Про страх, тревогу, фобии и немного о магическом мышлении

Завершающая лекция цикла «Ясный разговор о чувствах» проходит совместно с проектом «Добрый фонд» — центром, который работает с семьями и детьми. Все деньги, полученные сегодня от лекции, пойдут в фонд. Вернее, мне уже сообщили, что они уже пошли.

Добрый вечер. Меня зовут Фёдор, и сегодня мы будем говорить о страхе. Мне всегда интересно, почему люди в среду вечером приходят поговорить именно про страх. Какой его сорт вас больше интересует или, может быть, какой вы больше любите? Прислушайтесь к себе: какой страх вам симпатичен?

Возможно, вам нравится ужас. Фильмы ужасов особенно хорошо научились его передавать, когда перестали просто показывать чудищ. Раньше там было чудище, которого нужно бояться. А теперь, когда смотришь такой фильм, действительно испытываешь ужас. Может быть, вам нравится именно страх, вы ему симпатизируете, даже любите себя пугать. Выходишь из квартиры, думаешь: «Жуть», — и внутри возникает приятное волнение, энергия. Такой способ переживать страх вполне может быть симпатичным.

А может быть, вам ближе тревога. Тревога — это когда нет чего-то конкретного, чего можно было бы испугаться, или когда пугающие вещи быстро сменяют друг друга. Возникает напряжение: то звук, то вода из крана, то за окном что-то мелькнуло. Человек уже под диваном, ему страшно. Я, правда, мало знаю людей, которым нравится тревога: обычно она переживается как нечто очень напряжённое.

Можно поговорить и о трепете. Есть устойчивые выражения: «благоговейный трепет», «сакральный трепет». Это интересная разновидность переживания страха. Например, если вы бывали в гробницах или заходили в какой-нибудь склеп, то, возможно, испытывали чувство, в котором страх смешивается с чем-то особенным. Это и называют трепетом.

Есть ещё мандраж. У меня сейчас мандраж, но мне удалось смешать его с контрактом: поэтому я что-то рассказываю. Главное — переработать мандраж азартом, тогда всё нормально. Если мандраж победит, я начну запинаться и спотыкаться, но потом снова продолжу.

А на свиданиях люди испытывают волнение. Они боятся, говорят: «Очень страшно, что там будет», — волнуются, но многие очень любят это делать.

Моя идея — сориентироваться в том, что интересно вам. Я вижу эту лекцию скорее как размышления психолога. Я работаю с клиентами в индивидуальном режиме уже восемнадцать лет, и довольно большая часть проблематики, с которой я сталкиваюсь, связана с теми или иными разновидностями страха.

Иногда страх очень явно обозначен: например, это фобии, рациональные или иррациональные страхи. А иногда он не выглядит страхом. Человек очень хочет близких отношений, любит отношения, но всё время что-то обламывается, срывается. Или он всё время сбегает от алтаря: просто чувствует, что это «не тот человек». Но, возможно, это страх, и тогда с ним тоже нужно выстраивать внутренние отношения.

Мы будем беседовать, я буду отвечать на вопросы и что-то комментировать. Пожалуйста, в процессе поднимайте руки, задавайте вопросы: мне это не мешает, а наоборот помогает. Лекция не академическая, я не буду углубляться в исследования. Скорее, мы поговорим о чём-то насущном, посмотрим на психологические взгляды на природу страха и попробуем подумать, как вообще с ним быть, что с ним делать.

Понятно, что многим хочется быть бесстрашными. Но бесстрашие тоже стоит обсудить. Когда мы говорим о сильных переживаниях, таких как страх, мы неизбежно попадаем в зону социальных предписаний и запретов. Например, если вам доводилось злиться, вам могли говорить, что злиться нехорошо. А бесстрашным быть тоже не всегда возможно и полезно. Если человек решил быть одновременно добрым и бесстрашным, это довольно трудная задача. Я расскажу почему.

Из зала: «В последнее время меня преследует огромное состояние тревоги: что будет завтра, как жить. Плюс накладывается чувство, что я не реализую себя в жизни. И ещё есть страх: когда я буду лежать на смертном одре, оглянусь на свою жизнь и пойму, что всё было зря. Этот страх меня постоянно накрывает».

