"ДНК" развития отношений

Надеюсь, ваш выходной день прошел прекрасно и вы в добром здравии. Мы посовещались на тренерском сборе и решили, что сегодняшнюю лекцию имеет смысл посвятить общим актуальным событиям, потому что начинается вторая трехдневка — срединная фаза интенсива. Хорошо бы поговорить о срединной фазе любого контакта: о том, что сейчас, кажется, становится центральным процессом в группах, в терапии, возможно, в супервизии.

Гештальтистским языком это называется фазой контактирования. Я постараюсь меньше употреблять терминов, чтобы быть полезным на любом уровне, но в гештальтерапии термины достаточно простые и хорошо переводятся на человеческий язык. Фаза контактирования — это рабочая срединная фаза любых отношений, любого дела, любой деятельности. Тревога ориентировки, о которой мы говорили с Аленой, уже как-то ушла; наступила относительная ясность: чего я хочу, кто эти люди, что здесь происходит. И человек приступает к действиям.

В слове «контактирование» есть глубокий смысл. Иногда говорят, что это фаза контакта, но контакт есть всегда, а здесь речь именно о контактировании — о динамическом процессе. Это пробы: попробовал, отступился, сделал шаг вперед — ой, не то; сделал шаг назад, попробовал иначе, снова вернулся, подумал. Это пробы и ошибки, мерцание, ундулирование, дрожание — можно использовать любые метафоры. Когда ребенок что-то осваивает, пытается что-то соединить, у него происходит контактирование. Он уже что-то понимает и более или менее знает, что хочет сделать, но еще ищет, как это сделать. Как когда вы крутите кубик Рубика: вы понимаете, какого результата хотите, но дальше идут пробы.

Во всех сферах человеческой жизни есть общие закономерности этой фазы. В паре она начинается, когда люди проходят период сладкого нормативного бреда, который называется влюбленностью, — прекрасного психотического состояния, дай бог нам всем испытывать его много раз, — и наконец видят друг друга. То же происходит в организациях. Когда человек приходит в организацию, сначала проходит первичную адаптацию: ориентируется, кто здесь кто и как все устроено. А затем начинается вторичная адаптация — это и есть контактирование.

Так бывает и в терапии. Уже более или менее понятно, кто перед тобой: это не первичный выбор, когда на проекциях ты выбрал терапевта, а потом увидел его живым и обнаружил, что он где-то не такой, а где-то совсем не такой, как ты думал. То же разворачивается в группах. Именно это, кажется, сейчас начинает происходить, поэтому я и хочу об этом поговорить.

Год назад, когда я читал похожую лекцию на одном из интенсивов, мне пришла в голову идея придумать что-то простое, чтобы людям было легче запоминать характеристики разных фаз процесса. Наверное, это связано с мнемонической памятью: когда создаешь какую-то опору, например аббревиатуру, которая на разных фазах расшифровывается по-разному. Есть понятие ДНК — макромолекула, которая отвечает за хранение, передачу из поколения в поколение и реализацию генетической информации у всего живого. Мне показалось, что у каждой фазы человеческих отношений, жизни в группе или любого дела есть своя ДНК, которую можно расшифровать. На преконтакте, в контактировании, в полном контакте с потребностью, в постконтакте — всякий раз это будут три буквы, но с разным содержанием.

Сейчас я немного поговорю о ДНК фазы, которая у нас начинает разворачиваться. Ее характеризуют три слова: дифференциация, неопределенность и конфронтация. Я попробую порассуждать о них вслух. И меня можно и нужно останавливать: прямо прерывать и говорить: «Подожди, Андрей, какая-то ерунда, непонятно», — или спрашивать, как это связано и зачем я это говорю.

Если говорить гештальтистским языком, преконтакт закончился. Мы с Аленой говорили о тревогах преконтакта, о тревогах начала, о тревоге приступания к чему-то. В самом начале важно сориентироваться. В группах вы ориентировались, как здесь жить, на каком языке говорить, что можно и чего нельзя, кто начнет первым. В тревоге все смотрят на ведущего. Для меня один из центральных моментов — когда люди в группе перестают смотреть на ведущего и начинают говорить друг с другом. Тогда, кажется, начинает разворачиваться вторая фаза — контактирование.

В парных отношениях первая фаза бывает симбиотической, ее называют влюбленностью: мы как будто одно целое. Наверняка у всех был такой опыт: «Надо же, я только подумал, а ты уже говоришь». Просто экстрасенсорика. Или кажется, что у вас столько общего, что в другом нравится все: запах, голос, почерк, то, как он завязывает шнурки, держит ложку. Даже когда он мешает что-то в чашке, это звучит ритмично, как колокольчик.

