В поисках хорошей формы на границе контакта. Часть 2

Возможно, я буду ходить здесь сбоку, чтобы вам было лучше слышно: сильный ветер, и я волнуюсь, что меня не будет слышно. Постараюсь говорить громче. Доброе утро. Мы продолжим то, что начали вчера, — разговор о проекции. Вчера были вопросы о том, что с ней делать, как с ней обращаться, как работать. А дальше немного продвинемся по циклу контакта, или циклу опыта, и поговорим о том, что происходит дальше и какие там нас подстерегают приключения.

Сегодня, в отличие от вчерашнего дня, мы иногда будем останавливаться, чтобы вы могли что-то спросить или уточнить. По мере рассказа следуйте за тем, что вам любопытно и интересно, и пробуйте формулировать это в виде вопроса. Мы постараемся ответить.

Начнем с небольшой лирической преамбулы. Есть довольно древняя традиция: люди выделяют какое-то время в своей жизни, куда-то уезжают или уходят, организуют специальные места — пещеры, скиты, ретриты — для того, чтобы посвятить это время тому, что в разных культурах и традициях называют душой, психикой, сознанием. Наше мероприятие, наверное, схожего плана, только в современной западной традиции. Мы выехали на некоторое время, чтобы наблюдать, что со мной происходит, как я реагирую, в какие привычные засады попадаю и что могу делать немного иначе.

Важно сказать вот о чем. Достаточно часто, и это естественное ожидание, человек, приезжая на интенсив в первый, а может быть, и во второй или третий раз, надеется, что благодаря практике и помощи терапии удастся сразу избежать привычного страдания, избавиться от него. Если приехал с чем-то тяжелым на душе, хочется, чтобы это испарилось, исчезло, ушло. Иногда так и случается: например, человек о чем-то рассказывает, получает поддержку, лучше понимает что-то про себя — и ему становится легче.

Но есть и другая важная сторона. Довольно часто, может быть, даже в большинстве случаев, на интенсиве люди в какой-то момент, часто ближе к его середине, начинают испытывать сложные переживания. Они обнаруживают, что оказались в непростом, болезненном месте. И это выглядит так: «Ну вот опять. Опять это со мной происходит. Я опять попал в то, от чего вообще приехал избавляться, черт возьми».

Иногда это воспринимается как признак того, что что-то пошло не так. Дальше начинается перебор вариантов: неудачный терапевт, который не помог, и вот я опять оказался в изоляции, одиночестве, стыде или страхе; неудачная группа; неудачный интенсив. Или, что тоже очень распространено: «Неудачный я. Со мной что-то не так. Мне помогают, группа поддерживает, терапевт хорошо работает, тренеры работают, а я не справился, опять куда-то попал».

Здесь важно воспринимать это иначе. В некотором смысле задача интенсива состоит в том, чтобы эти сложные переживания актуализировались. Группа как микромодель социальной жизни, отношения с терапевтом как отношения с другим человеком — все это нужно для того, чтобы в какой-то момент проявились непростые вещи. Только когда они проявляются и мы в них оказываемся, мы можем лучше их заметить.

И тут возникает разница с обычной жизнью. Когда мы замечаем такие состояния в жизни, рядом обычно нет специально подготовленных людей, и мы используем разные способы быстро сбежать из этого места: выбраться, избежать, спрятаться. Нам неприятно, больно, сложно — и мы бежим. Это естественно. На интенсиве ситуация другая: специально обученные терапевты, тренеры, участники группы, которые сами подготовлены годами терапии, в каком-то смысле не дают нам этого сделать, не дают сбежать.

За счет того, что мы какое-то время остаемся в непростом состоянии, в напряжении, появляется возможность, во-первых, лучше его распознать, обнаружить и заметить. А во-вторых, что особенно важно для сегодняшней лекции, появляется возможность экспериментировать: попробовать чуть-чуть сделать что-то по-другому. Именно чуть-чуть, потому что не стоит ожидать немедленной радикальной перемены своих реакций и поведения — иначе это тоже грозит стыдом и разочарованием. Но возможность немного иначе реагировать и пробовать новое, конечно, есть.