Спасибо. Мы обязательно поговорим и об актуальности нынешней ситуации, и о психологических аспектах тревоги. Сегодня я случайно увидел в интернете мем: человек планирует жизнь, а дальше — коронавирус и война. Конечно, об этом стоит говорить.

Из зала: «Я тоже учусь на психолога, и сейчас эта проблема действительно системная: состояние тревоги затрагивается очень часто, буквально у всех».

Да, тревоги стало больше.

Из зала: «Я постоянно остаюсь в неудобных, некомфортных для себя отношениях — с мужчинами или даже с друзьями, — потому что сильно боюсь остаться одна. И даже три года терапии не позволили мне избавиться от этого страха».

Спасибо.

Из зала: «Я иногда обнаруживаю страх выбора, особенно если это какой-то базовый, окончательный выбор. Это может быть связано с карьерой, профессиональным путём. Я сейчас перехожу из предпринимательства в другую сферу, есть много путей, в том числе вариант с эмиграцией из России, и страшно упустить что-то важное».

Да. Или, наоборот, страшно, что кто-то сделает нечто громкое, опасное, разрушительное, и это изменит твою жизнь. У нас уже прозвучали тревога, выбор, бесстрашие, страх отношений. Ещё говорили о тревоге за детей, о том, как подготовить их к будущему.

Давайте начнём с тревоги. Это вообще то, с чем люди часто приходят в терапию: какую бы тему они ни принесли, за ней нередко обнаруживается тревога. Попробуем немного определить, о чём речь, чтобы научиться распознавать её в себе. Это важно, потому что тревога не всегда бывает ясной, и не всегда понятно, что это именно она.

Один вариант — когда человека посещают какие-то мысли, он замечает их, прокручивает, рано просыпается ночью и о чём-то думает. Тогда он может опознать: «Это тревога». Но существует множество феноменов, которые выглядят иначе. Например, соматические проявления тревоги: непонятные боли, хроническое напряжение в шее или спине. Человек ходит на массаж, его разминают, а массажист говорит: «Опять всё под лопатками зажато. Уже разминали, а оно снова вернулось». Это самый лёгкий вариант; бывают и более серьёзные состояния.

Иногда человек не знает о своей тревоге. Он не понимает, что его психика, тело или бессознательное находятся в напряжении и беспокойстве. Поэтому в терапии бывает важно увидеть: то странное физическое состояние, бессонница, которую списывают на усталость или соседей, — возможно, проявление тревоги.

Тревога может выражаться и в деятельности. Человек становится очень активным, берётся за множество дел, всё время чем-то занят. В современном мире это распространено: трудоголизм — социально одобряемая разновидность зависимости. Хотя, если присмотреться, она может быть столь же разрушительной и опасной, как другие зависимости, просто общество относится к ней благосклоннее.

Когда психологи видят зависимость, например трудоголизм, они обычно ищут состояние, которое стало её причиной. Зависимость часто оказывается своеобразным самолечением. Человеку плохо, и он как будто назначает себе лечение: пачку сигарет в день или ещё больше работы. Это действительно работает — но разрушительно, вредно, деструктивно. Тем не менее то, из-за чего человек к этому пришёл, на какое-то время оказывается под контролем.

Такой способ обращаться с тревогой через активность хорошо заметен в терапии. Терапия — это не консультация с готовыми инструкциями, не тренинг и не заранее заданный сценарий. Человек спрашивает: «Что делать? Какой у нас план?» А я могу ответить: «Говорите всё, что приходит в голову, что для вас сейчас важно и актуально». И просто слушаю.

Тогда становится заметно, что в момент паузы тревога возрастает. Она может выражаться по-разному: например, человек начинает снова спрашивать, что делать и какой план. Или он злится: «Почему мы молчим? Время идёт, давайте работать, давайте справляться с моей тревогой. Непонятно, что происходит». Это понятная реакция. В момент пустоты, незаполненности, когда как будто не за что схватиться, тревога усиливается.

