Субьектность в гештальт-терапии и в медитации

Достаньте еще кофе. Мне важно хотя бы чуть-чуть сориентироваться, несмотря на то, что это доклад. Давайте три-четыре человека скажут, почему вы пришли и что вас привлекло, вкратце, в нескольких словах.

— Слово «медитация».
— Какой-то новый опыт.
— Искусство.
— Интеграция разных областей.

Я планирую построить встречу так: где-то полчаса или тридцать пять минут буду говорить, может быть, чуть больше — пока сложно сказать. А потом важно оставить время на вопросы, обсуждение и дискуссию.

Этот доклад родился как промежуточный результат моих размышлений о гештальт-терапии и о том, чем она занимается. Наверное, это неминуемое следствие моего интереса к медитации в последние несколько лет. На тему также повлиял фон среды, в которой сейчас много говорится об объективности, звучат призывы к гештальт-терапевтам задуматься о научных исследованиях, возникает некоторая конкурентная ситуация.

Я рад тому, что это происходит, и не считаю это чем-то плохим. Но одновременно, на мой взгляд, обостряется вопрос о субъективности терапевта, о месте субъективности и субъектности в работе.

Я попробую развести некоторые понятия, чтобы слова стали более осязаемыми и понятными. Для этого предложу несколько мысленных экспериментов. Вам не нужно будет ничего делать в парах или тройках: это скорее приглашение обратиться к собственному опыту. Мне кажется, это согласуется с гештальт-позицией: в какой-то момент мы можем определять слова через другие слова, но затем приходим к месту, где это становится затруднительно. Тогда важно обратиться к непосредственно переживаемому, чувственному опыту. Я буду подглядывать в шпаргалку, потому что волнуюсь.

Важно сказать, что этот доклад ни в коей мере не является обучением медитации или, тем более, искусству. Возможно, он позволит что-то подумать о гештальт-терапии. Поэтому я и вынес в название эти понятия: мне показалось важным через сравнение и соотнесение трех областей уловить и подсветить некоторый опыт, способ восприятия, который, на мой взгляд, есть в гештальт-терапии и довольно ценен.

Начну с нескольких зарисовок. Возможно, у кого-то из вас есть опыт медитации, а возможно, нет, но это не важно. Не углубляясь в различные традиции, которых бесконечное количество, расскажу об одном из вариантов того, как может начинаться медитативный опыт.

Инструктор может предложить расположить перед собой какой-то объект — например, пуговицу, камушек или что-нибудь еще — и сохранять концентрацию внимания на этой точке. А когда вы заметите, что внимание отвлеклось и концентрация утрачена, мягко вернуть его к объекту. Как говорил мой инструктор, и мне очень нравилась эта фраза: «Не ругая себя, верни внимание к этой точке».

Вы можете сейчас попробовать это представить или вспомнить собственный опыт. Перед нами лежит камушек, мы смотрим на него, стараемся сосредоточиться — и довольно быстро обнаруживаем удивительную вещь. Нам предложили очень простое действие: просто удерживать внимание на камушке. Но категорически не удается этого делать. Внимание убегает, улетает, а затем мы в некотором ритме возвращаем его обратно.

Важно, почему мы вообще вспоминаем, что надо вернуться. Перед нами лежит пуговица или камушек, эта точка остается в зрительном поле. Может пролететь муха, что-то зачесаться, мы можем повернуть голову — и вдруг: «О, камень». Мы видим его и в этот момент вспоминаем, что нужно вернуться. Пока это просто описание процесса.

Но из этого простого опыта, похожего на тренировку внимания, можно извлечь вещи, которые, на мой взгляд, любопытны для гештальт-терапевтов. Через некоторое время практики можно обнаружить: в тот момент, когда я отвлекаюсь от камушка и улетаю, я начинаю о чем-то думать, вести с кем-то внутренний диалог — потому что поссорился, тревожусь, думаю, перекрыл ли газ, как поеду на конференцию, хватит ли бензина.

В этот момент меня для себя нет. Это важное и любопытное обнаружение: я сам для себя как будто не существую. Есть только поток мыслей, который увлекает меня, проявляется в каком-то диалоге и куда-то несет.

Я появляюсь для себя в тот момент, когда возвращаюсь к камушку. Возникает переживание: я как бы есть. Его можно по-разному назвать и обозначить. И в это же мгновение — на самом деле речь идет о долях секунды — я даю имя тому отвлечению, которое случилось. Я увидел камушек, вспомнил, что медитирую, и мгновенно говорю себе: «Черт возьми, опять я тревожусь», или: «Зачем я веду этот диалог?» Хотя мне сказали себя не ругать. Слова, которые рождаются в этот момент, становятся названиями, именами, фреймами для того, что со мной происходило.

