Смысл и ценности в гештальт-терапии

Невозможно, конечно, не отреагировать. Поэтому давайте вначале хотя бы полминутки помолчим.

Скорбно, конечно, но жизнь продолжается. И, наверное, для того, чтобы не попадать в шок в подобных ситуациях, важно в это время говорить о жизни.

Наша лекция посвящена смыслу. Мы готовились говорить об этом заранее, а событие произошло уже после того, как мы обсудили тему и логику лекции. Но все, что касается смысла жизни, ее хрупкости и ценности, всегда разворачивается на фоне встречи человека с конечностью и неопределенностью. Такие события лишний раз напоминают, что жизнь конечна, и именно это придает остроту вопросу о ценности и смысле нашего существования.

Мы не будем делать это событие фигурой, но будем понимать его как фон. Впрочем, этот фон существует всегда: событие может произойти или не произойти, но конечность и неопределенность все равно сопровождают нашу жизнь.

Когда подобные вещи случаются, особенно важно обнаруживать смысл того, как мы живем, что делаем, в чем смысл происходящего с нами — на интенсиве, в группах, в терапии, в семье, в жизни вообще.

Потребность придавать смысл происходящему, конкретной ситуации, собственному проживанию жизни — чисто человеческая потребность. У животного ее нет: животное не ищет смысла. А человек постоянно находится в этом поиске. Парадокс в том, что готового смысла вовне нет, но и внутри себя его невозможно просто найти. Смысл возникает на границе контакта — в моем бытии в мире, в контакте с жизнью.

Нет общего смысла, смысла для всех и смысла на всю жизнь. Есть смысл конкретного человека в конкретной ситуации. Например, сейчас идет второй день заключительной трехдневки, и вы, вероятно, можете обнаруживать в себе желание найти смысл того, что приехали сюда. Есть ли он? Можете ли вы его привнести, обозначить, оформить?

Важно не сделать этого раньше времени. Можно поторопиться, начать завершать и назвать все какой-нибудь пословицей или интроектом: «Все к лучшему», «Хорошо, что я приехал сюда, а не куда-то еще» — и успокоиться. Но сравнение «лучше — хуже» здесь не работает. Невозможно отмотать жизнь назад, прожить другой вариант и затем уверенно сказать: мой выбор имел смысл, потому что приехать сюда было лучше. Мы не можем этого сделать. Этот опыт уже происходит, уже разворачивается.

Разочарование, ощущение бессмысленности и вопрос: «Нафига все это было?» — возникающие на интенсиве, могут быть связаны еще и с попыткой через аффект, через аффективную разрядку обрести облегчение и успокоение. Но сам по себе отреагированный аффект не продвигает нас, хотя он может быть очень важен — горестный, яростный, наполненный злостью, ненавистью или страстью.

Человек нуждается не только в аффективном отреагировании, но и в том, чтобы потом обрести целостность. Целостность, интегрированность возникают через обнаружение смысла происходящего. Не в значении «для чего все это происходит», а в вопросах: в чем смысл моего присутствия в этой ситуации? Что я могу здесь делать? Что могу отсюда взять? Как я включен в эту жизнь, как в ней пребываю?

Вчера на некоторых группах говорили: «Нет энергии». Уже нет сил создавать драйв, поднимать очередную травматичную историю, вступать в страстные отношения. Хочется думать о близких, которые ждут в обычной жизни, и, может быть, уже пора возвращаться к ним. Это состояние этапа постконтакта: все постепенно оседает, и уже не хочется ничего баламутить, как говорил вчера Костя в метафоре с банкой.

Именно в этой фазе можно заметить то, что остается незаметным в ярких и страстных переживаниях. Это неострые, непиковые чувства, которые помогают углубиться и почувствовать что-то в глубине души. Это нежность к другому, это то, что Бердяев называл одной из составляющих любви, — жаление. Не путать с «жалко».