Постараюсь говорить громче: у меня уже есть травматический опыт, я боюсь, что меня не услышат. Саби говорил о таких узнаваемых местах — о том, что мы уже знаем о себе и пытаемся избегать. Но на самом деле многое из того, что у нас есть, нам неизвестно. Например, могло произойти сложное, травматическое событие: либо мы долго находились в тяжелой ситуации и ресурсы справляться с ней истощились, либо это была резкая, очень интенсивная ситуация, случившаяся так рано, что мы себя еще не помним.

Тогда у нас может не быть воспоминания об этом: мы не можем рассказать эту историю. Одним из способов обойтись с такой ситуацией бывает как будто немного себя анестезировать. Когда чувство очень интенсивно, оно может переживаться как боль: «Я так сильно что-то чувствую, что мне уже больно». И тогда защитные механизмы, которые, слава богу, у нас есть, очень пригождаются. Мы всегда выбираем наилучший из доступных нам способов. Часто таким способом становится перестать что-то чувствовать — заморозиться.

Это можно сравнить с местной анестезией: какое-то место словно перестает существовать, и оно не болит. Тогда мы можем даже не знать, что с нами что-то произошло, что мы были ранены. Если описывать состояние сильной затронутости как очень интенсивное и ускоренное, то действовать нужно от противного: поддерживать замедление, детализацию, различение этого состояния.

Когда человек говорит: «Ой-ой-ой, как мне плохо», у любого нормального человека возникают две естественные реакции. Первая — утешить: видно, что человеку плохо, его хочется поддержать. Вторая — быстро уйти, потому что страшно, мало ли что сейчас покажется. Мы с вами должны быть немного аномальными: не убегать. Поэтому, если в группе кто-то сильно что-то почувствовал, мы не убегаем с сессии. Можно сказать, мы тратим годы обучения на то, чтобы не убегать. Нормальные люди убегают.

И еще важно умеренно утешать. Когда нормальные люди уже готовы просто обнять, плакать вместе и сделать так, чтобы все скорее прошло, как когда утешают детей, нам нужно помнить о задаче терапии. Если возникает сложное, неприятное состояние, наша задача — исследовать, обнаруживать, различать и осознавать его.

Почему речь идет об умеренном утешении? Если состояние слишком интенсивно, находится на уровне аффекта — ужас-ужас или злость-ярость, — то, как бы ни старался терапевт, помочь человеку что-то заметить и обнаружить про себя не удастся. Ему слишком тяжело и больно. Возможна только разрядка, отреагирование, но непосредственно целям терапии это не служит.

В ранней гештальттерапии очень поддерживали идею всякой разрядки: возьми, ударь что-нибудь, побей подушку — и человеку действительно становится легче. Но при этом работа по осознаванию может не происходить. Поэтому умеренное утешение — это поддержка, присутствие терапевта, слова, предложение обратить внимание на тело, дыхание, голос терапевта. Все это нужно, чтобы немного снизить интенсивность реакции и затем можно было о ней говорить, ее обнаруживать и замечать.

При этом нет задачи убрать переживание совсем. Терапевтам часто хочется поскорее его убрать: человека жалко, хочется, чтобы он все выразил и хорошо поработал. Но если выразить все без остатка, энергии для исследования уже не будет. Иногда придется ждать следующего раза, а он обязательно наступит. В этом хороша длительная терапия и то, что здесь вы можете встречаться несколько раз. То, что произошло в один день, может продолжиться в другой.

Пока человек не узнает себя в этом состоянии, не узнает, из чего оно состоит, не сможет быть в контакте со своими чувствами, он не сможет продвинуться к какой-то другой форме. И это относится не только к очень интенсивным состояниям. Например, человек говорит на группе, что ему стало грустно. У терапевта тоже может включиться желание развлечь его: «Ну не грусти». Ведь человек расстроился, его жалко. Но и в этом случае важно не торопиться уводить его от переживания.

Вопрос: получается, если человек выразил злость, побил подушку, то эксперимент — это плохо? Ведь он все выразил, и энергии не осталось. Как здесь найти грань?

