Фигура-фон, природа желания и прерывания контакта в гештальт-терапии

Меня зовут Федор Коноров, я гештальтерапевт, супервизор и тренер Московского гештальт-института. Живу и работаю в Москве, а сейчас по зову сердца нахожусь в Питере, поэтому у меня необычный антураж с газовой трубой. Обычно я что-то провожу из своего кабинета, но здесь пришлось обустраиваться по-другому.

У нас два часа. Екатерина Артеменко периодически приглашает меня читать различные лекции для «Ясного гештальт-терапевта», и я с удовольствием соглашаюсь. В этот раз была выбрана тема прерывания контакта. Прежде чем приступить к теории, уточню: я вижу, что нас около пятидесяти человек, и, вероятно, не все присутствующие — гештальттерапевты. Состав смешанный: есть, наверное, аналитически ориентированные люди, гештальттерапевты, экзистенциальные терапевты, представители гуманистического и КПТ-направлений — возможно, и другие, о которых я не сказал.

По ходу лекции можно задавать вопросы, уточнения и комментарии в чате. Если вам удобнее спросить устно, поднимайте руку — там есть соответствующая кнопка, и я увижу вопрос. Можно включаться прямо в процессе разговора или в паузах, которые я буду делать и предлагать вам для ответов.

Тема прерывания контакта непростая еще и потому, что не все знакомы с гештальт-теорией, а прерывание контакта — лишь одна из ее частей, хотя, на мой взгляд, очень любопытная и интересная. Поэтому, рассказывая о нем, я буду подключать фрагменты других теоретических концепций и иногда уходить в стороны. Если что-то будет непонятно, пожалуйста, сразу спрашивайте.

Начать важно с того, что понятие контакта в гештальт-терапии не имеет отношения к контакту как к хорошему взаимодействию или встрече двух людей. Иногда даже гештальтисты этим грешат, говоря: «Главное — установить хороший контакт». Здесь начинается серьезнейшая путаница, превращающая гештальт-терапию в коммуникативный тренинг, чем она ни в коем случае не является. Говоря о контакте, мы будем иметь в виду другое.

Обратимся к простой и знакомой вещи — к мультистабильным картинкам, или фигурам-фонам: смотришь и видишь то вазу, то два лица. Есть множество таких изображений: например, мужская фигура с прической, которая вдруг превращается в полуобнаженную женщину. Это оптический обман, но из него можно многое почерпнуть.

Теоретики гештальт-подхода обратили внимание, что наше восприятие постоянно организовано по принципу фигуры и фона. Такие картинки хорошо это показывают. В каждый момент времени мы выделяем одно изображение, а другое не воспринимаем — даже если знаем и помним, что оно тоже присутствует. Иногда человек, не знакомый с картинкой, не может увидеть скрытое изображение. Но, если какое-то время смотреть и фокусировать взгляд, оно становится видимым. Или другой человек может подсказать: «Посмотри сюда, обрати внимание на этот штрих, вот здесь волосы женщины». Тогда происходит интересный момент, который теоретики гештальт-подхода описывали как инсайт, или вау-эффект, — эффект узнавания.

Этот момент обычно сопровождается приятным ощущением, удовольствием от того, что мы смогли выделить и увидеть нечто прежде незамеченное. Одна фигура уходит в фон, а другая становится фигурой. Если взять самый известный пример — вазу и два лица, — то в один момент мы воспринимаем вазу, а после переключения, инсайта, начинаем воспринимать два лица. Здесь уже можно говорить о контакте: в одном случае у нас происходит контакт с восприятием вазы, в другом — с восприятием двух лиц.

Теперь вспомним не гештальттерапевтов, а гештальтпсихологов, которые были раньше и предложили много прекрасных идей. В частности, это идея гештальта как формы восприятия и идея его «пригнанности». Когда мы что-то воспринимаем — проще говорить о визуальных стимулах, хотя то же относится и к другим, — наше восприятие стремится организовать их в целостную, законченную форму.

