Чувства и желания в гештальт-терапии

Если представить наши эмоции и чувства как лампочки на приборной панели автомобиля, то каждая из них сигнализирует о каком-то состоянии: заканчивается бензин, нужно проверить масло, не пристёгнут ремень, включён ручной тормоз. Эти лампочки можно сравнить с нашими эмоциональными реакциями.

Мы рождаемся, растём, и у нас есть базовые реакции: стыд, злость, отвращение, страх. Ребёнок злится, боится, плачет, радуется, возбуждается. Он как будто сидит в машине с исправной приборной панелью, где всё работает. Но рядом с ним сидит взрослый, которому эти сигналы могут быть очень неудобны.

Если вы ездили с пассажиром, то, возможно, знаете этот опыт: садишься в машину, а тебе говорят: «Ну что у тебя там пикает? Пристегни уже ремень, мы поехали, эта штука всех достала». И вы быстро пристёгиваетесь, чтобы прекратить звук. Или какая-то лампочка слишком ярко светит пассажиру в глаза, и он всё время говорит: «Сколько можно, она у тебя горит». Тогда возникает простое решение: залепить лампочку жвачкой. Кому-то неудобно, да и вам самим не особенно приятно смотреть, например, на сигнал о том, что заканчивается бензин. Это напрягает: надо ехать заправляться, решать, хватит ли ещё на пять или на десять километров. Поэтому соблазн отключить сигнализацию бывает очень велик.

Так же бывает с ребёнком. Маме может быть очень трудно, когда он злится, испытывает отвращение, плачет, истерит, капризничает или, наоборот, сильно радуется и возбуждённо бегает. Для взрослого это правда непросто. Но обычно это звучит не просто как «мне неудобно». Часто ребёнок слышит предъявление боли: «Мне больно на это смотреть, у меня сердце заболело, когда я села с тобой в эту машину». Тогда у него возникает ощущение, что он причиняет другому человеку страдание.

Особенно сильно это действует в детстве, если взрослый — мама, самый важный человек. Ребёнку необходимо, чтобы с ней всё было в порядке. Такое послание может пугать и лишать свободы. Другой вариант — когда вместо признания неудобства ребёнка называют каким-то словом: «Безалаберная», «нехвастунишка», «капризный», «ленивый», «агрессивный». Его проявление не просто замечают, а превращают в оценку личности.

В этот момент уже трудно увидеть, что другой человек просто как-то отреагировал. Например, ребёнок быстрый, а мама медленная. Ей тяжело всё время ускоряться, и она может день за днём настойчиво говорить: «Хватит, успокойся, остановись». В результате скорость ребёнка начинает переживаться как что-то неправильное и плохое. Если у него темперамент, при котором он легко возбуждается или открыто проявляет себя, он начинает чувствовать ненормальность, напряжение и необходимость придерживать свои чувства.

Если спросить такого человека, почему он должен себя сдерживать, он может ответить: «Я просто знаю, что я такой: поверхностный, спешу». Но почему он спешит — не очень понятно. Если разбираться, можно увидеть, что рядом был более медленный человек, которому действительно было тяжело. Это можно понять. Однако форма, в которой ребёнок получил этот опыт, была оценочной. Поэтому чувства и проявления, попавшие под негативную оценку, становятся для него плохими, стыдными, такими, которые нужно подавлять и скрывать.

Здесь возникает сложность: мы хотим быть приняты группой людей, но убеждены, что, если проявим своё переживание — будем плакать, возбуждаться, требовать чего-то, — нас не примут. И это не обязательно фантазия: такой опыт действительно мог быть.

Важно заметить, что сейчас мы живём в условиях определённой роскоши. Например, я помню 1990-е: родители стояли в очередях, которые держали афганцы с записью ручкой на руке, и на человека выдавали один или два пакета молока. Это было совсем недавно. Если отмотать историю дальше, таких тяжёлых историй найдётся много.

Поэтому, когда мы говорим о маме, которая что-то запрещает ребёнку, есть соблазн сказать: «Какие плохие, глупые родители, а мы теперь умные и так не делаем». Но представьте: вы получили один пакет молока, сварили из него кашу, а ребёнок, у которого нет аппетита или которому невкусно, взял и выбросил её. Всё молоко израсходовано. Попробуйте это пережить.

Когда мы сообщаем другому человеку о своём эмоциональном напряжении, работа на этом не заканчивается. Мы распознали чувство, но до момента, когда получим что-то от другого, всё равно нужно ещё что-то делать. Само распознавание чувств ценно тем, что позволяет, ориентируясь на чувствительность, понять, что мне нужно вовне и чего я хочу от другого человека.

Это моя задача. Я могу обратиться за помощью, искать, пойти к терапевту, если не понимаю, чего хочу. Могу сказать близкому: «Я злюсь на тебя, но сейчас не знаю, что мне нужно. Подожди». Это всё равно работа по обнаружению потребности или желания, которое сейчас во мне живёт.

