Стыд и зависть

Начну с просьбы быть лояльными к моему болезненному голосу: у меня до сих пор страшная ангина, и я еще не понимаю, могу ли говорить на такую большую аудиторию. В группе шипеть у меня получается, а тут все группы разом. Кроме того, вчера тренерский сбор закончился в 22:30, а лекции на интенсивах готовятся после того, как на сборе принимается решение, что было бы полезно для динамики.

Я сама понимаю, что голос у меня сейчас не Монсеррат Кабалье и слушать его не слишком приятно. Лекция записывается на камеру, то есть вы будете слышать ее таким голосом всегда: все тотально и безвозвратно. И я начинаю думать, что вам это не понравится, что лекция может оказаться сумбурной, потому что времени на подготовку, как всегда, было мало. На данный момент я пытаюсь захватить вашу эмпатию к себе и тем самым разрядить не просто стеснение или смущение, а стыд, намешанный на страхе: вдруг через час вы выйдете в курилку и скажете: «Черт, ну блин, могла бы и не читать».

Но если вдруг кто-то сейчас выкрикнет: «Маша, мы тебя любим любой», — это будет гиперподдержка, гиперпризнание. Что будет с вами, пока неизвестно. А я, скорее всего, испытаю сильное смущение. Это будет попытка избавить меня от стыда ярким заявлением, но стыд останется — просто станет другим. Если сначала я переживала, что я какая-то не такая, то потом мне станет стыдно за избыточность, за собственную предъявленность в этой суперлояльности и суперлюбви.

Сейчас мы будем говорить о том, как переживание, в частности стыд, кочует из вашего сознания в мое и обратно. Я начну смущаться, вы увидите, что я смущаюсь, — и у вас возникнут совершенно другие чувства, нежели если бы я на эту экспрессивную фразу ответила: «Ну да, да». Тогда можно было бы подумать: «Какая-то высокомерная коза тут села». Это были бы нюансы бесконечной игры со стыдом, с его перекидыванием из одной психики в другую, из одной реакции в другую.

К этому началу я буду возвращаться как к эксперименту, чтобы иллюстрировать отдельные феномены. А начну с того, что в этом примере уже есть: стыд придуман как регулятор нашего возбуждения. Мы, гештальтерапевты, много знаем про возбуждение. Энергия Id, наши желания, потребности, страсти, нужды — это та энергия, на которой мы живем. Она нас к чему-то сподвигает, толкает, всегда ведет к разрядке напряжения.

Если естественное возбуждение, эта жизнь внутри нас, останавливается, психика начинает испытывать тревогу. Связка всегда одна: возбуждение — тревога. Неважно, по поводу чего было возбуждение: если оно остановлено, возникает переживание, которым мы его остановили, и тревога в качестве дополнительного бонуса. Поэтому тревогу мы понимаем как остановленное возбуждение. Остается один вопрос: чем именно оно было остановлено?

У кого есть автомобиль без тормозов — неважно, легковой или грузовой? У кого внутри есть такая крутая тачка, в которой отсутствует педаль тормоза? Конечно, ни у кого. Если бы вы были совершенно непреостановленными людьми, окружающая среда давно нашла бы на вас управу. На каждого Бэтмена в трениках найдется бетонная стена, я вас уверяю.

Любая психика пользуется процессами торможения, и для этого существуют определенные переживания. Стыд — одно из них: это социальный тормоз нашей экспрессии. Иначе мы были бы совершенно отвязанными людьми. Если бы нас не затормозили родные и близкие, через некоторое время нас затормозили бы органы правопорядка. Когда мы говорим о стыде, мы говорим о внутренних органах правопорядка, о некой внутренней полиции. У кого-то она может быть коррумпирована, и ее нужно внутренне подкупать. А у кого-то — как в Штатах, где подкуп полицейского означает тюремное заключение.

Кажется, что это разные структуры, но мы говорим о структуре психики, которая называется суперэго. Там лежат все директивы, правила и нормы общежития. Таким образом, мы обрисовали две большие структуры человека: Id как источник возбуждения и суперэго как источник торможения. Между ними находится условное взаимодействие — либо невроз, либо здоровье. Сейчас мы будем пытаться говорить и о том, и о другом.

В бытовом смысле стыд классически маркируется как не слишком приятное переживание, поэтому у нас возникает желание никогда в него не попадать. Не попасть в него можно только двумя способами: либо никогда не делать ничего стыдного, либо не чувствовать стыда. Мы знаем, что и из того, и из другого получится какая-то фигня. Я не могу никогда не делать ничего стыдного: если я остаюсь в бесконечной тревоге, моя экспрессия скоро станет равна нулю. Если же я буду совершенно бесстыдным, скорее всего, у меня не будет никакого удовольствия от секса. Но до этого мы еще дойдем.

