Доклад "О чем грезят гештальт терапевты?"

Я начну с того, почему меня заинтересовала эта тема и как этот интерес возник. Потом будет часть, которую условно можно назвать проблематизирующей: зачем нам вообще думать о грезах терапевта. Здесь у меня записано довольно много цитат, которые мне понравились. Обещанная занудность будет поддержана их зачитыванием, но я постараюсь регулировать ее степень: цитат хватило бы на полтора часа, но я не собираюсь столько их читать.

Расскажу о своем интересе и вдохновении вокруг этой темы. И хотя это доклад, если вы будете реагировать, откликаться, спрашивать, будет хорошо — это добавит интерактивности.

Основные мои размышления и вопросы, на которые в последнее время у меня нет ответа, связаны с осознаванием. В гештальтерапии об этом много говорится, хотя теперь об осознавании говорят далеко не только гештальттерапевты. Это слово звучит повсюду: в медитативных, духовных, коучинговых пространствах. Конечно, есть разные оговорки, различение awareness и consciousness, но часто под осознаванием все-таки понимается нечто такое: кто-то что-то понял.

Я специально говорю «что-то» и «как-то», потому что нюансы здесь важны. Одни имеют в виду когнитивное понимание — «головой понял». Другие говорят, что это не совсем то: есть инсайт, проживание и что-то еще. Но, на мой взгляд, речь все равно идет о некотором понимании, знании, узнавании.

Не знаю вашего опыта, поэтому буду предполагать и фантазировать, опираясь в том числе на свой. Мне кажется, одним из соблазняющих моментов психотерапии становится именно приятное, почти телесное переживание инсайта. Вообще тема соблазнения психотерапией мне сейчас тоже интересна: как это происходит, почему людей тянет в эту сторону, как терапевты соблазняют людей на терапию и почему хотят это делать.

Человек говорит: «Ой, я это понял, я теперь про это узнал». Особенно в начале терапии можно увидеть, что люди рассказывают о себе и о своих пониманиях — например, в постах в Instagram или Facebook. Обычно это сопровождается удовольствием, желанием описать и выразить пережитое, восхищением, иногда восторгом. И часто звучит идея, которая, вероятно, преобладает: понимание и узнавание себя — это терапевтический, лечебный фактор. Если очень грубо и коротко: я что-то про себя понял — и мне стало лучше. Человек приходит в терапию с порывом: сейчас я что-то про себя пойму, разберусь — и мне станет лучше.

Но в последнее время я стал сильно сомневаться в том, насколько такое понимание, даже разного толка и со всеми спецэффектами, действительно является терапевтическим фактором. У тех, у кого есть опыт личной терапии или долгосрочной работы с клиентами, наверняка не раз бывало: осознавания и понимания произошли, а изменений нет. Или осознавания вызвали сильный эмоциональный отклик — у вас или у клиентов, — но проходит время, и все словно возвращается на круги своя.

Поэтому для меня сейчас важен вопрос: с какими клиентами и в каких ситуациях понимание действительно существенно, а когда работает что-то другое?

Года три назад я был жутко разгневан, посещая небольшие семинары западных коллег. Я наблюдал сессии, в которых происходило интересное, красивое, эффектное взаимодействие двух людей. В какие-то моменты оно походило на игру, на разыгрывание совместной сцены или перформанса. Это явно вызывало переживания у участников — у клиента и терапевта, — но в этом совсем не было момента осознавания.

Тогда мое возмущение было таким: ну елки-палки, почему терапевт хотя бы в конце не спросил что-нибудь вроде: «Что сейчас происходит между нами?» Почему не задал вопрос, который активировал бы функцию осознавания, побудил к нему? Этого не было, и я очень удивлялся.

Но прошло время, и я стал думать: а может быть, и правда важно, чтобы мы с клиентом просто хорошо находились вместе? Важно присутствие, атмосфера, совместно порождаемый опыт; чтобы этот опыт развивался, не был статичным, чтобы отношения двигались. И, может быть, осознавание в некоторые, особенно отчаянные, моменты становится попыткой уйти от неловкости: «Что мы сегодня поняли на сессии? Вот это поняли — ну и слава богу». А работает, возможно, что-то другое. Вот такая моя личная проблематизация.