Мне кажется, отличие эксперимента от простого отреагирования и разрядки в следующем. Во-первых, эксперимент лучше проводить не в ситуации пикового состояния, потому что тогда это, скорее всего, будет только разрядка. Во-вторых, наша задача — дать человеку такие инструкции, чтобы в ходе эксперимента он оставался в сознании, а не входил в аффект. Мы не пытаемся его раскачать так, чтобы он стал безумным и с ним просто что-то случилось.

И третье: эксперимент проводится для того, чтобы потом долго и подробно проговорить, как это было. Начинающие терапевты часто об этом забывают. Иногда можно обсуждать происходящее прямо в процессе, если эксперимент это позволяет. Например, в эксперименте с приближением и дистанцией очень многое можно медленно исследовать по ходу. Или мы разговариваем после: что это было, что ты чувствовал, как это происходило.

Еще можно опираться на то, из какого состояния терапевт предлагает эксперимент. Если я растерялась, вижу, что что-то происходит, и говорю: «Давай быстренько что-то сделаем», то переживание как будто подменяется. Вместо того чтобы сначала понять, что сейчас нужно и чему может отвечать этот эксперимент, я вместе с клиентом просто занимаюсь чем-то, чтобы справиться со своей растерянностью. Тогда эта растерянность все равно остается в работе. Когда уже появилась ориентировка — с чем мы имеем дело и что важно, — эксперимент переживается иначе. Это не импульсивное действие.

Вопрос: вот человек позлился, я говорю и как клиент, и как терапевт. Допустим, я чувствую сильную злость. В какой момент это разбирать — после?

Когда переживание очень интенсивное, мы не в состоянии ничего осознавать — так устроена человеческая психика. Поэтому, если есть сильное переживание, задача терапевта сначала поддержать его выражение до того момента, когда видно, что человек уже немного возвращается. При сильном переживании человек иногда словно не здесь: он как будто внутри себя или в какой-то другой ситуации. Потом что-то выражается, напряжение немного спадает, и люди иногда прямо говорят: «Я тебя стал видеть».

Это значит, что напряжение немного снизилось. И тогда можно предложить: «Смотри, я вижу, что сейчас ты уже можешь разговаривать. Можем ли мы обсудить, что с тобой произошло, что ты сейчас чувствуешь?» Дальше мы говорим о том, что это за состояние, чтобы у человека появилось узнавание, чтобы он узнал себя в этом месте. Такая же логика работает и с детьми, и не только с детьми — иногда так можно работать и с группами.

У нас часто возникает соблазн реагировать одинаково: решить, что эти люди неважные, другие тоже неважные, и всё время искать каких-то лучших людей. Но группа — это экспериментальное пространство. Люди тебе скажут. Ты можешь сказать: «Какие вы все ужасные», — а они ответят: «Да ты сам тоже вообще…» Отозвалось, да? Это необычная реакция нормальных людей.

Но здесь мы всё-таки сохраняем метапозицию, пытаемся оставаться в профессиональном поле. В этом важность группы: участники могут сказать тебе что-то из метапозиции. Например: «Слушай, когда ты так говоришь, мне вот так. Я от тебя отдаляюсь поэтому». И это очень ценный опыт. Близкие редко разговаривают с нами таким образом — разве что если они сами много лет в терапии. Не всем так везёт, или не везёт, в зависимости от ситуации.

В тот момент, о котором мы сейчас говорим, уже возникает соприкосновение, возбуждение становится всё сильнее и переживается как всё больший риск, опасность. И тогда на помощь приходят переживания, которые я думаю как своеобразные консерванты: они помогают законсервировать ситуацию, не идти дальше. Например, очень хорошее переживание, чтобы спастись в такой рискованный момент, — это обида.

Если вы почувствовали, что сейчас может появиться новый опыт, что вы столкнётесь с реакцией людей, что-то попробовали, — немедленно постарайтесь на них обидеться. Для этого хорошо бы ещё немного их обесценить. А когда люди опомнились, увидели, как ужасно себя вели, и хотят что-то исправить, можно сказать: «Поздно. Раньше надо было». Вот здесь уже не надо.