Как мы возвращаемся к возбуждению? Мы хорошо знаем цикл контакта, цикл опыта. Сначала нужно распознать свое желание, свое возбуждение: чего я хочу, что мне нужно? Затем оно должно быть признано внутри как существующее. Потом необходимо получить поддержку окружающей среды: например, тебе вполне можно пойти пообедать, потому что ты голоден; ты можешь прервать лектора и о чем-то спросить, потому что в этой лекции это возможно.

Стыд невероятно близок к идентичности, а вина всегда связана с поступками. В этом принципиальная разница. Конечно, можно заметить: если я так поступаю, значит, я такой. Граница здесь действительно не сразу очевидна.

Стыд — это центр идентичности, он всегда ударяет в этот центр. Если вернуться к схеме, где желание распознается, признается, получает поддержку среды, а потом превращается в контакт и действие, то вина относится к действиям. Это уже финал контакта. Когда я что-то сделала и мне говорят: «Зачем ты это сделала, Маш?», я могу ответить: «Извини, я не знала, я не хотела тебя обижать». Важно, что при вине можно сказать: «Я не хотела, я не понимала».

Когда мы говорим о стыде, мы говорим о реализации своей потребности: я знала и хотела. Поэтому стыд ближе к идентичности. С виной мы справляемся довольно просто: можем извиниться, оплатить штраф, десять раз прочитать «Отче наш» на ночь. Среда предоставляет море способов справиться с виной. А что я могу сделать с собой? Я могу себя уничтожить. Могу уничтожить себя таким, какой я есть, и стать кем-то другим, чтобы больше этого даже не хотеть.

В этом и состоит проблема нарциссической патологии: я пытаюсь сделать себя каким-то не таким, чтобы не хотеть того, чего хочу. Здесь мы подходим ко второй части простой схемы — появлению потребностей, их осознаванию и получению ответа из окружающей среды. Когда я пытаюсь сделать себя тем, кем не являюсь, скорее всего, я встречаюсь с негативным ответом среды. Иначе я просто не узнал бы, что это нехорошо.

Если мне двадцать недель от роду, я ничего не знаю о том, как устроен мир, что в нем можно и нельзя. Я даже не задумываюсь об этом — я просто делаю. Выплевываю кашу, хватаю маму за волосы, кричу: «Я тебя ненавижу». Я не знаю, что этого нельзя делать. И мама тут же сообщает мне об этом: «Извини, я два часа простояла в очереди за молоком, что же ты делаешь?»

В стыде, в том, как нас регулируют, всегда присутствует другой. Наша психика формируется через реакцию другого человека. Чтобы иметь представление о том, хорош я или плох, мне обязательно нужно встретиться с чужой психикой, которая замаркирует меня как неподходящего в данный момент, в моей экспрессии.

Конечно, есть клиенты, которые считают себя тотально неподходящими. Это тяжелые случаи. Мы можем плясать вокруг них, говорить: «Ну подожди, посмотри, вот здесь ведь может быть иначе», — и пытаемся лечить это самым простым бытовым способом: эмпатией и доверием. По крайней мере, если человеку сказали: «Я не могу так делать, потому что я какой-то не такой», — это уже важно.

У нас есть маленькие дети, и стыд для них действительно становится регулятором. Ребенок видит других людей, которые намного взрослее, у них есть деньги, власть, они могут открыть буфет и достать себе конфету. Они гораздо лучше оснащены. Если я понимаю, что сейчас не такой, как, например, папа, и только у него могу выпросить деньги на чупа-чупс или новые кроссовки, то переживание, которое возникает при взгляде на отца, называется завистью.

Если я вижу кого-то прекрасного, скорее всего, я хочу стать таким же, потому что хочу обладать качествами, которые позволят мне удовлетворять свои потребности так же легко и просто, ни от кого не завися. Возникает зависть. И я говорю себе: «Я не хочу быть таким, какой я сейчас: маленьким, беспомощным, просящим, зависимым». Так появляется взаимодействие с другим, в котором я могу отказываться от своей идентичности — в хорошем смысле, потому что хочу взрослеть, меняться, становиться более оснащенным.

Получается, что стыд и зависть, по сути, являются двигателями процесса роста. Но каким образом стыд может остановить нас в этом росте и в этой зависти? Если я подойду к ребенку на интенсиве и, глядя ему в глаза, скажу: «Ты мальчик одиннадцати лет и не можешь сесть и прочитать лекцию на весь интенсив», — он ответит: «Ну да. А что такое? Что ты ко мне пристала?» Я пытаюсь застыдить ребенка в том, в чем он прекрасно ориентируется и что признает. Его невозможно здесь застыдить, потому что он признает свою ограниченность.