Это возможность подпустить к себе близкого не в ране, не в ситуации «на разрыв аорты», а в его уязвимости. Не в уязвимости по поводу какой-то острой ситуации, а в той, которая присутствует в нас каждое мгновение жизни, хотя обычно спрятана. В этих более тихих чувствах можно попасть в глубину, которая недоступна в повседневной захваченности страстью и аффектами, — в глубину проникновенности, любви к жизни и к другому. При сниженной энергии появляются совершенно другие краски и оттенки.

Потребность придавать смысл экзистенциальна и присуща только человеку. Она формируется и удовлетворяется вместе с рядом других экзистенциальных потребностей. Прежде всего это потребность в любви: получать тепло и любовь и отдавать их. Это потребность в принадлежности. Интенсив как учебное мероприятие сообщества МГИ дает возможность почувствовать приобщенность к сообществу: вы приезжаете сюда не просто отдыхать, а принадлежите к профессиональному процессу.

Это также потребность в собственной уникальности. Там, где есть уникальность, всегда есть неидеальность, несовершенство. Если я уникален, значит, я какой-то неидеальный, несовершенный, и переделать это невозможно. Особенный — не в смысле лучший.

Именно в проявлении и удовлетворении этих экзистенциальных потребностей человек получает возможность придавать смысл происходящему. Виктор Франкл выделял три типа ценностей, опираясь на которые человек может понять, как и в чем придавать смысл своей жизни и конкретной ситуации.

Первый тип — ценности переживания, или ценности впечатлений. Это переживание любви и красоты, красоты и мощи природы. Здесь, в Армении, вы могли переживать это, когда ездили в горы или видели озера. Это впечатления от того, что создало человечество: от памятников культуры. Это переживание уникальности другого человека, его хрупкости и уязвимости — все то, что мы называем глубокими чувствами любви.

Следующий тип — ценности творчества. Если в переживании мы как будто берем, впечатляемся и наполняемся, то в творчестве отдаем, творим, созидаем. Человеку необходимо давать. Сартр говорил, что в человеке всегда присутствуют две стороны: с одной стороны, человек создан, он создание; с другой — он создает, он создатель. В творчестве, труде, созидании человек реализуется и исполняется. Через это он тоже может придавать смысл ситуации, процессу, в который включен, и самому себе.

У Мамардашвили есть хорошая фраза: в жизни важно совершать усилия. Усилие не скатиться в лень, в прозябание, в быстрые и легкие удовольствия. Творчество — это усилие, которое помогает человеку становиться человеком, придавать смысл потраченному времени. Время жизни все равно проходит, как бы мы ни старались его удержать. Но наполненность проживания времени, смысл этого времени могут возникать в созидании, творчестве и труде.

И речь не обязательно о картине, героическом поступке или чем-то монументальном. Не нужно считать, что, если я не создал чего-то великого, моя жизнь прошла впустую. Творчество может быть каждодневным усилием: что я даю, что делаю для другого? Сказать какую-то фразу, произнести слово, приготовить кому-то яичницу. В заботе о другом, в труде, в простом действии я тоже исполняюсь.

Важно не только проживать страсти и драйв, но и позволять себе обычную жизнь, находить и привносить смысл в каждодневных поступках. Даже сегодня можно что-то открывать и создавать — в сессиях, в общении с коллегами и близкими. Мы присутствуем здесь в разных ролях: как клиенты, терапевты, супервизоры, коллеги. Но на самом деле мы все люди. И когда вы можете посмотреть на того, кто перед вами, открытым сердцем, с любовью и чувственностью, увидеть его хрупкость и затронутость, тогда возникает небольшое, не грандиозное, но творческое действие — каждодневный труд сделать что-то между нами.

Еще один важный тип ценностей — ценности формирования своей позиции. Человек привносит смысл и реализуется как уникальность в тех ситуациях, которые не может изменить. Когда он встречается с неизбежным, с обстоятельствами и детерминантами существования, которые больше него, тогда раскрывается особая ценность: своим отношением он отвечает жизни.