Слово «схватиться» здесь важно. Есть психологический взгляд на тревогу, связанный с тем, что для развития психики, для психологического благополучия и здоровья нам нужна константность объекта. Если перевести на обычный язык, кому-то из нас повезло: мама была в порядке, не находилась в послеродовой депрессии, не работала на трёх работах. Когда мы, будучи совсем маленькими, кричали, она возвращалась, подходила, наклонялась к нам.

У младенцев, помимо потребности есть и спать, есть жизненно важная потребность в присутствии мамы. Это было обнаружено в психологических экспериментах. Ребёнку важно, чтобы мама была рядом, появлялась, находилась поблизости. Если её нет, если она ушла, хотя физиологические потребности ребёнка удовлетворены, он начинает кричать, плакать, ему становится очень плохо.

И здесь мы возвращаемся к зависимости. Это властительная и опасная история, потому что мама то приходит, то уходит; то у неё депрессия, то она уехала в командировку, то ещё где-то. Любимый человек тоже то рядом, то в депрессии, то уехал, то вернулся, то снова исчез. Работа — тоже нечто, за что можно схватиться, но она не может надёжно заменить это присутствие.

Например, люди, которые курят, часто замечают: понятно, никотин что-то делает, но важно и другое — сама сигарета, которую приятно взять в руки. Если её отобрать, почему-то становится нехорошо. Тактильные ощущения, приятность нажатия, прикосновения — думаю, всё это сильно влияет на формирование зависимости. Возникает ощущение, что есть нечто постоянное, что может снизить тревогу, успокоить.

Люди в кармане — прекрасное достижение цивилизации. Но здесь важно сделать шаг назад и спросить: какова вообще почва страха, зачем это чувство в нас заложено, откуда оно появилось?

Страх нужен, чтобы выживать: чтобы нас не убило, не загрызло и так далее. Есть много психологических соображений и исследований о страхе насекомых, змей и прочих вещей, которые эволюционно в нас зашиты. Если что-то чёрное определённым образом шевелится по земле, где-то внутри как будто прошито: этого надо бояться, от этого надо бежать. Это страхи, связанные с выживанием, и они действительно помогали нам и продолжают помогать выживать.

Наша психика также запрограммирована реагировать на резкие и громкие звуки или движения. Если сейчас крикнуть или хлопнуть, возникнет рефлекторная реакция: мы вздрогнем, закроем глаза, внутри всё сожмётся, выделится адреналин, который помогает быстрее бежать. Это довольно подробно исследованные и описанные вещи.

Но есть и то, что часто остаётся за кадром. Один из моих любимых писателей — Курт Воннегут. Помимо прекрасных книг, у него были прекрасные лекции: он ездил по Америке и выступал перед студентами. В лекциях он говорил о семье и социуме, развивая довольно простую мысль: человеку нехорошо быть одному.

Сейчас часто обнаруживается, что страх, тревожность, напуганность и напряжение человека связаны с его изоляцией. Причём эта изоляция не всегда заметна и очевидна для самого человека. Он может сказать: «Какая изоляция? У меня пять тысяч друзей в Facebook». Но из них он мало кого знает, многих просто боится.

Если посмотреть на то, как функционирует сознание, современные психологические и психотерапевтические теории говорят, что сознание переживается нами как нечто индивидуальное. Особенно это свойственно западной культуре: кажется, что «я» — это моё сознание, то, что находится у меня в черепной коробке. Кажется, что если я уйду в лес и буду там сидеть, я всё равно останусь собой и всё будет хорошо.

Но проводились эксперименты по сенсорной депривации. Человека помещали в воду, покрытую специальной плёнкой и нагретую до температуры тела. Вокруг — полная темнота и тишина. Благодаря плёнке, воде и постепенному привыканию рецепторов исчезали даже тактильные ощущения. Через некоторое время люди начинали испытывать серьёзный ужас, дезориентацию, двигаться в сторону почти безумного состояния.

Получается, что наше сознание устроено как связь и контакт с окружающим миром и другими людьми. Это отчасти похоже на тот контакт ребёнка с матерью, о котором мы говорили.

