В поисках хорошей формы на границе контакта. Часть 1

Несмотря на то, что всё так запутанно и неясно, мы всё-таки стараемся как можем донести до людей, что же с нами происходит. Потребность быть замеченными, быть узнанными всё равно остаётся с нами. Нам хочется хоть какими-то способами, в каких-то формах сообщить что-то о себе. Но когда мы находимся в недифференцированном состоянии, очень сложно облечь это в слова.

Иногда люди сидят на группе и не могут ничего сказать, потому что им кажется, что нужно подготовиться, чётко сформулировать, чего я хочу, — как взрослый человек. То же бывает в терапии: пока я не готов, я могу сказать только что-то неоформленное, а это как будто стыд и позор. Особенно если речь идёт о терапевтах или супервизорах: кажется, что они должны говорить только ясно и правильно. В этом есть сложность. Но мы ничего не можем поделать с тем, что всё равно каким-то образом транслируем людям, что с нами происходит.

Например, мы можем начать обращаться с людьми так, чтобы они почувствовали, каково быть нами. Если мне страшно, но я пока этого не замечаю, — а мы как раз говорим о моменте, когда что-то во мне ещё не определено, — я могу напугать другого человека. Это будет невербальным способом передать своё состояние.

Такое часто происходит в клиент-терапевтических отношениях. Терапевт может заметить, что, слушая клиента, через какое-то время начинает испытывать явное состояние: страх, стыд или что-то ещё. И тогда возникает вопрос: что это? Это я наконец обнаружил, что я плохой терапевт? Или получил некоторую информацию от клиента? Это могут быть очень важные моменты. Если мы способны заметить что-то и предложить это клиенту как свою реакцию, как часть своей реакции, это может поддержать человека в том, чтобы он сам начал немного больше дифференцировать происходящее с ним.

Ещё один важный момент связан с сеттингом. Мы много говорим о том, насколько важен сеттинг, что терапия — это сеттинг, что он создаёт рамку безопасности. Сеттинг — это договорённость о том, что мы встречаемся в определённом месте, в определённое время, сидим определённым образом; это рамки терапии между клиентом и терапевтом, супервизором.

Когда переживание переполняет человека, но не может быть выражено между людьми, он начинает действовать. Я не могу рассказать эту историю, не могу поделиться ею с другим, но внутри меня так много всего, что вместо переживания я совершаю действие. Например, я сильно испугался, едва успел прыгнуть в поезд, а потом могу оттолкнуть человека или быстро убежать. Это нормальная защитная реакция.

В тот момент, когда я переполнен чем-то, чего не понимаю, могут происходить нарушения сеттинга. Клиент как будто пытается таким образом сообщить терапевту: «Смотри, я сегодня задержалась на десять минут, хотя обычно прихожу вовремя. Со мной что-то происходит». Или: «Я забыла о нашей встрече, хотя мы всегда встречаемся здесь». Важно рассматривать такие вещи не как злонамеренные акты или проявление конкуренции, а как сообщение тем способом, которым клиент пока может сообщить терапевту, что с ним происходит. Тогда мы можем этим заинтересоваться и разговаривать: почему так происходит, что с тобой сейчас происходит? Это может стать очень важной частью терапии.

Когда чувства и переживания переполняют, а способа выразить их словами, в диалоге, ещё нет, возникает вопрос: как с этим обходиться? Собственно, одна из задач терапии — чтобы такой способ появился. Например, я общаюсь с человеком, который мне важен, но одновременно хочу чувствовать себя свободным в этих отношениях. Мы договорились встретиться в определённое время, а я взял и опоздал. Это может быть сообщением: «Да, я пришёл к тебе, но смотри: я свободен нарушить наши договорённости, я свободный человек».

Или человек вообще не приходит. Иногда на группе звучит: «Я решил позаботиться о себе, подольше поспать и поэтому не пришёл». Вроде всё логично, но возникает вопрос: почему не нашлось другого способа договориться со средой, с миром о своих желаниях и потребностях так, чтобы не разрушать что-то ценное? Ведь группа тоже может быть важна. Я важен, группа важна — как это всё уместить?

Такие способы особенно легко увидеть у детей. Их речь, способность выражать себя, договариваться, выдерживать диалог ещё недостаточно развиты. Поэтому, когда им нужно выразить нечто важное, они что-то делают или впадают в определённые состояния, которые становятся посланием. Например, крайняя истерика может быть очень явным сообщением: «Заметьте меня, вы долго меня не замечаете. Мне плохо, одиноко». Выразить это словами пока не удаётся.