Затем мысли снова текут, внимание уходит, и можно опять сделать усилие, чтобы вернуться. Следующий этап этого опыта — ситуация, в которой мы отказываемся от такой опоры и пытаемся вернуться в присутствие, в «здесь и сейчас», как бы это ни называлось.

И здесь, поскольку я хотел говорить о субъектности, возникает особенный переживательный опыт. Это обнаружение себя, себяшности, Self. Но не знание себя в смысле понимания и рассказа о себе: «Я Федор Кононов, гештальт-терапевт». Это мгновенный опыт нахождения себя. Словами его, конечно, очень трудно передать, но я попробую продолжить.

Следующий эксперимент, который можно встретить в медитативной практике, звучит так: «Сиди, лежи или стой — неважно — и отмечай все, что замечаешь». Очень простая инструкция, которая, если пытаться выполнять ее последовательно, приводит к интересным обнаружениям.

Это может выглядеть так: передо мной штора — я отмечаю, что смотрю на штору. Затем я отмечаю мысль о том, что мне сказали отмечать. Потом посмотрел на человека — отметил это. Повернул головой — отметил. Заметил свое дыхание — тоже отметил. Здесь вспоминается знаменитый перлзовский континуум осознавания: «Здесь и сейчас я осознаю».

Если продолжать двигаться в этом направлении и смотреть на опыт философски, в какой-то момент сознание неминуемо обращается на самого себя. Я могу заметить: «Я сижу» — и отметить это как еще одну мысль. «Я Федор» — тоже мысль. «Я медитирую» — мысль. «Я хороший, потому что медитирую» — еще одна мысль. И так бесконечно.

Мне нравится этот опыт тем, что он постепенно помещает меня в практику, напоминающую падение Алисы в бесконечную нору. Любые возникающие ментальные опоры — а они действительно возникают — очень хочется использовать: последовать за мыслью о себе, о планах, о том, какой я хороший, что медитирую, о том, как меня зовут. Но постепенно я занимаюсь странной деятельностью: будто прыгаю с платформы на платформу, а каждая подо мной разрушается.

Я рассказываю о своем скромном и ограниченном опыте, и, возможно, у вас он гораздо больше. Но, как мне кажется, в этом опыте все-таки нечто остается: остается переживание, что кто-то все это отмечает. Правда, этот «кто-то» уже поблекший, потому что его имя, идентификация, идентичность становятся просто еще одной мыслью.

Когда я говорю: «Я Федор, я гештальт-терапевт», я как будто приравнен к этому. Но когда я наблюдаю эту мысль, появляется тот, кто на нее смотрит. Она перестает быть для меня водой в аквариуме, если я рыбка; становится чем-то отделенным.

Я смотрел разные определения слова «субъектность» и обнаружил, что в разных философских традициях очень разные понимания этого слова. Я не философ и плохо в этом разбираюсь, но рискну предложить свой вариант. Мне кажется, то, что остается, можно назвать опытом переживания субъектности. Можно назвать это местом, способом переживания или способом восприятия.

Телесные ощущения при этом никуда не деваются: если у меня что-то зачесалось или зазудело, это тоже феномен моего наблюдения. Но кто это наблюдает? В философии говорят, что всегда существует интенциональность: сознание всегда направлено на что-то. И я пытаюсь словами подобраться к этому переживанию — к опыту Я, который всегда существует в наблюдении чего-то. Другого варианта у нас нет.

На мой взгляд, мы не можем пережить этот опыт в чистом виде: он в чистом виде не обнаруживается. Я всегда наблюдаю что-то — тело, мысль, образ или любой другой феномен. Субъект — это то, что не удается наблюдать. Как только я пытаюсь его наблюдать и назвать каким-то словом, оно тут же исчезает, и возникает ощущение: что-то не то, слова не годятся. Это скорее попытка подобраться к этому переживанию. Можно ли назвать это местом дистанцирования от своего интеллекта?

Когда что-то отсекается, убирается, отрезается, происходит некая работа — и возникает какой-то продукт. Теперь я хочу добавить несколько важных вещей, чтобы соотнести все это с терапевтической практикой.

Если вы пробовали медитировать или представляете своих разных клиентов, то знаете: когда человек находится в сильной тревоге, в интенсивном переживании, страдании или боли, возвращение к этому присутствию для него очень затруднено. Это реальная проблема. Если в состоянии сильной тревоги сесть и заняться медитативной практикой, не имея большой подготовки, обнаружится, что это очень сложно: отвлечения и «улетания» будут длительными, а возвращения — довольно редкими.