Можно провести микроэксперимент: я показываю в воздухе четыре воображаемые точки — раз, два, три, четыре. Что это? Квадрат. Забавно, что я просто пошевелил пальцем, а люди уже говорят: «Квадрат». Наше восприятие, психика, сознание — это активный процесс. В гештальт-терапии говорят о Self-процессе: о чем-то постоянно активном. Воспринимая различные стимулы, мы все время стремимся организовать их в целостные и знакомые формы, в гештальты. Мы обычно не замечаем, как это происходит.

Вспомните эксперименты, где в слове переставлены буквы, а мы все равно его читаем. Сознание стремится к целостной знакомой форме и достраивает ее. Эта активность постоянно присутствует. Когда человеку это не удается, мы, например, сталкиваемся с феноменом тревоги. С точки зрения гештальт-терапии можно сказать, что гештальт не порождается: слишком много новизны или существуют какие-то нарушения, прерывания контакта. Стимуляция идет, возбуждение нарастает, но уложить это во что-то, связать эту энергию какой-то формой не удается. Это и порождает сильную тревогу, неприятное состояние.

Бывает, находишься среди людей, говорящих на незнакомом иностранном языке, и вдруг кажется, что узнал какое-то слово. Сознание настолько стремится понять и организовать происходящее, что доходит и до такого.

Когда мы говорим о формировании гештальта, то есть некоторой законченной формы, речь может идти об образе, об аудиальном или перцептивном ощущении, а может — о смысле. Когда человек говорит: «Я потерял смысл деятельности», на гештальт-языке это можно перевести так: «Я не могу организовать какой-то гештальт, не могу породить форму».

Здесь важно, что для порождения гештальта человек воображает. Работает воображение. Когда я показал четыре точки, вы вообразили квадрат. Теоретики гештальт-подхода говорят, что возникает фигура восприятия, организованная в связи с ведущей потребностью. Если перевести это на человеческий язык: когда я голодный иду по улице, я выхватываю из окружающего заведение с булочками или улавливаю запахи еды. Или, например, вы выбираете автомобиль, присматриваете определенную марку, а потом идете по улице и вдруг видите только машины этой марки. Не потому, что их стало больше, а потому, что некоторое мое состояние заставляет сознание выделять то, что соответствует ведущей потребности.

Воображая и формируя образ того, как можно удовлетворить потребность, важно помнить: человек сильно и многообразно обусловлен. Есть набор стимулов. Например, я хочу есть — это вполне телесное ощущение. Можно сфокусироваться на голоде и обнаружить какие-то его телесные индикаторы. Но взрослому, сознательному, трезвому человеку уже трудно найти феноменологически чистые телесные ощущения: он подвергся символической кастрации, его тело расчерчено и названо словами. Есть слова «живот», «лодыжка» и так далее. Добраться до сырого материала ощущений оказывается непросто.

Разные практики наблюдения и фокусирования на ощущениях — это попытки преодолеть барьер слов, символическое пространство, в котором мы существуем, и попробовать что-то такое обнаружить. На мой взгляд, попытка интересная, но насколько она реальна — большой вопрос.

Да, у нас есть какие-то сырые сигналы: например, голод. Но все остальное — то, как в итоге удовлетворяется потребность, — обусловлено множеством вещей: моими представлениями о том, где и как надо есть; ситуацией, в которой я нахожусь; тем, что в этой ситуации есть и что меня окружает; стимулами, влияющими на меня в момент размышления. Мои воспоминания и моя история — тоже часть ситуации.

Иногда несколько упрощенно понимают, что человек прерывает контакт со своими желаниями, не следует им, и терапевту нужно помочь ему устремиться к желаниям, чтобы ничто не мешало на этом пути. Это совершенно страшная идея. Если ее наладить, не дай бог, получится не человек, а инфузория-туфелька, устроенная по принципу стимула и реакции: в среде возникла нехватка — и человек сразу ее удовлетворяет.

Такой образ был предложен в фильме «Матрица». Помните, люди там были подключены к системе: их телесные потребности удовлетворялись, а вместо сознания им транслировалась виртуальная реальность. Понятно, почему нужна была эта виртуальная реальность. Если бы все наши потребности постоянно и сразу удовлетворялись — что, конечно, невозможно в реальной жизни, — никакое сознание нам, к черту, не требовалось бы. Сознание является результатом некоторой фрустрации, то есть задержки удовлетворения потребностей.