Почему обида работает как консервант? С одной стороны, моя потребность остаётся со мной: я чего-то хотел. С другой стороны, у меня появляется устойчивое представление о реальности, которое я не собираюсь проверять, потому что я уже обиделся и понимаю, что с вами бесполезно разговаривать. Если ты обиделся, у тебя есть устойчивое представление, что ты прав, а они неправы. Кто захочет это проверять?

Третий важный фактор обиды — я перехожу в режим ожидания и надежды, что люди одумаются. В обиде всегда так или иначе присутствует надежда, что они наконец изменятся, придут, попросят прощения и дадут мне то, чего я хочу. Это один из способов избежать выхода в контакт, проверки реальностью.

Обида иногда оказывается наиболее подходящим способом избежать вины. Другое чувство, которое тоже капсулирует нас, изолирует от людей, — это чувство вины. Что-то происходит, и я переживаю это как происходящее из-за меня: я что-то сделала не так, не так сказала или не сказала; кто-то что-то почувствовал. И здесь уже трудно отрицать, что люди стали значимее, чем в первый день. Кого-то очень сильно полюбил, кого-то очень сильно возненавидел — но это всё значимые люди, судя по интенсивности чувств, которые вы можете испытывать друг к другу.

Иногда очень тяжело, когда ты задел значимого человека, даже если не хотел. В большинстве случаев вроде и не хочешь: просто столкнулись, подошли ближе, и теперь уже можно неловко взмахнуть рукой, потому что тебе хорошо, ты думаешь: «Класс», — а кому-то этой рукой въехал. Причём можно потом сказать: «Заметьте, я не дотронулась до этого человека. А могла. Я берегу его, мне ещё с ним дочитывать немножко».

Дети ведь очень непосредственные: скачут, кричат, всем мешают, но искренне никого не хотят задеть. А в ответ получают обратную связь: «Плохо, у мамы болит голова» — все эти фразы. И тогда формируется привычный способ: я сделала что-то для себя хорошее, кому-то от этого почему-то стало плохо, иногда я ещё даже не успела понять почему, — значит, я виновата. Дальше я сижу и стараюсь ретрофлексивно не взмахнуть. Такая история.

Погрузиться в чувство вины тоже очень помогает избегать нового опыта и новых переживаний. Потому что вина отличается от переживания своей ответственности. Вина — это механизм: я сделал что-то плохое, значит, я плохой; теперь я буду себя ругать. Мы говорим о токсической вине: я больше пытаться не буду, я какой-то неумелый человек, всех задеваю, обижаю, всё делаю не так. И всё, можно до конца интенсивно отдыхать, потому что со мной уже всё понятно.

То есть можно выбрать обиду: с ними всё понятно, и отдыхать. Можно выбрать вину: со мной всё понятно, и тоже ничего не делать. А вообще отличный вариант — решить, что мир дерьмо, расслабиться и не пытаться ничего изменить.

Третье чувство, которое важно упомянуть, — это, конечно, стыд. У него есть важная функция: он регулирует наше возбуждение, наше приближение. Например, я начала с каким-то человеком разговаривать, поднялся стыд — и я понимаю: так, что-то уже слишком. Я притормаживаю, не буду так быстро сближаться, могу учитывать свою скорость.

Но стыд, конечно, бывает для нас токсичным. Иногда он переживается просто как: «Я есть — и это уже плохо. Я такая плохая». Это чувство очень сильно изолирует, делает нас одинокими. И дальше, чтобы признаться в этом, нужно снова немного проверять: «Хорошо, я раскрылась сильнее. Теперь как вам я такая? Такой вы меня принимаете или нет?» Это тоже можно регулировать, просто разной интенсивностью.

Мне кажется, стыд может быть токсичным в чрезмерной форме, а смущение — нет. Хотя стыд не всегда токсичен. Но когда речь идёт о чрезмерном переживании, он может становиться именно таким.

У нас, к сожалению, время. Напомню, что сегодня последний день трёхдневки, и вечером…