Травма — это экстремальное обучение. Оно происходит настолько жёсткими и жестокими методами, что человек мгновенно чему-то учится. Например, человек, вернувшийся из боевых точек, может упасть на улице, если рядом выключится или громко сработает мобильный телефон. Ему можно долго объяснять, что всё безопасно, но рационально это не работает: он видит происходящее вокруг иначе. Он экстремально быстро чему-то научился.

То же происходит, когда мы были в беззащитном состоянии и с нами случилось что-то тяжёлое, неприятное, травматическое. Мы чему-то научились и затем всё время действуем так, как научились. Процесс разучения, отделения личности от этой единственной усвоенной ситуации может быть довольно долгим. Он происходит, например, в терапии — в контакте с терапевтом.

Я оказываюсь с человеком, между нами возникают особые терапевтические отношения, не выходящие за пределы кабинета, и я строю их так, как научился. Например, я не доверяю терапевту: «Кто ты такой? Странный человек, с бородой, я плачу тебе деньги, у тебя хорошие глаза — и почему я должен тебе доверять? Почему я должен верить, когда ты говоришь, что видишь меня или беспокоишься обо мне?» Почему я должен доверять хотя бы неделю или месяц? А ты говоришь: год. Ну ладно.

Терапевт говорит: «Несмотря на то, что ты позвонил мне ночью и сказал: “Сдохни”, я всё равно здесь». Проходит три, четыре, пять лет, и что-то начинает меняться. Когда мы говорим о таком переобучении, возникает парадоксальный момент: оно происходит через опыт.

Если мы серьёзно напуганы, если у нас есть страх в отношении жизни или людей, мы логично взаимодействуем с миром так, как будто угроза уже существует. Если я знаю, что людям — например, женщинам, мужчинам или кому-то ещё — доверять нельзя, то даже если мне долго объясняли обратное, я всё равно буду смотреть на людей с недоверием, спрашивать: «Почему ты приближаешься ко мне? Что происходит?»

Человек, с которым я так разговариваю, может отдаляться, защищаться, уходить. И тогда я думаю: «Ну вот, я же был прав». Это то, что в психологии называется самоподтверждающимся пророчеством. Более специальное название — проективная идентификация.

Я проецирую на другого человека свою картинку: уже вижу, что он пришёл захватить меня, ворваться, сломать мои границы. А затем начинаю вести себя так, что сам участвую в превращении его в такого человека. Он становится таким — и моя первоначальная уверенность подтверждается.

Когда мы говорим о терапии, одна из задач психолога — оставаться, не уходить и не идентифицироваться проективно. Если с ним обращаются так, будто он опасен, он не отвечает нападением или уходом. Тогда может появиться новый опыт. Я могу сказать человеку: «Я вижу, что ты мне не доверяешь, боишься меня и поэтому держишься подальше. Я понимаю, что у тебя есть для этого основания. Мне может быть неприятно, но я всё равно остаюсь. Я не буду нападать на тебя и не уйду».

Именно здесь может возникнуть другой опыт — глубокое переобучение.

Ещё важно сказать о проекции. Мы говорим о ней, когда какие-то наши переживания оказываются для нас запрещёнными. Одно из самых запрещаемых переживаний — злость, агрессивность.

Вспомните детей. В определённом возрасте многие начинают бояться тёмной комнаты. Если ребёнок раньше приходил к бабушке с палкой, бил её и это воспринималось как что-то незначительное, то позднее ему начинают говорить: «Прекрати, это нехорошо». Его агрессивность — сама по себе нормальная — начинает запрещаться и подавляться.

Если это происходит резко и подавляюще, ребёнку не предлагают другую форму выражения — например, выразить злость словами, — а просто говорят: «Я не могу на тебя смотреть, когда ты такой злой», «Ты же моя девочка, девочки так не делают», то психика получает сложный конфликт. Я понимаю, что во мне есть злость, но чувствую, что это плохо. Что делать?

Тогда тёмная комната становится прекрасным местом, куда можно поместить эту злость. Она тёмная, там ничего не видно, но там может быть что-то: чудовище, монстр, дракон. Хотя на самом деле это собственная злость, которая как будто сменила место, произошла её релокация. Теперь она живёт в тёмной комнате. Такими проективными механизмами мы часто и пользуемся.