Как я отношусь к тому, что в жизни есть многое, чего я не могу изменить и что неизбежно? Вчера, когда происходили эти события, я не могла уснуть, смотрела ленту и увидела, что мой друг и коллега тоже не спит и публикует пост о том, как обходиться с этой ситуацией. Это и личная позиция, и обращение к другим: как проявляться в человеческой жизни, когда есть бессилие, отчаяние и гнев, когда ничего невозможно поменять.

Не тогда, когда вы спрашиваете жизнь, в чем ее смысл, а тогда, когда жизнь спрашивает вас. В том, как я формирую свой ответ на неизбежность, и есть смысл моей конкретной ситуации.

Гештальт-терапия давно перестала быть монолитным полем, и важно смотреть, кто какой гештальт-терапией занимается. Экзистенциальное поле можно видеть, слышать, понимать и передавать по-разному. Мы неизбежно будем в каком-то смысле повторять друг друга, смотреть с разных окошек на одну и ту же ситуацию смыслообразования.

Алёна, ты для меня давно человек, который очень хорошо видит, слышит, понимает и может передавать это экзистенциальное поле. Поэтому я слушаю.

Что касается продолжения: мы точно солидарны с тем, о чем говорила Алёна, с тем, что было подчеркнуто Франклом. Но, когда мы вчера думали, как с этим обходиться, поняли: мы неизбежно будем в каком-то смысле повторять друг друга, смотреть из разных окошек на одну и ту же ситуацию смыслообразования.

Человек сказал: «Я понял». Он вышел, его провели к другой двери — и там был рай. Ему открыли дверь, и он увидел ровно ту же самую картину: такой же стол, таких же людей, такую же еду, такие же ложки. Они так же были привязаны к стульям. Но они улыбались и были сыты. Тогда человек спросил сопровождающего: «А что произошло? Почему так?» Тот сказал: «Вот эти вторые научились кормить друг друга». Они просто брали своей длинной ложкой еду из тарелки человека напротив и кормили его.

Они давали ему, если говорить метафорически, настоящую человеческую обратную связь. Они именно кормили: брали то, что есть у человека и что он, может быть, сам не может взять для себя, и давали ему это. Это великий принцип групповой терапии, великий принцип любого контакта, любых отношений. В любви мы обнаруживаем друг друга лучше и возвращаем человеку это.

Одна из моих любимых историй — великая и глубокая история о Винни-Пухе, прекрасном терапевте. Если подумать, что он сделал с депрессивным осликом? Он вернул ему его же хвост. Это метафора терапевта: терапевт способствует возвращению клиенту его собственной целостности.

Все это связано со стремлением давать. Это и есть альтруистическое начало. Посмотрите, как тяжело мы переживаем собственную невостребованность, как тяжело, когда мы невостребованы близкими, детьми, выросшими родителями, которые все пытаются быть самостоятельными. Вчера на группе было много очень взволнованных разговоров вокруг этих тем — о том, как важно брать, когда тебе что-то дают. Потому что порой для дающего это один из немногих шансов по-настоящему почувствовать себя живым, существенным. А мы порой думаем: «Что я, сам не справлюсь?» Поэтому не отказывайте людям в стремлении что-то вам дать. Такое альтруистическое начало, по-моему, лежит в основе многих процессов на интенсиве.

Но другой не может дать вам смысл, не может привнести его и сказать: «Твой смысл всего происходящего в том-то и том-то». Это правда. Последнее дело — советовать, как переживать горе, как радоваться, как достигать успеха. Как только вы видите в магазине книгу с названием «Как?», проходите мимо.