Но можно подойти к человеку, которому не двенадцать, а тридцать один, и примерно так же намекнуть: «А вот ты-то не можешь», — если этот человек претендовал. Тогда либо возникнет нарциссическая травма: я ударю прямо в эту часть, и он будет испытывать стыд и страдание; либо он скажет: «Маш, ну конечно, я студент первой ступени, приехал сюда клиентом. Ты что? Иди лучше к двенадцатилетнему мальчику приставай».

Стыд становится развивающим только в одном случае: если мы признаем, кем являемся сейчас, и не испытываем по этому поводу ужаса. При этом признание может серьезно расходиться с нашими потребностями. Молодой человек тридцати одного года может втайне, даже от себя, желать читать лекции на весь интенсив. Но ему нужно признать, кто он сейчас. Тогда история будет развивающей. Если не признает — будет стыдящей и останавливающей.

Если я стыжусь и мучаюсь от того, что меня никто не зовет читать лекции на интенсиве, то, скорее всего, я останусь одиноким и ограниченным. Если я считаю, что уже достоин, вряд ли потрачу еще два года на то, чтобы читать, работать, что-то изучать, менять себя. Чтобы перестать быть дурой, надо признать, что в этом месте я дура. Тогда становится доступным обучение, становятся доступными изменения.

Но есть нюанс: встреча с тем, кто может оказаться стыдящим, для нас бесконечно травматична. А может быть и нет. Поэтому в схему, где есть возбуждение, его осознавание и отклик среды, мы добавляем еще один пункт: в отклике среды должны быть любящие глаза. Когда мы только формируемся, это обычно любящие глаза родителей. Здесь обязательно должна быть любовь.

Если я выплевываю кашу, выхожу голым к гостям, которые пришли в дом, все это маменька должна понимать как: «Господи, какое умиление, ты мой пупсик». И именно так лечится стыд.

Директор школы говорит мальчику: «Ты же понимаешь, что там женщины. Понтоваться тем, что ты знаешь ненормативные слова, ты уже напонтовался. Может, достаточно? Теперь надо это как-то приостановить». Этот директор как раз находится в необходимом контакте: я знаю твою потребность, тебе хочется понтоваться, хочется выглядеть взрослым, и в этом нет ничего плохого. Твои средства в принципе нормальные, потому что взрослые люди могут употреблять ненормативные слова. Я взрослый, я тоже умею это делать, и мы с тобой в этом месте почти равны. Просто, дружок, научись делать это аккуратно, уместно и желательно не в женском коллективе.

Феномен, о котором я рассказываю, называется и контейнированием, и эмпатическим откликом. Там есть нюансы, но пока пусть это называется так. Когда мы имеем дело с потребностью, она легальна. Но не все желания такие невинные.

Так вот, нехороших потребностей не бывает. У человека нет потребности убивать. Давайте возьмем по максимуму: желание убивать — это реакция на какую-то чудовищную фрустрацию. Это реакция, а внутреннего желания уничтожить у человека нет. Хотя это теософский спор, и у нас есть миф об Адаме и Еве и так далее.

Но пока возьмем базовую модель: у человека нет плохих желаний, которые все разрушали бы. Человек хочет любви. Мы стоим на той точке, что родители отзеркаливают нас с нашими потребностями как с хорошими, конструктивными, любовными, просто немножечко неуместными в той форме, в которой они сейчас есть. Признание этих потребностей дает ощущение идентичности: я — это мои желания, я нуждаюсь в этом, и в этом нет ничего плохого. Я могу быть маленьким мальчиком двенадцати лет со своими ограничениями.

Но у нас есть история с Зигмундом Фрейдом, его роскошной работой и эдиповым комплексом. Когда мы говорим о том, что дети претендуют на одного из родителей как на сексуального партнера, мы не говорим, что это правильно. Мы говорим о том, что у ребенка, в силу того как он формировался, по сути, нет никого более значимого и близкого, кроме папы и мамы. Он обнаруживает, что уже достаточно операционален, что у родителей есть сексуальные отношения. И для него открытие сексуальных отношений — большое богатство. Ему может казаться: если он предложит себя одному из родителей в качестве сексуального партнера, то в принципе сможет образовать с ним пару. Потому что там есть дикое количество зависти к тому, как им вместе хорошо за закрытыми дверями.