В этом смысле, когда рождается ребенок, он жутко кричит, потому что приходит в мир, где его контакт будет постоянно прерываться. Он попадает в мир бесконечных прерываний контакта — и его можно понять. Мама утешает его, берет на руки, успокаивает, кормит грудью, и ему более-менее хорошо. Конечно, это уже не утроба, но всё-таки что-то. Однако это не длится бесконечно: мама отвлекается, куда-то уходит, ей нужно что-то еще. И ребенок снова сталкивается с постоянным дефицитом и нехваткой.

Например, мама выходит из комнаты, ребенок начинает кричать, а папа говорит: «Подожди, мама придет, мама сейчас придет». Вместо реальной мамы, ее тепла, груди и молока ребенку предлагают войти в пространство языка, речи. Взрослому очень хочется, чтобы ребенок поскорее в это пространство вошел и согласился на эту ужасную подмену: взял вместо реальной мамы слово «мама». Такой жуткий развод и обман совершается.

Когда ребенок наконец этому учится — не будем сейчас уходить в переходные объекты и всё остальное, — он получает что-то взамен. Он учится предугадывать, ждать, понимать, что слова «мама придет» означают необходимость выдержать фрустрацию, прерывание контакта. Он порождает образ мамы и контактирует с этим образом вместо реальной мамы.

Важно помнить: прерывания контакта — не случайная неприятность, которая однажды с нами произошла. Это то, что происходит постоянно. Мы всё время чем-то фрустрированы, всё время переживаем нехватку, потому что всё, что у нас есть, — лишь замена, неравноценная замена мамы. Поэтому мы немного обречены страдать. Ничего страшного — это лирическая часть, но вполне серьезная и теоретическая.

Важна возможность отойти от конкретики и сместиться. Вот я нарисовал четыре точки, и вы сказали, что это квадрат. Если бы я нарисовал их на стене или на бумаге, вы бы всё равно сказали, что это квадрат. Эта способность переносить форму, отличать ее от конкретного воплощения для нас очень важна. Она дает возможность не окончательно расстроиться от фрустрации и ужаса: мама ушла, но есть что-то теплое и мягкое вместо нее — уже неплохо.

Когда мы говорим о контакте и удовлетворении потребностей, важно помнить, что только в очень небольшом проценте случаев речь идет о нуждах, needs: моему телу нужны белки, жиры, углеводы. Это маленький процент жизни. Всё остальное — контакт, удовлетворение потребности, желание — довольно произвольно и гибко.

Если эта произвольность и гибкость теряются, если человек утрачивает способность переключаться, возникают психологические сложности. По причине стресса, фрустрации и так далее может утрачиваться творческая способность к формированию новых гештальтов. Тогда человек привязывается к повторению, оказывается во власти, в проклятии повторения. Однажды что-то принесло ему удовольствие, было ценным, — и он старается получить это снова и снова. Но ценное уже исчезло, пропало, ушло.

И тогда человек пытается контактировать не с реальностью — не с тем, что он воспринимает, слышит, чувствует, нюхает, — а с тем, что вспоминает. При невротической загнанности и невротическом страдании мы видим человека, прикованного к своему внутреннему миру: к прошлым образам, к навязчивым мыслям. С одной стороны, эти мысли мучают его, но с другой — становятся для него каким-то надежным объектом.

Недавно у меня был хороший опыт: я пришел в зал, где было несколько картин Кандинского. Помните, у Кандинского пятна разного цвета, что-то сначала хаотичное и потом тоже хаотичное. Я сел перед большой картиной и заметил, как мой взгляд по ней блуждает. Это активный, в том числе моторный процесс: тело и глаза не фиксированы, они совершают работу.

При этом я заметил, что, даже задумавшись о чем-то, всё равно что-то выделяю. В одном месте мне показалось, что это похоже на клюв утки, потом я перевел взгляд — и увидел что-то другое. Процесс порождения форм, узнавания, объединения, называния продолжает работать. Это похоже на детскую игру в облака, когда смотреть на облака и что-то в них узнавать доставляет особое удовольствие.