А во второй фазе вдруг обнаруживается: «Блин, как-то все не то. Мы не так собирались жить». Оказывается, ты не совсем я, а я не совсем ты. Это выход к тому, что называется молитвой гештальтиста: «Я — это я, ты — это ты. Я родился не для того, чтобы соответствовать твоим ожиданиям…» На первой фазе я — это ты, а ты — это я. В группе происходит то же самое: группа — это я, я — это группа. Вначале возникает первичное сплочение, мнимое целое. Люди говорят примерно одно и то же, все кажутся родными: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». А во второй фазе становится уже не так здорово.

И с мужчиной, и с детьми, и с коллегами, и с группой, и с культурами — организационной, политической, гендерной — происходит одно и то же. Я начинаю что-то выделять под свои актуальные потребности, а остальное отодвигаю. Тогда становится понятно: если я что-то выбираю, это не значит, что я что-то уничтожаю.

В группах есть известный феномен. Попробуйте на первой фазе предложить участнику сказать, кто здесь ему больше всех нравится — из женщин или мужчин. Возникнет затык, потому что срабатывает мысль: если я выберу одного, то отвергну, уничтожу всех остальных. «Ужас, я их обижу». Когда человек хорошо дифференцирует, он начинает догадываться об очень важной вещи: отвержение — термин, которым мы часто пользуемся, — не то же самое, что уничтожение.

Вчера был день отдыха, вы наверняка хорошо ели и бывали в славных местах с большим меню. Когда вы выбирали одно блюдо, вы отвергали все оставшиеся. Значит ли это, что вы их уничтожали? Нет. Происходила дифференциация: вы прислушивались к себе, что вам сейчас подходит. И если официанты были вменяемыми, они не падали в обморок и не делали бешеное лицо: «Ты выбрал салат номер один! Как ты мог отвергнуть салат номер пять?»

Группа постепенно начинает понимать, что, если участнику сейчас тяжело, он плачет или переживает трудные чувства, не обязательно немедленно бросаться его спасать и забывать обо всем остальном. Можно просто спросить: «Тебе как? Лучше, если мы побудем с тобой в твоем процессе или оставим тебя в покое?» Человек говорит: «Оставьте в покое». «Окей», — отвечает группа. Это дифференциация. Она сильно отличается от идеи, что, если человеку плохо, нужно немедленно быть с ним целиком, а если человеку хорошо — оставить его в покое.

Дифференциация связана с индивидуацией. Психологи и психотерапевты знают, что точнее говорить о сепарации-индивидуации. Недостаточно сепарироваться от мира и от других фигур, чтобы стать самостоятельным. Нужно, чтобы развивалась индивидуация, чтобы я понимал не только что мне подходит и не подходит, но и кто я вообще такой. Это нащупывание идентичности.

А идентичность может быть нащупана только путем дифференциации мира. Я понимаю, кто я, через то, что мне подходит, нравится или не нравится, на что я обращаю внимание. Как я понимаю, что я мужчина? Я обнаруживаю, что мне нравятся женщины. Это дифференциация. Как я понимаю свою настоящую идентичность? Через то, что вызывает у меня возбуждение.

Несколько лет назад в Калининграде мы с Володей Филипенко, лидером белорусского гештальт-сообщества, сидели и разговаривали о предстоящем тренерском панельном интервью. Он спросил: «Слушай, а как ты понял, что ты психотерапевт?» Отличный вопрос. Я стал думать и вдруг понял очень простую вещь: мне хочется читать об этом книги гораздо больше, чем художественную литературу. И мне хочется рассказывать об этом людям. В какой-то точке совпали процесс впитывания из мира и процесс выделения. И я понял: это моя история.

Именно через дифференциацию мы понимаем, кто мы. Когда в группах начинается дифференциация, появляется место непростым чувствам: раздражению, симпатии. Можно сказать группе или конкретному человеку: «Для этого мне подходишь ты, а для другого мне больше подходит другой человек». Важно, что вторая часть не означает: «Ты мне для этого не подходишь», — а только то, что другой человек подходит больше.

Например: «С тобой, кажется, хорошо иметь детей, а вот жить как-то не очень». Или наоборот: «С сексом с тобой хорошо, а бизнес делать — что-то не очень». Или: «Пойти с тобой на вечеринку — великое дело, но открывать компанию я бы поостерегся». Так начинает работать дифференциация. Люди слышат от группы что-то о себе, чуть лучше понимают, кто они и как они устроены. И я сам тоже начинаю чуть лучше понимать, как устроен.

В те дни, которые сейчас последуют, — вплоть до последних дней парочки или интенсива, — я бы предлагал всячески приветствовать этот процесс. В терапии нормальна ситуация, когда клиент может сказать терапевту: «Слушай, это не то, чего я хочу». И терапевт может сказать: «Скажи честно, что ты думаешь о том, как я тебя воспринимаю? Давай сверимся». Возникает сверка, появляется возможность вбрасывать нежелание. Как в паре, когда можно говорить не только о том, какая мы прекрасная пара, но и о том, в каких местах своей жизни я хотел бы быть без тебя — по-своему. И другой человек уже понимает, что это не уничтожение отношений.