Например, терапевт спрашивает, что я чувствую, предлагает представить, пофантазировать, задает вопросы, подключающие фантазию: «Представь, кто вы друг другу». Один вариант понимания происходящего — я что-то понял: «Ага, мы же друг другу похожи, вот такой перенос». Но есть и другой путь, и я не говорю, что они взаимоисключающие: во мне что-то поменялось в результате развития этих мечтаний и проживаний. Потом я приду к своему клиенту другим и буду по-другому с ним общаться. У меня появится доступ к иным переживаниям и чувствам. Погрузившись в фантазию, я могу обнаружить большое сочувствие к клиенту, которого раньше не замечал, или сильную зависть к нему, которую тоже прежде не замечал.

У Фильдшера в последней лекции есть рассуждение о том, почему он не задает в терапии вопросов. Он говорит, что вопрос никак не повышает уровень сознания, что разрыв между тем, что происходит в жизни, и тем, что ты об этом думаешь, — это вообще разные вещи.

У меня про вопросы есть следующая идея. Погружаясь в тему грез, мечтаний и фантазий, я наконец смог понять, как рассказывать людям, в том числе студентам, почему гештальтические вопросы часто кажутся невнятными, полузаданными: «Что с тобой?», «Как тебе?» Их невнятность делает их мягкими и оставляет пространство для фантазирования, для неоднозначности понимания. Чем вопрос акварельнее, мягче, чем меньше в нем острых углов, тем больше вариантов понимания он оставляет тому, кому задан.

Клиенты часто меня переспрашивают: «А что ты сейчас имел в виду?» И я могу ответить: «А как ты это понял?» — оставляя свободной эту зону. При этом я не придерживаюсь позиции, что вопросы совсем не нужны. Они бывают разными: можно спрашивать о чувствах, телесных ощущениях, проводить фактический расспрос. Но часто вопрос выполняет функцию предложения клиенту начать что-то описывать. Эта функция описания очень важна, и я к ней еще вернусь.

Есть красивое соображение Франчесетти. Он пишет:

«Декартовский метод сомнения, признающий только чистые и ясные идеи и отбрасывающий все омраченное сомнением, методично исключает почти сущности из своего видения. Подобный скептицизм выхолостил и искоренил тонкий план мироздания, лишив мир его чар».

А заканчивает он мыслью так: «Любое восприятие начинается как атмосфера».

Это для нас очень важная мысль. Франчесетти много пишет о психопатологических полях, атмосфере и, по сути, призывает отойти от идеи, что все должно быть четко, ясно и понятно. Если вспомнить или перечитать работы Перлза, они скорее взывают к определенности, к ответственности за формулировку и высказывание. Здесь же маятник закономерно качается в другую сторону: развитие любой психотерапевтической практики идет как движение маятника.

Призыв Франчесетти в том, чтобы замечать нечто блеклое, неопределенное: то, что он называет предгештальтами, атмосферой. Когда мы заходим в группу, в первый момент можем что-то ощутить, почувствовать нечто, что не описывается и никак не схватывается. Если мы начинаем обращать внимание на такие почти сущности, на этот тонкий план мироздания, нам хорошо бы иметь способы или инструменты, которые помогали бы с этим обращаться.

Такие инструменты были придуманы. У аналитиков есть понятие мечтания, грезы, reverie. Оно восходит к Биону, а затем развивается различными постбионианцами — в частности, Огденом, который меня сильно вдохновил и впечатлил, и Фредом Бушем, который мне тоже очень понравился.

Я не буду сейчас подробно уходить в исходную идею грезы у Биона, связанную с взаимодействием младенца и матери, иначе мы туда уйдем и не выйдем, да и я сам еще не все там понимаю. Я буду говорить скорее о практических аспектах и взывать к вашему повседневному опыту.

Когда я стал читать и думать об этом, мне пришла совсем банальная мысль: ведь Фрейд своими идеями о снах, оговорках, бессознательном тоже тянул за эту ниточку. Особенно мне понравилась мысль об оговорках. Я вдруг подумал: если посмотреть стенограммы и видео Перлза, он с какой-то маниакальной навязчивостью пристает к людям по поводу подрагивания рук или ног: «Что твоя рука? Что твоя нога?» И я подумал: ведь это телесная оговорка. Один тянул за одну ниточку, другой — через телесную. Это меня как-то примирило.

Человек, влюбляясь, немного словно сходит с ума с помощью влюбленности. Он говорит: «Мой смысл жизни — вот в этом». Почему я говорю, что влюбленность и любовь — это некоторое сумасшествие? Потому что человек делает очень характерную для влюбленных вещь: в огромном мире, наполненном бесконечным количеством стимулов, он выделяет что-то, объединяет это, словно в детской игре «соедини точечки», связывает себя с этим и говорит: «Я, мой смысл жизни — это гештальтерапия, я люблю ее».