Конечно, нам часто не хочется делать эту работу самим. Хочется, чтобы другой человек взял её на себя: я сказал ему о своём состоянии, а он пусть сделает из этого «цветочек». В терапии мы как раз часто занимаемся этим. Классически хорошо бы, чтобы такую работу делала символическая настоящая мама: «Ты сейчас расстроилась», «Ты разозлилась», «Ты устал». Ребёнок плачет, выгибается, кричит, а мама помогает придать этому форму и возвращает ему понятное переживание. Это действительно помогает.

У людей разный опыт. У кого-то было такое распознавание, и у него больше оснований чего-то хотеть. А у кого-то уже само желание могло оказаться проблемой: «Я чего-то хочу — и это плохо, так делать нельзя». Если такого опыта не было, терапия помогает составить из этого внутреннего хаоса хоть что-то, обнаружить, что именно происходит.

Иногда я могу понять, чего хочу: например, разозлилась, вспомнила ситуацию и обнаружила, что хотела, чтобы ты сказал мне что-то хорошее или обнял при встрече, а ты не догадался. Но можно испытывать неудовлетворённость и не знать, от чего именно. Мы предъявляем то, что уже умеем распознавать. Поэтому люди приходят к терапевту и просят, например, совета: они знают, что так вообще можно и что в некоторых вопросах это помогает.

Но бывает, что человек начинает требовать от себя сначала точно определить, что он чувствует и чего хочет, а потом ещё озвучить это в правильной форме. Он молчит, пока не разберётся, пытается всё внутри правильно оформить. Желательно ещё самому себе дать то, чего хочешь, чтобы никого не напрягать. Если так делать, понятно, насколько это тяжело. И часто это ещё и непродуктивно: мучаешься практически зря.

На самом деле, когда мы чего-то просим, мы никогда точно не знаем, действительно ли это то, что нам нужно. Это всегда некоторое предположение, фантазия. Хочется банан, съел банан — нет, не то, давай апельсин. Заранее узнать было невозможно, и это нормально. Поэтому терапевтическая группа или терапия вообще — замечательное пространство для эксперимента. Я попросила так, получила отказ, попробовала обратиться к другому человеку, потом к третьему. Это творческий поиск, творческая адаптация: мы ищем, ищем, ищем и, только найдя, можем сказать: «Вот оно».

Если говорить об истинных потребностях, их у нас не так много, и в основном они у всех похожи: поесть, поспать, подышать, отдохнуть, по возможности продолжить род. В этой области психотерапия не нужна: это сфера медицины и социального обслуживания. Если человек сидит у вас на диване и погибает от голода, можно долго с ним разговаривать, но сначала его нужно покормить.

То, о чём мы говорим, относится к области желаний, или квазипотребностей. Способов удовлетворения таких потребностей бесконечно много. Если я чувствую жажду, мне нужна жидкость, нужна вода — H2O. Но если человек говорит: «Мне грустно, одиноко, я хочу к маме», или «Я хочу к мужу», или «Домой, к жене», он может воспринимать это как единственный способ справиться с одиночеством и болью.

Тогда терапевтическое пространство разворачивается вокруг исследования этой ситуации и возможности обнаружить, что способов удовлетворить потребность в близости, тепле, нахождении рядом с кем-то очень много. Это сложно, потому что потребности бывают тесно связаны с конкретными людьми. Если любовь для меня — это мама, а мама не умеет любить, может возникать ощущение: «Не повезло, значит, буду жить без любви».

Важно постепенно подводить к тому, что мои переживания и мои потребности принадлежат мне. Например, моё возбуждение принадлежит мне, и я могу его чувствовать. Здесь важно ещё увидеть, какие представления нам навязываются. Например, что женщине надо сидеть где-нибудь в красивом месте, в красивой одежде и ждать, когда мужчина её найдёт. Мужчины, конечно, это подтверждают. Потому что если она вышла на улицу, то это уже как будто не очень прилично. Она не должна показывать, что ей на самом деле нужно, а должна делать вид, что ей вообще всё равно. Тоже с лёгким оттенком прозрения.

Хорошо, нам нужно останавливаться. В лекции у нас есть два важных объявления. Первое: на нашем интенсиве есть традиция передачи тренеров. Возможно, те, кто был на других интенсивах, уже с ней встречались.

В каждой группе есть тренер, в каждой группе уже произошёл какой-то фрагмент жизни. Мы предлагаем вам подготовить очень короткий творческий номер — буквально на две-три минуты, не больше. Это может быть что угодно: песня, танец, пантомима, стихотворение, перформанс, театральная постановка — всё, что как-то отражает, как вы прожили эти три дня.

Это будет происходить сегодня, сразу после процесс-групп. Когда ваши процесс-группы закончатся, мы все соберёмся здесь. Почему это называется передачей тренеров: в этом действии вы как бы передаёте своего тематического тренера в другую группу, при этом линейный тренер остаётся с вами, а вы узнаёте, какой новый тематический тренер к вам придёт.

И второе объявление касается традиции, которую здесь сделала Маша Михайлова. Маша, может, ты сама расскажешь?