Если говорить о страхах, то очень распространён страх за ребёнка: «Я всё время думаю, вдруг с ним что-то произойдёт». Возникают разные страшные картины. При этом у нас социально принято любить детей, а ненавидеть своих детей или не хотеть с ними быть — очень осуждаемо. И когда мама начинает замечать собственную агрессию к ребёнку, когда ей неудобно признать, что не хочется с ним возиться, что хочется заняться своими делами или в какой-то момент освободиться от него, она может проецировать эту злость в страх: «Вдруг с ним что-то случится?»

Это сложная, двуединая вещь. Я несколько раз сталкивался с таким в практике. Например, человек приходит, у него с близким хорошие, тёплые отношения. Но вдруг после терапии он рассказывает: «Я ехал и почему-то подумал, что мы разбились в страшной аварии. Не знаю почему, но очень испугался». И тогда я думаю: возможно, закончился какой-то конкретный, условно говоря, букетный этап отношений, начинается следующий, важный этап, в котором появляются другие чувства. Но пока они нелегальны, пока не выявлены, они существуют в шуме фантазий, образов, странных снов.

Важно поддержать тревожных людей: когда мы чего-то боимся, когда нам снятся кошмары, возникают пугающие образы, это в некотором смысле творческий акт. Он позволяет проживать внутренние конфликты. Например: «Как же так, надо быть хорошей мамой, а я гневаюсь». Если об этом нельзя думать, то гнев как будто ищет другой выход.

Часто говорят о художнике: посмотрите, в какой-то период он начал писать такие картины, и это связывают с тем, что происходило в его жизни, с личной драмой или каким-то важным событием. Наши психологические симптомы — тоже своего рода творчество. Просто картину не удалось перенести на бумагу, и она проявляется в не очень приятной форме: в тревоге, страхе, кошмаре. Но задача этого творчества — как-то защитить жизнь человека.

Важно дать этому творчеству жизнь. Когда человек относится к страшным снам только как к угрозе, он входит в напряжение: «Вдруг что-то случится?» И тогда не происходит ни сублимации, ни освобождения энергии. А в страхе действительно очень много энергии, много возбуждения, и вопрос в том, куда оно будет направлено.

Мой учитель по скалолазанию говорит, что неправда, будто у страха глаза велики. У страха глаза маленькие. Когда страха много, вся энергия уходит на то, чтобы смотреть вокруг и искать опасность. Человек начинает бояться и ходит в постоянной настороженности. Можно сказать, что это творчество оказалось остановленным, незавершённым.

Есть приём усиления, амплификации. Обычно, сталкиваясь с тревогой или страхом, мы пытаемся их остановить и подавить: «Хватит, прекрати волноваться, не бойся». Например, перед публичным выступлением человеку говорят: «Не волнуйся». На этом, как правило, всё и заканчивается. Обратная идея состоит в том, чтобы предложить человеку усилить страх: «Расскажи, как это могло бы быть ещё страшнее. Давай представим, разовьём эту историю».

Тогда это творчество становится более выразимым, в него помещается больше энергии. Я помню женщину, у которой были страхи, связанные с терактами. Когда она ходила по улице или ехала в машине, у неё возникали конкретные фантазии о том, где и как может произойти что-то страшное. Я предложил ей: «Давай вместе подробно представим, что именно здесь могло бы случиться, как бы это развивалось». Она увлеклась, стала описывать, и это оказалось очень захватывающим. По мере рассказа она сказала: «Я не понимаю, что происходит: я тебе рассказываю, но мне становится спокойнее». Тревога и страх уменьшались, потому что происходило присвоение этой активности, возвращение проекции.

Вопрос о страхе за детей часто связан ещё и с магическим мышлением. Например, мать взрослых детей, которым двадцать один и двадцать лет, может прочитать, что за время взросления ребёнка родители «миллион раз его похоронили», и эта мысль западает. Дочь уходит в ночной клуб, и мать боится уже не столько за дочь, сколько того, что сама начнёт бояться, создаст какое-то «квантовое поле» и тем самым спровоцирует беду. Возникает ощущение, что дочь нужно защищать от собственных мыслей.