Когда работает функция любви, функция связи, возникает то, без чего невозможно рождение фантазий, мечт и грез. Один из характерных признаков подавленных или депрессивных состояний состоит в том, что людям часто перестают сниться сны. Функция сновидения, бессознательного создания истории, не работает, потому что нет любви, которая связывала бы элементы. Если предложить человеку в таком состоянии помечтать, представить что-то, он будет мучиться, пытаться, но ему это не удастся. Не удается и чего-то захотеть, то есть связать себя с чем-то.

Тут надо было бы сказать и про смерть, потому что смерть тоже нужна — чтобы разрушать связи. Я понял любовь и смерть, Эрос и Танатос, как процесс создания и разрушения гештальта. Создание — это эротический процесс, а Танатос необходим, чтобы гештальт разрушался.

Вот, например, Огден пишет:

«Парадоксально, но насколько бы личными и приватными ни казались аналитику его мечтания, было бы неправильным рассматривать их как его личные создания, поскольку мечтание в то же время является совместно создаваемой интерсубъективной конструкцией, которую я назвал интерсубъективным аналитическим третьим».

И еще:

«Аналитическое движение можно точнее описать как блуждание по направлению к, нежели как прибытие в. Такой род движения особенно важно выдерживать при обращении с мечтанием. Нельзя переоценивать ни отдельное мечтание, ни группу мечтаний, рассматривая это переживание как королевскую дорогу, ведущую к переносно-контрпереносной тревоге. Нужно дать возможность мечтаниям накапливать смысл без ощущения у аналитика или анализируемого давления немедленно их использовать».

По сути, он говорит: не надо хвататься за каждый возникший образ или мысль. Дайте этому гештальту набрать силу, чтобы он сам произвел на вас впечатление некоторой законченности. Здесь хорошо работают примеры из искусства. Смотришь красивый артхаусный фильм: один кадр, другой, сцена отсюда, человек, диалог — и непонятно, что это такое. Возникает напряжение, в чем-то даже приятное. Будто чего-то ждешь: накапливается материал, пазл разбросан, а потом вдруг наступает это приятное чувство — и что-то складывается, внутри переживается как законченный момент.

Огден заканчивает это хорошими словами:

«Какой бы не терпящей отлагательства ни казалась ситуация, важно, чтобы аналитическая пара хотя бы в какой-то степени сохраняла ощущение, что у них есть время, которое можно потерять. Что нет необходимости учитывать ценность каждого сеанса, каждой недели или каждого месяца, которые они могут провести вместе».

Он писал это в 1997 году. И мне кажется, что сейчас обращение к тому, о чем я рассказываю, — к призывам Франчесетти заниматься пластом полусущностей, прислушиваться к атмосфере, — звучит особенно непросто. Речь ведь идет о внимании к очень слабым сигналам, к микродвижениям. А чтобы они накопились и мы смогли понять, о чем вообще речь, требуется время. В современной ситуации, насыщенной предложениями быстрых результатов, коротких сессий, краткосрочной терапии, контрактов и прочего, такие размышления сложно вписываются в общее пространство.

Есть, по-моему, Мецгер, который вводил понятие предгештальтов наряду с завершенными гештальтами. Он описывал нечто, происходящее слишком быстро: мы не успеваем схватить это мгновение. Люди, серьезно занимающиеся йогическими практиками, утверждают, что могут достигать состояний, в которых восприятие распадается на разноцветные пятна, а звуки — на отдельные шумы. Люди, экспериментировавшие с психоделическим опытом, тоже говорят, что такое бывает.

В нормальном состоянии, если мы не в измененном или психотическом состоянии, мы воспринимаем целостности. Но представьте, что вы смотрите кино и в него вдруг вклеивают неожиданный кадр, картинку. Это меняет набор элементов, погружает в замешательство, иногда в напряжение, и требует нового завершения. У образа, репрезентации, картины должен появиться другой конец: прежним он уже в каком-то смысле быть не может, потому что это уже произошло.

Иногда клиент может сказать: «Слушай, я еще не понимаю, о чем ты». А иногда: «Ты это говоришь, и я что-то чувствую, когда ты рассказываешь мне этот образ». Значит, что-то куда-то попало: фантазия, греза соприкоснулась с опытом, который был недоступен.