Меня в последнее время занимает мысль, что сам процесс гештальтирования — по-немецки у гештальтистов это звучит как Gestaltung — приятен. В чистом виде порождение форм само по себе содержит некоторое наслаждение.

Впечатление от Кандинского, конечно, создается еще и тем, что фигуры объединены в целое: в его картинах есть определенный ритм. Важно, как всё сочетается и какое впечатление мы получаем именно от целого.

Гештальт-терапевты предложили, на мой взгляд, необычный и в каком-то смысле революционный критерий психического функционирования и психического здоровья. Они предложили смотреть, насколько гибко функционирует динамика смены фигуры и фона, насколько ритмично, грациозно, эстетично возникают выделяющиеся фигуры. Фигура — это не только визуальное. Важно, насколько она ясная, очерченная, насколько в ней есть некоторая законченность.

В противовес этому психическое восприятие может быть смазанным, нечетким, рваным. В практической работе это вполне можно увидеть. Например, человек в депрессивном состоянии может довольно хаотично перемещаться между темами или, наоборот, цепляться за одну тему. Ему сложно совершить плавный переход, развить тему, от чего-то отойти или отвлечься. Он закрыт для нового, в том числе для наших слов.

Процесс гештальтирования — это постоянно присутствующий процесс восприятия, который превращает поток стимулов, воспринимаемых со всех сторон, в формы. Это и визуальные стимулы, и то, что происходит внутри тела, и многое другое. Мы постоянно придаем этому форму.

При этом что-то всё время остается фоном, а что-то в каждый момент становится фигурой. Можно сделать еще один, немного мозгодробительный ход. В каждый момент, когда в моем восприятии есть какая-то фигура — неважно, воспринимаю ли я свои мысли, вас, какой-то звук, — я являюсь тем, кто сейчас с этой фигурой находится. Я — тот, кто сейчас говорит; я — тот, кто сейчас видит квадрат. В следующий момент я — тот, кто видит человека.

С точки зрения гештальт-подхода мы не воспринимаем всё сразу. Что-то остается недифференцированным, к чему-то мы нечувствительны. Например, сейчас вы можете заметить ощущение дыхания в области ноздрей. Вероятно, вы заметили его только после того, как я об этом сказал, а до этого не замечали, потому что находились с этим в слиянии: оно не было дифференцировано. Так же можно заметить, как одежда касается кожи в области предплечья. Когда я говорю об этом, я создаю различие, дифференциацию, предлагаю обнаружить некоторую чувствительность — и она возникает.

Не всегда это происходит легко. Наверняка вы работали с клиентами, для которых инструкции вроде «Что вы чувствуете?» или «Что вы чувствуете в своем теле?» почти не работают или не работают вовсе. У них затруднена дифференциация: они не очень ощущают что-либо.

Другой пример — бариста или сомелье, которые рассказывают про цедру, вишню и прочие оттенки в кофе или вине. Количество различий и дифференциаций, которые они умеют порождать, позволяет им обнаруживать эти вещи.

Когда мы говорим о слиянии, недифференцированности и десенсибилизации, важно понимать: с одной стороны, мы постоянно чего-то не ощущаем, не дифференцируем, не замечаем — и это совершенно нормально. Например, я могу сидеть, подвернув ногу так, что мне пока удобно, а через два часа встать и обнаружить, что она затекла и болит. Я этого не замечал. В принципе, ничего страшного, но возникает вопрос: я был настолько чем-то увлечен, что оказался нечувствителен к телесным сигналам, и это привело к не очень хорошим последствиям.

Часто человек оказывается нечувствителен к каким-то частям своего опыта и тела: отсутствуют различение и дифференциация. Это может проявляться в телесных ощущениях и не очень хорошо влиять на жизнь. Нередко, чтобы человек начал опознавать чувства и эмоции, нужно сначала научить его обнаруживать телесные ощущения.