Магическое мышление есть у всех, и оно не просто есть — оно должно быть. Это этап развития психики: ребёнок растёт, и в определённом возрасте у него возникает представление, что его мысли, желания или действия могут непосредственно влиять на происходящее.

Мы полжизни пытаемся всё-таки обнаружить собственное всемогущество, а если нам сильно страшно, то особенно настойчиво его ищем и прибегаем к разным способам. Дилемма тревоги иногда выглядит не как выбор между спокойствием и тревогой. Выбор другой: либо ощущение бессилия, либо тревога. То есть не «я выбираю спокойствие», а «я выбираю тревожиться, чтобы не сталкиваться с тем, что я ничего не могу контролировать».

Если у меня есть ценности, если у меня есть дети, то, возможно, мне всю жизнь будет страшно. Ритуалы и вера в контроль как раз защищают нас от переживания бессилия. Нам очень хочется поддерживать идею, что мы можем контролировать ребёнка, его жизнь, происходящее с ним, и не сталкиваться с этим тяжёлым ощущением.

В психологическом поле действительно много людей, сообществ и течений, которые предлагают способы убегания от страха и тревоги через идею всемогущества: думайте о хорошем — и всё будет хорошо; вы всё можете; вы творцы своей судьбы. Это снимает тревогу, потому что человеку кажется: я сходил на марафон, немного привёл жизнь в порядок — и теперь всё будет нормально.

Если вы хотите стать тренером, коучем, консультантом по жизни и быстро заработать много денег, лучше не говорить людям о бессилии. Надо говорить наоборот: «Сейчас мы успокоимся, всё будет хорошо, всё можно контролировать и всем управлять». Когда человеку дают место, объект или идею, которые обещают ему что-то хорошее, это очень соблазнительно.

Но дальше возникает вопрос о психическом развитии: надо ли развиваться? Иногда думаешь: зачем всё это, ведь жить становится сложнее. Потому что приходится сталкиваться с бессилием, разочарованием и другими тяжёлыми вещами. Иногда кажется, что, может быть, можно как-то обойтись без этого.

Когда мы говорим о потере близкого человека, о страхе смерти или страхе потерять любимого, мы говорим о ценностях. Чем больше в жизни человека ценного, тем больше у него может быть тревоги. Если появляются ценности, может возрасти и уровень тревоги, а значит, придётся учиться с ней обходиться: в том числе осваивать это проклятое бессилие, позволять себе его переживать. Как будто и на это есть запрет: «Как же я переживаю бессилие? Я должен быть сильным».

Дальше неизбежно приходит столкновение с тем, что ценное может исчезнуть. Если не удаётся освоить работу горевания, оплакивания потерь, тревога будет оживать. Если я не могу принять потерю, признать, что нечто очень ценное исчезло, ушло, кто-то умер, я застреваю в состоянии, в котором не могу жить дальше. Но у меня остаются другие близкие люди, другие ценности, и мысль о том, что я могу потерять и их, становится невыносимой.

Тогда мы сталкиваемся с клиническими состояниями, когда тревога превращается в тревожное расстройство и приходится спасаться таблетками. Если нет опыта потерять и отгоревать, пройти путь от сильного горя к состоянию, когда рана превращается в шрам, тревога остаётся очень сильной. Именно в шрам, а не в новую прекрасную ткань: это всё равно шрам.

Работая с сильной тревогой, иногда обнаруживаешь, что нужно работать не с будущим, которое пугает, а с прошлым — обращаться к потерям, которые не были отгорёваны, были заморожены.

Потеря — это не обязательно смерть человека. Горе обычно связывают с тем, что кто-то умер, но ребёнок может горевать о потерянной игрушке. Потерей может быть любимый человек, который просто ушёл; человек, в которого вы были влюблены, но который вас не любит. Даже если отношений и близости не было, само переживание того, что это могло случиться, но не случилось, уже является потерей. Потеря надежды, планов — тоже серьёзная потеря.