У наших клиентов бывает опыт, который возник настолько рано или произошел в настолько плохой, стрессовой, перегружающей сознание ситуации, что он либо вообще никак не записан, либо записан так, что огромная его часть не читается. Она есть, но прочитать ее невозможно. Раньше часто бывало: присылают файл, открываешь его — текст есть, а картинок нет. Или есть картинки, но нет текста. Или часть текста, написанная одним шрифтом, видна, а другая — нет. Понимаешь, что все это явно существует, но прочитать невозможно.

Когда мы имеем дело с клиентом, его жизнью и ситуацией, этот нечитаемый опыт постоянно влияет. Если обратиться к Перлзу и Крабину, он влияет так, что произошедшее никогда не может стать завершенным гештальтом. Незавершенная ситуация продолжает жить, работать, создавать движение и напряжение. Она не переходит на тот уровень, на котором мы могли бы дать ей имя.

Иногда слушаешь песню на незнакомом языке: экспрессию воспринимаешь, а текста не понимаешь. Кто-то кричит по-немецки, и ты чувствуешь, что там происходит, хотя слов не знаешь. Если перевести это на клиентский опыт, можно представить, что вы слушаете условный «Рамштайн» от клиента и ничего не понимаете. Но в этот момент вам начинают приходить образы маленькой плачущей девочки, одинокого, оставленного ребенка.

Или грезы могут быть другого плана. Огден прекрасно описывает моменты, когда он начинает думать о чем-то своем: например, об автомойке или о том, что нужно чинить машину. Так и вы, слушая этот условный «Рамштайн», можете вдруг обнаружить, что думаете о том, как ваш маленький ребенок сейчас один дома и не пора ли ехать к нему. Если вы решили пользоваться этим странным инструментом, можно спросить себя: что это такое? А потом, когда спустя некоторое время удается перевести то, что клиент вам «кричал по-немецки», может оказаться, что эта песня была об одиноком маленьком ребенке, которого бросили и к которому никто не приходил. Просто звучала она как «Рамштайн».

И здесь важный момент: фантазии — это не только возникающие образы. Можно обнаружить себя на мыслях о чем-то совершенно своем. Это вызывает неловкость: клиент рассказывает важное, а вы вдруг думаете о том, как квартиросъемщики третий месяц не могут посчитать электричество. Но если мы находимся в концепции полей, атмосферы, полусущностей, возникает вопрос: может ли у этого быть связь с тем, что происходит?

Об этом хорошо пишут и Фред Буш, и Огден. Для себя я понял несколько способов, которые мне помогают. Возможно, я изобрел велосипед, как это обычно бывает. Когда я обнаруживаю в себе фантазию, образ или мысли об автомойке, я использую перлзовскую работу со снами. Пока ничего не предлагая клиенту, я мысленно пытаюсь поговорить от лица разных элементов этой истории.

Иногда получается очень любопытно. Например, в истории с квартиросъемщиками есть я, который обвиняет, винит и принижает их. Есть квартиросъемщики, которые в моей фантазии хитрят, что-то замышляют, пытаются как-то обойти меня. Проигрывая это, я обнаруживаю то, что называю схемой отношений «по модулю». Помните, в математике было такое выражение — «по модулю»? То есть я выделяю схему: обвиняющий и преследующий, обманывающий и избегающий, подозревающий и так далее.

Вынув из фантазии эту схему и аффект, которым она окрашена, — унижение, злость, страх, — я получаю некоторую выжимку. Дальше идет проверка: интересно, связано ли это с тем, что рассказывает клиент? Или с тем, что происходит между нами? Есть ли в наших отношениях что-то похожее на эту схему?

Вот Робин пишет о Перлзе:

«Не существует природного различия между умственной деятельностью и физической. Существует, согласно Перлзу, различие в уровне активности всей личности. Каждый уровень активности, каждый аспект поведения индивида может рассматриваться как проявление любого человеческого опыта. С какой стороны ни начинать анализировать субъекта — со стороны его тела, мечты, фантазии, поведения, отношений или чего-нибудь другого, — речь всегда будет идти о метонимии их реального существования, о метонимии, которая часто выступает подобными фигурами».

Для меня здесь важно следующее. Когда мы имеем дело с человеком, мы имеем дело с разными уровнями проявленности. Например, движение — достаточно активный уровень: встать, сделать, пойти. Речь тоже требует активности: нужно думать, говорить. А то, что мы сегодня обсуждали, — это более тихая, тонкая, слабая энергия. Какие-то волны грез текут, но, поскольку они слабенькие, мы нечасто их замечаем.

