертикаль завтрашнего» — это как раз вопрос о работе. Ответа у меня нет.

Когда вы говорите о духе, свободе и одиночестве, это важно, но этим дух не исчерпывается. Дух гештальта состоит не только из свободы и одиночества. Он не сводится, например, к конфликту между духом профессионализма и духом эволюционизма. Если уйти в дух профессионализма, можно выхолоститься; если в дух эволюционизма — получится профанация. Но если говорить о структурных, магистральных вещах, то вы как раз обозначили содержание этого духа.

Наверное, это максимальная ненасильственность. Меня в своё время привлекло в гештальтерапии то, что мне не нужно было ни во что верить. А я верить не умею, я профессиональный неверующий. К сожалению: если бы я умел верить, наверное, мне было бы гораздо легче. Но в гештальтерапии ни во что верить не нужно: всё можно проверять, стараться проверять.

Есть и серьёзное уважение к чужой жизни, потому что она у каждого своя. Человек с такими убеждениями, с такими способами жить — результат собственной жизни. Поэтому второе — уважение к другому, причём взаимное. Трудно, конечно, описывать этот дух: он очень ускользающий. Но я попробую всё это делать. И интересно сопротивление среды: когда начинаешь делать что-то действительно существенное, приходится долго преодолевать это сопротивление.

Развитие языка — существенная вещь. Одно дело продуцировать понятия, другое — поддерживать их понимание и употребление, то есть некоторую синхронизацию. Мне сразу вспоминаются разные вещи, хотя список понятий я давно не проверял.

Например, когда-то был введён гештальтистский термин «интервизия». Интервизией мы стали обозначать взаимную супервизию разных людей. Есть и технические термины, которые не очень удачны. Когда-то я пытался классифицировать работу тех гештальтерапевтов, у которых учился и которых видел. Тогда возникла классификация: есть гештальтисты, больше работающие на границе контакта, а есть те, кто больше работает с внутренней феноменологией или, как хорошо назвал один коллега, с проективными техниками.

Они используют проективные техники, и гештальтерапия при этом вполне возможна. Когда возникает вопрос: «Как же вы используете карты дорог или какие-то другие карты? Это же мистика», — ответ простой: нет, это не мистика, это нормальная проективная техника. То же самое, когда вы спрашиваете не о том, что происходит здесь и теперь, а о детстве клиента. Прошлого ведь нет, нет того ребёнка, которым вы были. Поэтому это огромное проективное пространство. Расспрашивать о детстве — точно такой же проективный тест: куда проецируется напряжение сегодняшнего момента?

Я, конечно, немного сумбурно говорю, но надеюсь, что хотя бы несколько интересных идей удалось высказать. Спасибо вам.