Одна из важных задач терапии — обнаруживать, находить форму, различать и подбирать слова, чтобы налаживать контакт с миром: такой контакт, в котором я могу что-то от мира получать и что-то ему отдавать. Здесь важна идея различения. Язык ребёнка, поскольку он только учится речи, достаточно прост. В нём ещё нет множества нюансов и оттенков. Если посмотреть на персонажей сказок, там обычно всё понятно: вот хороший человек, вот сволочь, вот подонок. Там нет таких героев, как Доктор Хаус, современный Шерлок Холмс или Доктор Кокс из «Клиники», на которых смотришь и думаешь: вроде сволочь, а вроде симпатичен.

Простой язык удобен, он не требует большой нагрузки, а у ребёнка просто не хватает сил на эту нагрузку. Но он ограничен, когда нужно выразить оттенки, нюансы, полутона, особенно амбивалентные переживания — когда есть и то, и другое. Мне важен сосед по комнате, мы неплохо общались три дня, но мне также важно, чтобы он передвинул тумбочку на три сантиметра. Как обойтись с этой дилеммой?

Если мы обращаемся с этим через простые, грубые формы, получается так: моя потребность — хорошая, сосед — плохой. Он был хорошим, но испортился; оказалось, что он сволочь, просто я сначала этого не заметил. Не хватает выразительных средств, чтобы обходиться с оттенками, нюансами, противоречиями. Задача терапевтов на интенсиве и, в каком-то смысле, задача клиентов, если они заинтересованы в развитии, — находить эту нюансировку и переводить возбуждение, которое переполняет и превращается в тревогу и напряжение, в более сложные, более дифференцированные формы.

Один из вопросов, который может помочь всё усложнить: почему я считаю, что это хорошо, а это плохо? Почему вот так делать хорошо, а иначе — плохо? Мы очень по-разному определяем неприятных людей. Этот человек неприятен, потому что всё время рассказывает о себе в группе, и его невозможно слушать. А другой неприятен, потому что всё время молчит в группе, и это тоже невозможно. То, что мы считаем неприятным, очень индивидуально. Но когда я захвачен тем, что что-то однозначно хорошо, а что-то плохо, я как будто теряю сомнение: а почему так?

Здесь можно говорить об интроекте. У каждого из нас есть история, важные и значимые люди, с которыми что-то удавалось, а что-то нет, что-то было хорошим, а что-то — нет. Когда люди, находящиеся с вами в одном пространстве сессии или группы, становятся хоть немного значимыми, в нас поднимаются, актуализируются представления о том, как должно быть. Нам хочется привычным образом всё определить и выстроить. Развивающая ситуация происходит как раз тогда, когда этого не получается: если бы получалось, всё оставалось бы как прежде.

Мы совершаем что-то интроективное — очень правильное и привычное с нашей точки зрения, — но итог не приносит настоящего удовлетворения и наслаждения. Мы получаем скорее безопасность, но не удовольствие. Через интроективный механизм сложно получить наслаждение: сделал что-то правильное, а кайфа не получил.

При этом невозможно заранее предсказать, что окажется правильным в смысле подходящим именно для меня. Даже когда я чувствую, что понял, чего хочу, дальше всё равно начинается экспериментальный процесс: я пытаюсь это получить и обнаруживаю, что нет, это не то. В терапии это часто можно увидеть: клиент чего-то захотел, мы попробовали, организовали ему что-то, дали отклик, включились — и видим, что человек не удовлетворён. Это может вызвать расстройство, сожаление, ощущение ошибки. Но важно заметить, что это тоже часть процесса. Когда мы пробуем что-то и видим, что оно нам не подходит, мы получаем очень важную информацию, появляется ясность.

Все интервенции, которые мы делаем клиентам, — это то, про что мы никогда не знаем заранее: попадём или нет, продвинет это человека, затронет ли его. Иногда придумаешь что-то и думаешь: «Господи, как хорошо я увидела, как хорошо придумала, просто гений». Скажешь человеку, а он отвечает: «Да-да-да, вы знаете, у меня ещё тут на работе...» И думаешь: ну вот. Если относиться к этому так, будто я должна была угадать или мы должны сразу двигаться в правильном направлении, в этой работе вообще невозможно быть. На самом деле это череда экспериментов: сказал, посмотрел на реакцию; реакция вроде хорошая, процесс продолжился, а не остановился, — и тогда говоришь что-то следующее. Это совершенно неопределённый процесс.