Что в этом случае делают родители? Они говорят: «Знаешь, извини, дружочек, ты маленький». И вот это момент унижения. Ребенок ничего не может поделать с невероятной разницей в возрасте: ему надо признать, что родитель на поколение, на двадцать лет старше и что никакой пары, никакой связи между ними не получится, потому что он маленький, а они взрослые. Стыд всегда еще связан с унижением и признанием собственного статуса. Но желание может быть любовным, невротическим, и в нем нет ничего страшного. Просто нам придется обломаться. Нам на многие вещи в этой жизни придется обломаться.

Чтобы привести совершенно легальный пример, желательно про себя: вряд ли я со своим избыточным весом и такой плохонькой физической подготовкой залезу на какую-нибудь гору. Мне надо это признать. Потому что, если я полезу в гору, не признавая, что у меня, между прочим, девяносто килограммов веса, а обычный день — это рабочий день, когда я восемь часов сижу в кресле, то есть я физически слабовата в этом месте, — мое высокомерие, скорее всего, обойдется мне каким-нибудь сосудистым кризом.

Мне надо признать это ограничение и понимать, что оно не тотально. Вполне возможно, если я захочу забираться на эту гору за сорок минут и до будущего интенсива, до следующего года, буду тратить по два с половиной часа в тренажерном зале, ходить на кардиотренажеры, скину вес хотя бы до приличных для гор семидесяти килограммов, то обойдусь без сосудистого криза. Но для этого надо признать свои ограничения. А это может оказаться унизительным, потому что я оказалась ниже той планки, на которую рассчитывала и которую себе фантазировала. Но мое желание лазить в горы и смотреть невероятные виды вечернего Рязана было хорошим.

Мы поговорили про зависть, про стыд. Мы также говорили о том, что стыд лечится доверием. Потому что, чтобы ты мог оказать мне поддержку, мне сначала надо доверить тебе свой стыд. Чтобы стыд вылечился, «лампочка» должна этого хотеть. И тогда между нами действительно должно быть какое-то количество доверия: уверенность, что с нами не обойдутся плохо, что не будет той Маши, которая подходит к людям на интенсиве и дразнит их за то, что они не могут прочитать лекции. Если я вижу перед собой такого человека, у которого самого по этому поводу куча стыда, это совсем другая ситуация.

Мы должны были договорить про сексуальную экспрессию. Наша сексуальность серьезно связана с идентичностью, потому что в личные, нежные, любовные отношения мы предоставляем себя всей личностью. Почему всей? Потому что для избранного — того, с кем у нас сексуальные отношения, — существует понятие верности: у нас один слот. У нас не бывает двух любимых, один слот. Друзей может быть много, количество слотов под друзей не ограничено, ограничено только наше время. А под избранного слот один.

Представление о том, как быть в этой диаде, у нас есть только по сравнению с родителями. Когда-то и навсегда у нас был один-единственный слот на маму и один-единственный слот на отца. У нас не может быть двух мам, не может быть двух пап. И вот эту диадность из детства мы проходим через Эдип, когда нам говорят: «Извини, дорогой, на маму или на папу ты обломался. У тебя будет свой, когда ты вырастешь. У тебя будет свой слот».

И этот слот у нас случается. Это довольно плотные, взаимозависимые отношения, но отношения с привязанностями и выборами: партнер нас не родил, мы сами к нему пришли. У нас есть зависимость от родителей и глубокая привязанность к партнерам. Потом появляется третий — ребенок, и жизнь катится дальше, в будущее. Это колесо бесконечно: сначала мы появляемся в диаде, потом обнаруживаем родительскую пару и становимся триадой. Потом обламываемся на том, что не можем разбить эту триаду, и образуем две диады — с папой и мамой отдельно. Затем находим свою диаду, получаем триаду с рожденными детьми, а потом опять разбиваемся с ними на две диады. Вот об этом это бесконечное качение жизни.

Наша идентичность, то, какие мы, довольно серьезно резонирует с тем, как мы предлагаем себя в эту свою диаду, которую пытаемся выстроить. Если мы не можем предъявлять себя во всей полноте и со всеми своими желаниями, скорее всего, наши сексуальные отношения, которые и делают нас диадой, не состоятся. Мы будем настолько зарегулированы стыдом, что не сможем создать пару. И это будет большая трагедия. Вот об этом я говорила, когда связывала наш стыд с сексуальными отношениями.

Но при этом бесконечное соблазнение, эта эротическая игра создавали невероятное возбуждение и очарование абсолютно провокационного его выхода. Он был здоров и адекватен, потому что, если бы просто выкинул все это, отрицал свой стыд, скорее всего, магии эротизма в его выступлении не получилось бы совсем. Мы бы испугались. Мы бы просто испугались сумасшедшего мужика на льду в перьях.

На этой радостной ноте мы останавливаемся. Времени на вопросы я, к сожалению, не оставила.