К эффектам слияния и десенсибилизации относятся, например, эффект толпы и групповое заражение. Возможно, вы испытывали это, когда куда-то шли с компанией, особенно если было немного алкоголя: алкоголь как раз хороший десенсибилизатор. Человек может начать бить витрины, переворачивать машины, делать что-то еще. А потом описывает момент, когда словно приходит в себя, — когда отделяется от этой группы людей. Это может быть не только группа: такой группой может становиться семья или партнер. С партнером мы тоже можем оказаться в состоянии единого сознания.

Человек как будто трезвеет, приходит в себя и что-то испытывает, часто — стыд. Если говорить с точки зрения терапии, стыд может быть хорошим маркером: человек вернулся к своей субъектности, обнаружил себя и отделился от кого-то или чего-то другого. Он переходит от «мы это делали» к «это я делал». Поэтому стыд далеко не всегда плох; честно говоря, иногда он очень полезен.

При этом нельзя сказать, что десенсибилизация и слияние сами по себе плохи. Мы не можем осознавать всё. Наше сознание в каждый момент выделяет фигуру контакта — как прожектор в темноте, который освещает небольшой кружок. Всё остальное остается в недифференцированности. Проблема возникает, когда прожектор осознавания никогда не доходит до каких-то областей жизни человека.

Например, человек может находиться в семейном сценарии или традиции, не слишком хороших для его жизни, но никогда об этом не задумываться. Для него что-то очевидно: Новый год — это когда все нервничают, мама с папой ругаются, так всегда и проходит Новый год. А что бывает иначе — ему даже не приходит в голову. Это как рыба и вода: нечто само собой разумеющееся, чего человек не замечает. Так здесь и работают слияние и десенсибилизация.

Помогая человеку выходить из слияния, мы задаем простые вопросы: что с ним происходит, что он чувствует по какому-то поводу. Но важнее самой техники терапевтическая позиция: для терапевта не должно быть ничего само собой разумеющегося, ничего совершенно очевидного. Тогда он уже в некоторой степени защищен от слияния.

На любой комментарий или рассказ можно задать вопрос. Если же для терапевта что-то само собой разумеется — политическая позиция, взгляды, сексуальные практики или что угодно еще, — он о чем-то просто не спросит. Не потому, что намеренно остановит себя, а потому, что не заметит того места, где можно было бы спросить. «Ну да, мы же все так делаем. Мы все любим детей. И кошечек». С тараканами, правда, уже не так очевидно.

Слияние — совершенно естественный процесс. Мы соединяемся с людьми, с креслом, в котором сидим, с общностями, с воздухом, которым дышим. И это хорошо: если бы мы всё время полностью контактировали со всем этим, мы бы сошли с ума. Когда мы говорим о прерываниях контакта, речь всегда идет о степени и гибкости. Быть в слиянии прекрасно, но хорошо, чтобы оно могло начинаться и заканчиваться, чтобы одно слияние сменялось другим или неслиянием. Важно движение.

Следующий механизм прерывания, или организации, контакта, некоторый стиль контакта — это интроекция. С момента, когда ребенку выдали слова, мы живем в речи, думаем словами и постоянно обусловлены этой речью. В определенной степени это прекрасно. Человек просыпается утром и знает: «Я Федор, я гештальтерапевт, занимаюсь терапией, веду вебинары». Его программа на день уже сформирована, и, руководствуясь описаниями себя, неким нарративом, в котором он живет, он может действовать.

Все хорошо до тех пор, пока человек не сталкивается с психическим страданием, симптомом или некоторым избытком, который не удается разместить в привычных описаниях себя. Например, «я гештальтерапевт» — это прекрасно, но чего-то не хватает. Или, напротив, возникает избыточное возбуждение, которое не удается как-то уложить. Бывает, человек знает, что ему надо делать нечто определенное, делает это, но удовольствия получает всё меньше и меньше.

Например, можно спросить: «Почему ты хочешь, чтобы деньги у тебя были заработаны только трудом? А как насчет казино?» Мы становимся теми, кто пытается вырваться из определенного нарратива, из какой-то традиции. Но это не означает потери уважения к традиции. В гештальтической истории здесь были некоторые промахи. Способность критично относиться к чему-то, переспрашивать и уточнять не означает унижения или агрессивной нападки.