Наверное, многие сталкивались с просоночными образами: вы ложитесь, еще не спите, но перед засыпанием вдруг что-то начинает всплывать. То же происходит у тех, кто практиковал релаксационные техники: шавасану, йога-нидру и так далее. Как я это понимаю: уровень напряжения снижается, и мы начинаем слышать что-то тихое. Проявляется нечто очень слабое.

Мне кажется, это удобно перевести на язык терапии. Это, наверное, стомиллионный способ определить, что такое терапия, но одна из ее важных задач — создавать, как прекрасно пишет Огден, неторопливую и достаточно доверительную атмосферу, где есть время, которое можно потерять. Чтобы в каком-то смысле расслабиться и позволить этим тихим сигналам появиться. Чтобы они, как образы перед сном, могли проявляться и в терапии.

Эта мысль подводит меня к размышлению, которое, наверное, будет темой следующего доклада. Недавно я написал об этом заметку на Facebook, в художественной форме. Я думаю о терапевтическом диалоге, о терапевтической коммуникации как об особом типе общения, который обязательно должен быть немного маргинально странным. Настолько странным, чтобы в какой-то момент наша пара, наш контакт начали обращаться к этим маргинальным пластам сознания.

Если мы разговариваем в обычном, бытовом регистре, то остаемся внутри привычного обыденного дискурса. Вот очень простой пример: сейчас распространен маркетинговый прием — десять сессий дешевле, оптом. Я обсуждал это с человеком и чувствовал, что для меня в этом есть что-то не то, хотя я никому свою позицию не навязываю. Одно из объяснений, которое я нашел: такая форма слишком похожа на знакомую бытовую рамку — пришел купить десять пачек чего-нибудь, получил акцию. Понятно, в этом могут быть свои важные основания, но нам важно, чтобы пространство терапии и способ говорения терапевта несколько отличались от этой привычной рамки.

Отсюда странные, чудные, не вполне «из жизни» вопросы. Отсюда гештальтисты со своими странными вопросами и аналитики, которые сами не отвечают на вопросы. Человек спрашивает: «Как дела?» — и, не получая обычного ответа, словно впадает в легкий транс. Можно назвать это измененным состоянием сознания, но дело не в замутненности. Скорее, все это постепенно переключает регистр коммуникации, уводит от обыденной, взрослой, нормальной, как здесь сказали, пустой речи. Возникают замешательство и затишье, в которых могут появиться странные истории, ради которых мы, собственно, и собрались.

— А как ты включаешь в это клиента? Это все происходит через то, что ты ему сообщаешь, задаешь вопросы, и он включается?

— По-разному. Иногда я могу сказать: «Слушай, я сейчас тебя слушал, и мне пришел в голову такой образ, такая картинка». Это один вариант. Иногда я могу не делиться самим образом, а сразу предложить идею или задать вопрос, для которого этот образ стал подсказкой. Например: «Я подумал, что, возможно, из-за того, что я переносил сессии или менял сеттинг, у тебя возникло ощущение, что я пытаюсь тебя запутать или обмануть».

Есть и третий вариант, который, мне кажется, вначале остался недоговоренным. Гештальттерапия для этого особенно удобна: дележка образом естественно приглашает клиента, если он к этому готов, развивать образ вместе со мной. Тогда возникает своего рода словесная история, развитие пьесы, словесная психодрама. Это, во-первых, активизирует такую функцию у клиента, а во-вторых, создает особое пространство контакта.

В культурной истории мы знаем примеры речи через метафоры и полунамёки. Венечку можно читать как историю о ситуации в Советском Союзе: многое говорится иносказательно. В такой ситуации требовалась практика, поддерживающая способность что-то уловить и сразу поддержать возникающую фигуру. Если я на что-то откликаюсь, я это усиливаю, выявляю, делаю явным.

Сейчас, как мне кажется, мы находимся в другой ситуации. Проблемы с выделением и выражением как будто нет; проблема скорее в уточнении, в тонкости.

— Ты говоришь о выделении фигуры из фона, но при этом непонятно, что такое фон.

— Это правда. Я не знаю. То, что не фигура.

— Я и спрашиваю про фон: что здесь делает терапевт, с чем он работает?

— У меня возникает образ художника. Художники разные: у одного кубизм, у другого иной стиль. И то, о чем ты говоришь, — это стиль, в данном случае твой стиль. У тебя метафорическое мышление, и ты рассказываешь, как с этим работаешь. Не факт, что человеку рационального склада такой способ подойдет. Он сможет говорить о том же самом языком понятий, определений, терминов. Это тоже будут образы, но в его стиле: как другой, более фотографический художник.