Второе основание, которое упоминает Ялом, — преданность делу. Это чрезвычайно важно. Многие из вас слышали слова: «Я стал тем, кто я есть, благодаря делу, которое я сделал своим». Не помню, кто из великих это сказал, но слова очень сильные. Каждому из нас важно быть преданным своему делу.

На каждом интенсиве в какой-то группе возникают фигуры людей, которые осуществляют мучительный, тяжелый поиск. Человек, кажется, понимает, чем занимается: вроде и работа непыльная, вроде и платят хорошо, но не то. Не то это дело, не мое дело, не для этого я, душа к этому не лежит. Порой нужно очень много сил, чтобы действительно войти в ситуацию, в которой человек, в отличие от животного, только и может существовать.

Животное может работать и отдыхать, работать и отдыхать — домашнее животное, лошадь, например. Человеку нужен смысл его деятельности. Возможно, многим из вас знакомо тяжелое переживание, когда волею судеб ты занимаешься делом, в которое не то чтобы не веришь, а считаешь его нечеловечным. Мне доводилось работать с клиентами, которые испытывали очень тяжелые переживания, потому что говорили: «Я же понимаю, чем занимаюсь, за что мне платят огромные деньги: за то, что я обманываю людей».

Важно находить, искать дело, которому я могу быть предан, в которое верю, которое считаю существенным. И если не бояться якобы пафосности — хотя никакая это не пафосность, — становится понятно, почему терапевты так обеспокоены вопросом: зачем клиент ко мне ходит, даю ли я ему что-то, не впустую ли все это? Очень важно понимать, что то, что я делаю, существенно.

Прекрасно, если терапевт находит способ спросить клиента: «Слушай, туда ли мы идем? То ли это, что тебе нужно? Это вообще как-то работает? Расскажи мне. Я сам из тревоги могу этого не понимать и не видеть». Мы потихонечку приближаемся к завершению, и важно успевать интегрировать эти процессы и в группах, и в терапии: обмениваться, спрашивать, что удалось, что ты мне дал, что я тебе могу дать, чего не смог дать. Это очень важная история, потому что только так формируется преданность делу. Нам, людям, это нужно, чтобы у нас был смысл.

Третье основание, о котором говорит Ялом, — гедонистическое решение. О нем трудно говорить, особенно сегодня утром: Мурманск — мой город, я там живу. Если по-простому, человеку важно, чтобы чувствовать смысл своей жизни, испытывать радость и удовольствие. Одним служением, одним напряжением, бесконечным самокопанием смысла не обрести.

При всем моем понимании того, что терапия требует мужества — и от терапевтов, и от клиентов, — мы в терапии сталкиваемся с очень тяжелыми переживаниями. Но мое многолетнее убеждение состоит в том, что в конечном счете терапия создана не для страдания. Ее окончательная задача — помогать человеку обнаруживать радость в этой жизни, какой-то свет в ней.

Один из способов совладания с тем, что жизнь конечна и, как говорил классик, все мы смертны, порой внезапно смертны, — успевать не отворачиваться от радости. От очень простой радости: в людях, в окружающих горах, в деревьях, в глазах, в собаках, которых здесь многие кормят. В том, чтобы что-то получить от близкого, чтобы человек в группе просто поддержал и сказал: «Решить твою проблему не могу, но я правда сопереживаю».

Одна из бед современного человека — нарциссическая беда. В нарциссическом характере есть сложный элемент: человек понимает результативность своей помощи только как действие. Если я не могу ничего изменить в твоей ситуации, то какой толк в сочувствии? Для нарцисса существуют дело и результат, и он сам порой находится в рабстве у этих конструкций. Ему непросто обнаружить, что простое соучастие и сопереживание тоже работают.

Одна из прекрасных функций современной терапии состоит в том, что мы способствуем возвращению в современную человеческую ситуацию такого конструкта, как простое сопереживание, даже если я не могу отменить твою беду. На интенсиве, особенно в этой фазе, это все заметнее реализуется, и хорошо, что этому было дано пространство.