Тогда давайте попробуем сделать связку с гештальт-терапией. Можно ли сказать — для меня так можно, не знаю, как для вас, — что наши привычные, уже почти избитые вопросы: «Что с тобой?», «Как ты?», «Что ты чувствуешь?» — являются тем самым камушком, внешним напоминанием? Именно такие размытые, неопределенные, общие вопросы: «Как ты?», «Где ты?», «Что с тобой сейчас?» — предлагают клиенту вернуться и обнаружить себя.

И самое важное — стать не только наблюдателем, но и назывателем того, что с ним происходит. Для меня это существенная часть. С позиции гештальт-подхода степень развития осознавания, психологического благополучия можно в каком-то смысле описать и измерить способностью возвращаться к субъектности, к переживанию субъектности или авторства. Я сейчас ввожу слово «авторство», потому что мне очень важен момент называния. Что со мной? Это нужно как-то выразить, дать этому имя, возможно, несколькими словами.

Также важна способность сохранять это авторство, эту субъектность на высоких уровнях возбуждения. Из собственного опыта вы знаете: одно дело — в спокойном состоянии возвращаться к себе, обнаруживать и называть происходящее, и совсем другое — пытаться сделать это, когда ты весь чем-то захвачен.

Небольшое отступление. Когда я думал о том, что делают люди, занимающиеся медитацией, и что делают терапевты, мне понравилась одна мысль. Конечно, это огромная тема: нужно ли вообще сравнивать эти практики. Но мне кажется, что мы, гештальт-терапевты, начинаем с самого сложного. Вместо того чтобы сесть одному в тихой комнате и заняться практикой возвращения к себе, мы начинаем в присутствии другого человека. Он с нами разговаривает, что-то нам говорит, может начать рассказывать, что с ним происходит, самораскрываться — и мы пытаемся поддержать способность обнаруживать себя в этих совершенно сумасшедших условиях. Я уже не говорю о группе: там это еще сложнее.

Ужас и сложность именно в том, что при большом количестве эмоций, при эмоциональном движении и захваченности становится труднее возвращаться и обнаруживать себя — и клиенту, и нам самим. Например, вы разговариваете с клиентом и находитесь в спокойном состоянии, а потом вдруг оказываетесь чем-то затронуты, вовлечены, разозлились, возбудились, обиделись. И тогда особенно важным становится возвращение, которому нас часто учат в программе через телесный опыт.

Я думаю, что телесный опыт и связанные с ним практики — это тоже такие камушки, якоря, которые позволяют периодически осуществлять операцию обнаружения и памятования. Нас учат своеобразному челноку, ритму: время от времени возвращаться к вопросу: «Где я? Что со мной? Что сейчас со мной происходит?» В процессе развития как терапевтов важно достичь состояния, в котором эта напоминалка настолько встроена, интериоризирована, что мы сами периодически к себе возвращаемся.

Здесь существенное звено — ощущение, телесное ощущение. Именно через него можно прийти в себя и прийти в присутствие при изменении эмоций и сознания. Я скажу кратко, потому что иначе можно далеко уйти: в некоторой степени я предлагаю рассматривать и эмоции, и даже мысли как ощущения. Все, что я обнаруживаю, в принципе можно обозначить словом «ощущение», просто это ощущения разного характера, разной фракции, разного вкуса: вкус мысли, эмоции, образа, телесного ощущения. Как разные конфеты — разного вкуса и цвета.

Если мы находимся в феноменологической позиции, то есть все время смотрим из своих глаз, можно представить мысли, образы, телесные ощущения и все остальное как феномены с разным вкусом. Я не хочу сейчас углубляться в эту тему, потому что сам могу в ней запутаться, но предлагаю просто попробовать так на это посмотреть.

Теперь немного про искусство. Представим момент отвлечения — я скажу очень метафорично. Это момент, когда художник заносит кисть и ведет ею, ведет, ведет. А потом, поскольку он хороший художник, заканчивает. Это очень важный момент творческого акта — закончить его. Он отнимает кисть, возникает остановка, обрыв, создается рамка, которая отрезает все остальное. Художник не продолжает водить кистью бесконечно. Он говорит: «Все», — провел линию, убрал кисть, начинает смотреть и говорит: «Это произведение искусства».

В гештальт-терапии есть ценнейшая вещь, о которой еще Перлз прекрасно писал. Я выражу ее несколько метафорически. Это приглашение клиенту переживать всю свою жизнь, свое сознание, все феномены так, как будто он находится в музее. Мы пытаемся приблизиться к такому опыту.

Посещение музея — специально организованная практика. Нас научили ходить и смотреть. Если маленького ребенка просто привести в музей, он, скорее всего, пробежит по нему. Но есть способ, который, мне кажется, убивает возможность такого посещения: когда ребенка не спрашивают: «Что с тобой? Ты видишь картину — а что сейчас с тобой?» — а говорят ему: «Художник хотел сказать вот это, расположив здесь вот это». Это особый экскурсионный вариант, в котором человеку сообщают, как он должен воспринимать увиденное и что должен об этом думать.