Внутри нас всё время звучит речь, которую вложили мама и папа, показывая: «Это стол, это стул, это человек». Мы берем эту речь, эти формы и словно покрывалом или сеткой набрасываем их на реальность. Реальность мы никогда толком не воспринимаем непосредственно, а видим ее сквозь призму речевых и других конструкций.

Если говорить таким языком о травме, то травма — это момент вторжения реальности, с которым наш аппарат восприятия, речи и рефлексии не успевает справиться. Всё слишком интенсивно, быстро, ново, незнакомо, больно — и потому невозможно описать и назвать.

Возникает вопрос: происходит ли интроицирование только на уровне нарратива, когда человек уже воспринимает слова, или травма в довербальный период, существующая как импринт, тоже является интроектом? Я не уверен, что могу так это описать. Если травматизация происходит в довербальный период, ребенок в силу своей довербальности никак не может ее описать и переварить.

Вероятно, в терапии это может проявляться в том, что сейчас называют разыгрыванием: не в вербальной форме, а, например, в отношениях клиента и терапевта, в феноменах этих отношений. Человек не может что-то сказать, но может что-то сделать. Не может рассказать о чем-то, но может сделать так, чтобы это почувствовал терапевт. Наша попытка состоит в том, чтобы проделать работу, которая тогда была невозможна: описывать, дифференцировать, называть, замедляться.

Если говорить об интроицировании как о прерывании контакта, можно представить два полюса. С одной стороны — человек, которого по старинке можно назвать невротическим: он весь «изъезжен» этим текстом, интроицированием, плотно в нем сидит и даже не может из него выглянуть. Он живет аккуратно, ничего плохого не делает, но мучается именно от того, что всё уже описано, названо, всему дано наименование.

Важно, что наименование, текст и речь не существуют отдельно от других людей. Мы всё время находимся в едином речевом пространстве. С другой стороны, есть люди, которые пытались войти в символическое пространство, но вошли не до конца. Они периодически переполняются чем-то, что никак нельзя назвать и описать — ни в сказке сказать, ни пером описать. Они приходят в терапию, и мы стараемся им помочь. Это могут быть импульсы, разыгрывания: иногда человек не может в терапии что-то сказать, но может что-то сделать или вызвать в нас определенное переживание.

Проекция — это механизм, который дает нам возможность предполагать что-то о другом. Мы смотрим на человека и думаем: что он сейчас чувствует, о чем думает, чего хочет или не хочет от нас. Проекция — совершенно необходимая вещь. Без способности проецировать человеку вообще было бы трудно быть человеком: мы постоянно что-то предполагаем.

Иногда мы предполагаем правильно, иногда нет. Например, мы думаем, что кто-то ждет нас и скучает, поэтому спешим к нему. Приходим и спрашиваем: «Ты скучал?» Он отвечает: «Да, скучал». Говорит он правду или нет — неизвестно. Возможно, он не скучал, но предполагает, что, если скажет «нет», мы расстроимся. Хотя на самом деле мы могли бы и не расстроиться, потому что вообще не очень хотели идти. Проекция — основа человеческого социума. Без нее всё бы сломалось: люди всё время говорили бы друг другу правду, и грандиозные скандалы наступили бы сразу.

Поэтому мы не говорим, что от проекции нужно избавиться. Но если в каком-то месте она чрезмерно усиливается, не проверяется или становится совершенно ригидной, с ней нужно работать. Например, в аналитической позиции терапевт может не отвечать прямо. Я специально не говорю «аналитическая позиция», потому что современная аналитическая работа тоже очень разная; я пытаюсь передать суть. Человек может сказать терапевту: «Вы наверняка холодный, злой, вообще такой человек, у которого и семьи-то быть не может. У вас есть семья?» В ответ можно спросить: «Как вам кажется? Что вы думаете, фантазируете о том, как устроена моя личная жизнь?» То есть не опровергать проекцию, а предложить человеку ее развить. Сейчас я говорю именно о терапевтической работе с проекцией.