Я думаю и о фоне, который на конференции был обозначен словом «сакральность»: что это такое и как к ней относиться. То, что ты описываешь, — в каком-то смысле мистическая работа. К ней можно отнестись всерьез как к мистической практике, а можно по-светски: это мистика художественная, работа художника.

— Можно я поддержу эту мысль? Для меня то, что терапевт начинает привносить в сессию свои фантазии, образы и грезы, является изменением, привнесением чего-то в Personality. Я своим непосредственным опытом приглашаю клиента: «Смотри, вот это тоже есть». Тогда появляется возможность чувствительности к каким-то Id-импульсам, которые раньше были недоступны. Я предлагаю новый канал, новый язык.

Это похоже на ситуацию, когда мы спрашиваем клиента о чувствах. Для некоторых клиентов сам вопрос о чувствах оказывается новостью. По сути, мы приносим в их Personality новый интроект: «Чувства важны». Ведь мы не просто спрашиваем: «Что ты чувствуешь?» Человек сразу понимает, что это значимо, и эта зона открывается — как новая область на карте или новый уровень в игре.

То же самое происходит со снами, образами, фантазиями и грезами. Мы как-то обсуждали, почему одним людям снится мало снов, а другим много, и пришли к выводу: если терапевт активно интересуется снами клиента, снов ему будет сниться больше. Это правда. Если терапевт интересуется образами, фантазиями, грезами, человек начинает замечать их чаще. Если терапевт интересуется телесными ощущениями, их тоже начинают замечать больше. Открывается канал.

— У нас возникает трудная дискуссия. Макс, мне нужно тебе ответить. Для меня то, что ты предложил функцию Id как ответ на мой вопрос, не подходит. Id-импульсы — это потребности, требующие реализации, а я говорю о процессах предсознательного и бессознательного, которые в психоанализе формируются через вытеснение сексуальных потребностей и фантазий. Это две разные школы, и уравнивать функцию психоанализа с функцией Id в гештальт-подходе невозможно.

— Я не согласен. Мне кажется, представление о том, что импульсы — это чистое тело, не совсем верно. Там существует и предсознательная работа.

— Хорошо, возможно, я неудачно это сформулировал. У нас часто психоанализ оказывается где-то между психоанализом и гештальт-подходом. Все эти грезы, фантазии, образы, возникающие с клиентом, можно предлагать разворачивать в более осознанном опыте отношений, в движении к субъективности. Это такой танец, ощущение на субъектно-сенсорном уровне. И тогда гештальттеории нужно каким-то образом провести различение не только сознательного и неосознаваемого, но и разных процессов внутри этого опыта.

Мне кажется, у нас действительно разные оттенки в отношении к тому, что возникает у терапевта: что ему пришло в голову, приснилось между сессиями, зачесалось или заудело. В зависимости от теоретической ориентации мы можем обращаться с этим по-разному. Можем относиться к этому как к шифру, коду — я, конечно, сильно упрощаю. А можем видеть в этом то, что уже изменило нас. Мне приснился сон о клиенте, и это явно меня изменило; вследствие этого изменились и наши отношения. Уже сам факт сна о клиенте может поменять качество контакта — например, вызвать переживание: «О господи».

Тогда мое дальнейшее привнесение этого в контакт становится изменением. Акцент оказывается не на понимании, а на проигрывании, развитии отношений, изменении качества присутствия, на человеческом и душевном отклике. Хотя в реальной практике, я думаю, присутствует все это сразу: и понимание, и проживание. Мы просто делаем акцент либо на одной части, либо на другой.

Мне понравился пример, кажется, у Франчесетти, где он ссылается на Марину Абрамович. Вы знаете, это одна из самых известных художников-акционистов. У нее были разные акции: например, человек стоит и предлагает мучить его или кольнуть. Это лишь одна из известных акций.

Мы ведь тоже находимся в определенном культурном поле. Искусство сменилось: раньше в нем были закодированы символы, и нужно было смотреть на картину. Помните, когда тебя насильно приводят в галерею и рассказывают: вот это значит то, вот это — это, а вот это — то, что хотел сказать автор. А теперь ты приходишь в какую-нибудь комнату, там включают звук, на тебя брызгают водой, кто-нибудь бьет тебя палкой — и ты в этом находишься. Мне кажется, терапия проделала примерно такой же путь: что там понимать — давай жить.