В терапии мы часто испытываем такой же соблазн — стать экскурсоводами. Трудно выдерживать момент, когда твой собеседник смотрит на свою жизнь, а его затапливают разноцветные пятна впечатлений. Хочется сказать: «Смотри, это пятно означает вот это, а это — вот то. И вот это пятно туда не своди, потому что тогда будут совсем кранты». Но, конечно, мы часто пытаемся выскочить из этого опыта.

Мне кажется, гештальт-терапия и Перлз, говоривший о хорошей форме, предлагают удерживать другой взгляд. Как понять хорошую форму? У нее есть ритм, она красива — здесь появляется критерий красоты.

Важно исследовать чувства, рождающиеся в ответ на картину, которую мы видим, как психический феномен. Что я чувствую, когда смотрю на лопух? Но, мне кажется, важно также исследовать механизм, согласно которому я собираю лопух из этих цветных пятен.

Здесь есть тонкое и непростое различение. Я бы сказал, что исследование чувств — это второй шаг. Первый шаг — обнаружение опыта субъектности: восприятия и переживания себя в контакте с этой интенциональностью. Важно обнаружить, что это произошло, что это процесс, а не нечто данное где-то снаружи. Что я являюсь автором, который сейчас собрал из этих пятен нечто.

Возникает практический вопрос: как доносить эту идею клиентам? Часто человек приходит с запросом: «Давайте решим проблемы, уберем тревожность, настроим отношения». И как будто странно в ответ предлагать: «Давайте посмотрим на это как в музее: вот ваша тревожность, посмотрите на нее; вот ваши отношения, посмотрите на них. Как вам с этим?» Может казаться, что это конфликтует с его запросом, особенно если он пришел к терапевту впервые.

Мне кажется, не нужно ничего из этого специально доносить. Это мой личный опыт. Важно, чтобы сам терапевт хотя бы в какой-то степени сохранял такое отношение к происходящему в терапевтическом пространстве. Если я могу позволить себе обнаружение себя, свою впечатленность происходящим, то мой способ отношения и восприятия все равно будет как-то транслироваться клиенту.

Это действительно больше про позицию, в которой находится терапевт: про открытость восприятию того произведения искусства, которое перед тобой, со всеми его мелкими деталями. По моему опыту собственной терапии, когда критик действительно сильно отодвинут, в восприятии появляется момент любования, доброго и теплого отношения. Тогда человек становится для терапевта произведением искусства, и он начинает это чувствовать. Из этого разворачиваются очень важные вещи.

То есть терапевт смотрит на жизнь клиента, на его историю не как на медицинскую карту, в которой есть какие-то нарушения, а скорее иначе. Конечно, существуют и критики искусства — это тоже особый способ восприятия. Но здесь важна позиция человека, который любит искусство, готов видеть и искать что-то в этом произведении. Тогда для человека возникает испытательная, поддерживающая атмосфера.

Но что, если человек «некрасив»? Я не думаю, что нам важно все время пытаться найти что-то красивое. Скорее вопрос в том, удается ли нам остаться в измерении красивого и некрасивого. Если мы удерживаемся в эстетическом измерении, это уже определенный взгляд. Перлз говорил о хорошей форме и описывал ее через красоту, но это не означает, что не может быть нехорошей, неподходящей, некрасивой формы.

Можно видеть ужасающую ситуацию. И для нас как для терапевтов важно, какая форма найдена для ее переживания и найдена ли она вообще. Возможно, форма не найдена, не существует; возможно, она такова, что уничтожает все вокруг или уничтожает самого человека. Произведения искусства не всегда выражают что-то прекрасное: они могут выражать страшнейшие, ужасающие переживания. Важно занимать такую позицию: искать и видеть, создавать у себя исследовательскую атмосферу.

Я хотела бы сказать о пользе, которую пытаюсь для себя назвать. Мне очень откликнулось то, что мы как будто не равны тревоге. Я работаю с клиентами и сталкиваюсь с тем, что, когда получается назвать тревогу, например мысли, которые человека охватывают, он перестает приравнивать себя к этой тревоге или к самой проблеме.

Здесь возникают амбивалентные чувства. С одной стороны, вроде бы облегчение, а с другой — некая потеря. Человек идентифицировался с этой тревогой, и, когда он ее называет, как будто теряет что-то, что раньше считал собой или чем-то правильным.

Спасибо за этот комментарий. Если возвращаться, например, к медитативному опыту, то я часто испытывал нечто похожее, может быть, в меньшем объеме.