В терапии у терапевтов, конечно, возникает очень много проекций. Здесь стоило бы еще сказать о проективной идентификации, но мы не успеем. Суть в том, что это один полюс работы — очень интересный и полезный, потому что через проекцию и перенос человек может многое проявить, а мы можем многое увидеть, узнать и обнаружить.

Другой, противоположный полюс — когда терапевт старается появиться, быть живым, реальным человеком, обозначать себя, говорить о том, что чувствует, не стесняться сообщать что-то о своей ситуации или личной жизни. Тогда подход к проекции и переносу совершенно другой. Задача уже не развивать и анализировать проекцию, а работать с тем, что происходит, когда она не подтверждается: как человек справляется с разочарованием, готов ли он верить тому, что говорит терапевт, или нет.

Если говорить о проекции в нашей клинической работе, то в глубине проблема часто выглядит так: человек проецирует нечто на мир, а реальность — или мы как часть реальности — отвечает: «Нет, это не так». Например, человек говорит: «Ты мужчина, а все мужчины сволочи и подонки, я знаю». Я отвечаю: «Нет». А он говорит: «Ну конечно, рассказывай». Огромное количество проблематики можно описать именно так: у человека есть проекция, что мир опасный, страшный, недружелюбный, что люди определенным образом устроены. Но попытка опровергнуть эту проекцию часто не работает. И это составляет львиную долю нашей работы.

Начинающие терапевты порой расстраиваются и удивляются, когда пытаются «вернуть человеку проекцию»: говорят, что это его предположение, предлагают посмотреть на ситуацию иначе, — а ничего не меняется. Но это действительно может не работать и не должно работать сразу. Сложные, мрачные проекции часто возникают из травматического опыта. Человек породил свое представление о мире исходя из неприятного опыта, и слов недостаточно.

Именно здесь возникает вопрос о длительности терапии: почему она занимает время, почему это отношения, почему так важен клиент-терапевтический контакт. Если бы терапевт мог вырвать сердце и сказать: «Вот тебе мое сердце, я жертвую ради тебя», возможно, это помогло бы одному клиенту — хотя сам терапевт работал бы недолго. Теоретически какой-то чрезвычайный опыт сострадания или самопожертвования мог бы перекрыть тяжелый травматический опыт, но в реальности это невозможно.

Здесь есть два пути работы. Один — через клиент-терапевтические отношения формировать у клиента новый опыт. Другой — сопровождать его в переживании травматического опыта, чтобы через сопереживание и чувства происходило оздоровление. В этом втором варианте мы становимся теми людьми, которых тогда не хватило: когда человек прикасается к своему травматическому опыту, рядом оказывается кто-то, кто может быть с ним.

Травма — это не только само событие. Есть представление, что травма — это еще и то, чего при этом событии не было. Один человек может пережить нечто тяжелое и получить ПТСР, неприятные последствия, расстройства характера, а другой — нет. Потому что одного поддержали, он смог кому-то рассказать, а другого — нет. В этом смысле терапевт становится тем, кто может свидетельствовать происходившему. Правда, здесь тоже часто проявляется проекция: мы сочувствуем человеку, когда он рассказывает, а он не верит этому сочувствию, закрывается и боится. Но само свидетельство целебно. Если человек смог говорить, это уже очень много.

Еще один механизм, который гештальт-терапевты описывали, говоря об организации контакта, — ретрофлексия. Ретрофлексия подразумевает, что некоторая интенция, возбуждение, энергия направляются человеком не в среду, а на себя. Теоретически человек как будто смещает границу между собой и окружающей средой: она начинает проходить по нему самому.

Например, человек говорит: «У меня болит голова, проклятая голова, какого же черта ты болеешь, ты не даешь мне спокойно смотреть кино». Или: «Я опять проспал мои любимые занятия в университете. Я же их очень люблю, но почему-то опять проспал. Это всё моя проклятая сонливость». Человек как будто расщепляет себя, разделяет и начинает взаимодействовать с собой. Диалог, активность, действие, которые могли бы быть направлены вовне, смещаются на него самого.