Когда человек справляется с тревогой, у него нередко возникают вопросы: откуда она, о чём она? Иногда удаётся спокойно об этом подумать, когда тревога немного проходит. Но бывает, что тревога продолжает висеть фоном. Если же наступает спокойствие, важно обратить внимание: возможно, внутри есть кто-то, кто хорошо умеет утешать и выдерживать напряжение. Вероятно, в жизни был человек, который проделывал эту работу утешения. У кого-то такой внутренний опыт есть, у кого-то его нет. В некотором смысле это и одна из задач терапии.

Попробуйте подумать, что именно происходит, когда возникает повторяющийся симптом или кошмар. Например, человеку могут сниться кошмары об экзамене: он стоит перед аудиторией, должен сдавать экзамен, ничего не знает. Такие сны часто повторяются в ситуациях социальной напряжённости, оценки, неуверенности.

Работая с этим, можно обнаружить, что когда-то было остановлено какое-то действие, какая-то интенция, и теперь она продолжает существовать автономно. Например, человек мог бы сказать экзаменатору: «Иди ты далеко. Не хочу я сдавать вам экзамен, мне не интересна эта тема, я вообще не хочу её учить». Но это было остановлено двадцать лет назад — и продолжает останавливаться. Тогда энергия связывается с кошмарами и продолжает возвращаться в них. Важно обнаружить эту хронически удерживаемую интенцию.

Это похоже на хронически стиснутые зубы. Человек приходит и говорит: «Я всё время вот так делаю», — и оказывается, что он чего-то не делает, не доводит до конца, психологически не может завершить какое-то действие. Телесное напряжение здесь становится выражением того, что не получило выхода.

Мне кажется, наша психика, сознание и бессознательное улавливают массу слабых сигналов. Когда мы говорим об интуиции, можно понимать её так: человек распознаёт слабые сигналы. Сейчас вы слышите мой голос, но одновременно вокруг есть множество других звуков. Кажется, что вы их не слышите, однако психика их улавливает.

В этом смысле некоторые феномены предсказания или сверхчувствительности можно объяснять психологически, а не парапсихологически. Человек хорошо чувствует то, что улавливает бессознательно, и это может превращаться в некие послания, предчувствия. Люди, которые много времени проводят в долгих походах, порой действительно хорошо развивают такую чувствительность: они замечают мелкие изменения, слабые признаки, ориентируются на них. Но раскачанная чувствительность потом может и сильно мешать в обычной жизни, в том числе психологам. Вместе с тем она позволяет переводить мелкие, почти незаметные вещи в осознаваемое.

Паническая атака — это очень концентрированный, острый, тяжёлый приступ страха и паники, обычно со специфическим ощущением потери контроля. Люди часто говорят: «Я не контролирую, что происходит с моим телом и психикой». При этом рассказ человека с паническими атаками нередко начинается словами: «У меня всё хорошо, всё в порядке, никаких проблем нет, меня ничего не беспокоит».

Если смотреть на это в самом общем виде, паническая атака выглядит как концентрат тревоги, страха, ощущения неконтролируемости и хаоса, которые словно вынули из всей остальной жизни: из отношений, работы, социальной ситуации. Они приходят к человеку в чистом, предельно сгущённом виде. Но это, конечно, очень общий взгляд: каждый случай требует отдельного исследования.

Панические атаки могут возникать как будто спонтанно, но иногда есть триггеры. Классические примеры — замкнутые помещения, невозможность выйти из какого-то места, открытое пространство. Кроме того, после первой атаки часто включается страх самой панической атаки. Это вообще характерно для страха и тревоги: если с человеком случился тяжёлый эпизод, он начинает бояться его повторения, а это усиливает общую тревожность.

Во время панической атаки часто особенно тяжело находиться в одиночестве. Поэтому одна из рекомендаций — иметь человека, которому можно позвонить. В такой момент важно найти, за кого или за что поддержаться. Если рядом нет человека, это может быть стена, дерево, свеча — какой-то устойчивый объект, на который можно опереться.

Чем старше человек и чем больше у него опыта, тем сильнее может быть раскачана чувствительность к последствиям выбора. Он словно видит развилки: если пойдёшь налево — потеряешь коня, если направо — будет что-то другое. И выбирать становится страшно, потому что яснее осознаётся цена решения, появляется желание уклониться от ответственности. Но не делать выбора часто тоже оказывается выбором, причём не лучшим.