Когда нам удаётся вынырнуть из зоны слияния, мы обнаруживаем и замечаем себя, свою отдельность. Дальше, в зоне интроекции, можно задавать себе вопрос: то, чего я сейчас хочу, то, к чему стремлюсь, — это моё или не моё? Или это что-то чужое, привнесённое группой, авторитетами, социумом?

Ответив на этот вопрос, не обязательно сразу выкидывать и уничтожать то, что обнаружилось как мамино. Может оказаться, что мама сказала вам что-то неплохое — так бывает. Вопрос в другом: если я обнаруживаю, что моё стремление или привычный способ действия действительно когда-то был кем-то мне передан, что мне сказали, будто так правильно жить, дальше эту интроекцию можно ассимилировать. Я могу выбрать действительно так делать, но теперь это буду выбирать я сам. Мама мне так говорила, я никогда не задумывался, а потом посмотрел и подумал: «Господи, а ведь это правда неплохой вариант, почему бы нет».

Иногда на это уходят годы: сначала — «к чёрту всё, это всё плохо», а потом через некоторое время начинаешь думать, что кое-что было и неплохо. В интроективном механизме с миром встречаюсь не я сам, а как будто какой-то человек внутри меня. Грубо говоря, на группе выступает не Фёдор Коноров, а его мама или какой-то учитель, который говорит правильные слова. Внутри как будто много маленьких человечков, и они говорят, кто вы есть, а самого вас как будто нет. Поэтому реального соприкосновения не происходит.

Есть и проверочные ориентиры. Когда говоришь кому-то что-то на группе и при этом чувствуешь волнение, трепет, понимаешь, что сейчас скажешь нечто рискованное, — похоже, это говорится от себя, это что-то личное. А если говоришь и думаешь: «Сейчас правильно скажу, чтобы все поняли и тоже усвоили», — это уже другое. Можно, конечно, что-то попровоцировать, но если вы чувствуете, что вы правы, усомнитесь. Это всегда такая засада: как только почувствовал, что прав, — всё.

Мы сейчас описываем попытки встретиться с миром на границе, взаимодействовать, контактировать. Следующая засада, которая может возникнуть, имеет проективный характер. Мы постоянно смотрим на людей и что-то о них думаем; избежать этого невозможно. Почему? Потому что одна из глубочайших наших потребностей — прогнозировать будущее. Без этого очень страшно. Именно поэтому услуги предсказателей всегда популярны и, вероятно, будут популярны ещё долго: хочется быть уверенным.

Смотришь на человека, видишь у него золотую цепь, крестик или значок марихуаны на шее — и сразу вроде бы всё про него понимаешь. «Ага, золотая цепь — всё ясно. Значок марихуаны — тоже всё понятно». Уже представляешь, что он тебе скажет, как будет себя вести и так далее. Но, как вы, наверное, догадываетесь, эти предсказания и прогнозы очень часто не соответствуют реальности.

Иногда прогнозы бывают прекрасными: «Я смотрю на этих людей — они все меня любят, всё прекрасно и хорошо, всем всегда интересно, что я говорю». Но это редкость и в каком-то смысле тоже несколько опасная. Гораздо чаще прогнозы имеют пугающий характер. Неприятный опыт хорошо запоминается и откладывается — с защитной точки зрения это логично. Психика помнит, когда нас отвергли, травили в школе, куда-то не пускали, стыдили. Мы быстро обучаемся: скажешь что-нибудь, расскажешь о себе — а все что-то подумают. Поэтому такие прогнозы быстро срабатывают.

Проективный материал — очень важная часть терапевтического процесса. Когда мы оказываемся один на один с клиентом, наша задача — принять эту проекцию и ощутить, каково тебе быть с этим человеком, когда для него ты такая злая. Потому что это рождает твой отклик.

Дальше, если ты хочешь оставаться в терапевтической позиции, твоя задача — выйти в метапозицию, то есть в наблюдательную позицию. Бытовой реакцией могло бы быть что-то импульсивное: «Да что ты вообще...» Но терапевту важно попробовать описать клиенту происходящее: «Смотри, ты сейчас говоришь мне так, ты сейчас видишь меня такой. Я себя такой не ощущаю, но я что-то по этому поводу чувствую. Как ты думаешь, почему тебе важно видеть меня такой?»

Дальше ваша задача — поговорить об этом так, как будто вы сидите в кинотеатре и смотрите на эту сцену: «Что же у нас такое происходит? Давай мы с тобой об этом поговорим». Вот такая работа.

Спасибо. Время. У меня один организационный момент, послушайте.