Если присмотреться, во всех этих ситуациях человек избегает взаимодействия с окружающей средой по вполне понятным причинам. Он не хочет что-то проявить, показать, чего-то боится. Например, он не хочет сказать другим людям: «Да к черту ваш институт, я не хочу туда ходить, мне неинтересно, мне скучно». Вместо этого он начинает взаимодействовать с собой, уговаривать себя: «Ну давай, пойдем».

Если бы у нас не было способности к ретрофлексии, ни о какой цивилизованности и сознательности речи быть не могло бы. Наличие внутреннего напряжения, внутреннего диалога, конфликта — это то, что делает нас взрослыми людьми. Ребенок постепенно выходит из режима непосредственного полевого поведения, когда он просто пошел и взял, и приходит к способности остановиться, удержать импульс, вступить во внутренний диалог.

Говоря о работе с ретрофлексией, мы подразумеваем, что важно поддержать человека в некотором выходе наружу, в среду. В гештальт-терапии это могут быть интервенции вроде: «Скажи это мне». Например, терапевт сообщает: «Я хочу увеличить цену сессии», а человек отвечает: «Хорошо», — но видно, что за этим «хорошо» остановлена какая-то часть интенсивности, импульса. Тогда мы можем предложить человеку выразить это, привнести в контакт, встретиться с реальностью и новизной. Это всегда страшно.

Ретрофлексия, как и другие механизмы прерывания контакта, позволяет избежать новизны, избежать столкновения с реальностью. Но некоторая степень такого избегания делает нас людьми. Если бы мы всё время были полностью растворены в реальности, была бы невозможна идентичность. Почему я, например, называю себя Федором? Некоторые люди берут себе новые имена. Когда клиент приходит и говорит: «Я решил взять себе новое имя», у некоторых терапевтов дергается глаз, потому что это может восприниматься как момент, связанный с психотическими изменениями идентичности: человек как будто не согласен с устойчивостью своего образа и пытается напасть на этот порядок.

Если говорить о контакте и его прерывании, задача в том, чтобы человек мог прерывать контакт. Если он не сможет этого делать, он станет чем-то вроде собачки или кошечки либо отправится в психотический мир. Если же он будет прерывать контакт слишком сильно, то станет спокойным, порядочным, но практически мертвым. Поэтому мы пытаемся оказаться где-то посередине.

У некоторых терапевтов есть идея, что клиента обязательно нужно научить удовлетворять собственные потребности, чтобы потребность непременно была удовлетворена. Но здесь важно на шаг отступить: чтобы потребность была обнаружена и у человека появилась свобода обращения с ней. Не обязательно ее удовлетворять; важно иметь выбор — удовлетворять или нет.

По поводу идеи «онлайн как форма прерывания контакта» был короткий пост: «Слияние, интроекция, проекция, ретрофлексия, эготизм, онлайн». За время работы онлайн, особенно после пандемии, у меня сформировались некоторые представления об этом формате. Я предпочитаю очную работу. Для меня важнее всего то, что онлайн минимизирует присутствие внешних факторов: помещения, возможности тактильного контакта. Возможность тактильного контакта не означает, что он обязательно нужен. Но одно дело — иметь возможность и не пользоваться ею, другое — не иметь возможности вовсе. Это серьезная разница.

Онлайн также меняет значение третьего в аналитическом смысле — диады и третьего. В онлайне эта форма третьего, на мой взгляд, несколько усохшая, и у этого есть последствия, о которых трудно быстро рассказать.

О работе в гештальте с довербальным опытом, насколько я понимаю, пишет Джанни Франчисетти. У него встречаются такие понятия, как атмосфера; сейчас он активно это разрабатывает. Есть у него и образ зоны за Геркулесовыми столбами — зоны довербального опыта. Можно поискать «Франчисетти, атмосфера, Геркулесовы столбы». О довербальном опыте также пишет Руэлла Франк, хотя с ней я знаком меньше.

Если будут вопросы по теме или по литературе, можно написать мне в Телеграм. Если набрать в поиске «Федор Коноров», можно попасть на мой сайт, там есть контакты. Спасибо за внимание и участие.