Мне нравится идея, связанная с тем, что называют переходом к депрессивной позиции. Слово «депрессивная» здесь не означает депрессию. Это позиция, в которой человек готов встретиться с печалью и не теряет при этом способности жить. В какой-то момент человек взрослеет и начинает понимать: что бы он ни выбрал, что-то будет потеряно; даже хорошее когда-нибудь закончится или сломается. Поэтому он радуется, но всё время немного грустит.

Исчезает то совершенно безоблачное состояние, которое бывает в определённом возрасте: «Этот человек лучший, я его люблю, всё хорошо; эта работа мне нравится; эта машина прекрасная». С возрастом появляется понимание хрупкости хорошего. Но это не обязательно плохо: это способность ценить то, что есть, не отрицая того, что оно не будет длиться вечно.

Любовь, влюблённость, привязанность — в каком-то смысле форма лёгкого безумия. Почему мы выбираем именно одного человека, почему привязываемся именно к нему? Это нерационально, роботы так не делают. Поведение, связанное с привязанностью и любовью, действительно содержит в себе нечто выходящее за пределы рационального.

При этом потерять такую любовь бывает психологически очень опасно. Если говорить о депрессивном состоянии, то иногда человек оказывается в нём именно потому, что потерял эту безумную любовь, которая была для него важна. Но любовь может и преодолевать страх. Одна клиентка очень боялась летать — это была почти фобическая реакция. Потом её позвал любимый человек, она влюбилась и полетела. Она сама удивлялась: «Как я вообще полетела?» И в том полёте страх просто исчез.

Важно различать безопасное бесстрашие и опасное. Если я не боюсь чего-то, что в действительности не опасно, в этом нет проблемы. Но если человек не боится, например, выбежать под машину, это уже другая история.

Бесстрашие иногда связано с тем, что в какой-то момент жизни уровень страха и ужаса у человека зашкаливал. Это рабочая гипотеза, которую я нередко встречал в практике. Бывает, что прибор перегружают, и его стрелка зависает. Так же может произойти и с чувством: человек пережил шок, и психика словно отключила способность распознавать страх.

Похожим образом бывает с бесстыдством. Когда встречаешь выраженное бесстыдство, иногда возникает гипотеза, что стыда у человека, наоборот, было слишком много. Чувство стало невыносимым, и психика отключила его работу: человек перестал замечать, распознавать, признавать и определять стыд. Если бы в какой-то период жизни он продолжал испытывать его в прежней мере, психика могла бы этого не выдержать.

Такие явления часто связаны с посттравматическим развитием личности. Если человек долго находился в ситуации хронической травматизации, постоянного стресса, он может перестать чувствовать страх не потому, что страха нет, а потому, что слишком долго им терзался и в какой-то момент психика перестала его пропускать. Но это не диагноз, а лишь одна из возможных рабочих гипотез.

Если говорить о жизни в городе и о том, почему там может быть больше страха и психологического напряжения, то одна из идей состоит в следующем. Базовая причина многих психологических страданий, неврозов и симптомов — социализация и воспитание. Ребёнок, если оставить его просто спокойным животным, которое пьёт, ест, кусается, когда ему нужно, и не подвергать воспитанию и социализации, вероятно, не будет невротизирован так, как взрослый человек.

Город — это место, где усиливаются ограничения. Мы заходим в метро, должны стоять аккуратно, кто-то нас раздражает, но мы сдерживаемся, потому что мы воспитанные люди. Мы не можем закричать, побежать, ударить кого-то. При этом страх и напряжение сильно связаны с удерживанием телесных реакций.

Когда я останавливаю желание бежать или ударить, это удерживание переходит в психическое напряжение. Если бы человек мог не останавливать некоторые телесные реакции, тревоги и страха, возможно, было бы меньше. Любая остановка телесного реагирования оставляет психический след. Я, например, иногда стал кричать в машине, когда еду один и злюсь. В этом нет ничего стыдного: это способ дать выход реакции, а не удерживать её целиком внутри. Но, конечно, возникает страх: а что будет, если мы станем так делать? Как с этим управиться?