Дифференциация происходит во всех сферах. Сейчас скажу вещь, которая может показаться крамольной, но для меня она важна. Даже в религии. В моем представлении настоящая вера в Бога возникает после периода богоискательства. Одно дело — интроективно проглотить идею: «Я верю, потому что так надо, и это неоспоримо». И совсем другое — пройти через период сомнений и выбора. Феноменологически задача состоит в том, чтобы понять, каков именно мой Бог. Не в смысле протеста против всеобщей идеи, а в том, как я воспринимаю Бога, как переживаю этот контакт. Так происходит относительно любой идеи.

Второй конструкт — неопределенность. Когда мы с Аленой читали лекцию, мы употребляли слово «непредопределенность». На первой фазе непредопределенность означает, что у меня нет изначальной предустановки, что я не предвзят в своем взгляде. Это одна история. А неопределенность — другая. Это та знаменитая вещь, о которой знают все, кто занимается психотерапией: одна из доблестей терапевта — выдерживать ситуацию неопределенности в контакте с клиентом. Хорошие педагоги тоже знают, что их доблесть — выдерживать неопределенность у ребенка, когда ребенок действительно еще не знает, что он собирается делать.

Самое удивительное, что все мы без исключения способны быть в ситуации неопределенности. Например, настоящая хозяйка, как бабушка в «Вине из одуванчиков» Брэдбери, держит под рукой приправы и готовит не по секундному стандарту. Она пробует, прикидывает: вот этого добавить, этого — нет, еще чуть-чуть. Или человек, который водит машину: выезжая из дома, он знает, куда едет, но не строит точную раскладку, что через восемнадцать минут тридцать четыре секунды притормозит до определенной скорости и повернет под углом тридцать два градуса. Нет, посмотрим: все будет видно на дороге.

Если человек умеет жить в ситуации неопределенности, он становится по-настоящему, в хорошем смысле слова, диким зверем. Не домашним животным, которое плетется, потому что сейчас загремело — насыплют «Китикэт», а зверем, у которого есть уши и глаза. Он начинает реализовывать эту знаменитую перлзовскую максиму. По легенде, когда Перлза спрашивали, почему у него получается терапия, как он это делает, он отвечал: «Просто у меня есть глаза, уши, и я не боюсь». То есть есть способность видеть, слышать, замечать, рисковать, не бояться: находиться в дифференциации, в неопределенности и пробовать.

Именно поэтому люди в группах чувствуют, и вы наверняка чувствуете, что порой самым ценным в группе оказывается вовсе не реализация быстро состряпанного с утра плана: что делаем, кто работает в центре, что потом, сколько минут. Самым ценным становится обсуждение, выбор: а может, ты, а может, я? А кому важнее? А что сейчас? Когда вдруг кто-то говорит: «Нет, ребят, погодите, мы что-то не то делаем», — вот это и есть работа.

Одна из вещей, которые мне когда-то подарила программа второй ступени по гештальт-терапии, — фраза о работе с парой. Ведущая сказала очень простые слова, вероятно, повторяя кого-то: для гештальт-терапевта, если он смог развернуть пару друг к другу и они начали договариваться, то основная работа уже произошла. Пусть у них не получается, пусть они спорят, конфронтируют, им тяжело, между ними конкуренция, злость, обиды, но они пытаются принять какое-то общее решение. Если паре удалось сформировать общий запрос, на что порой тратится несколько встреч, можно сказать, что основная работа уже произошла. Они смогли договориться о запросе к терапевту, и это их общий запрос. А для этого им нужно долго находиться в неопределенности, сомневаться, спорить и так далее.

Строго говоря, именно неопределенность выращивает наши ноги, уши, глаза и мозги. И последний важный для меня конструкт — конфронтация. Я много лет нахожусь в сообществе, в программах, и замечаю одну историю, на которой сильно залипают многие гештальтисты — и в клиентских, и в профессиональных программах. Есть термин, который поднимают на флаг: конкуренция. Мы все время крутим это понятие. Но очень часто развитие человека, члена группы, тормозится тем, что конкуренция включается тогда, когда еще не состоялся процесс конфронтации. Люди как будто входят в преждевременную конкуренцию.

Вообще конкуренция — это борьба за ограниченный ресурс: за женщину, за мясо, за мужчину, за деньги, за бизнес, за место в Госдуме, за электорат, за что угодно. Но в конкуренции нет одного элемента: по сути, там не важно, кто я и кто ты. Важно, получу я или получишь ты.

Конфронтацию, к сожалению, часто приравнивают к конфликту, и получается опять конкуренция. Но для меня это слово звучит совершенно иначе. Конфронтация — это разворот друг к другу: я перед тобой, ты передо мной. Есть я и есть ты. Это проявление различий: вот я, а вот ты. И это еще до конкуренции. Может быть, мы начнем конкурировать за ограниченный ресурс. А может, познакомимся друг с другом и разойдемся по своим ресурсам: у меня мой бизнес, у тебя твой; у меня мои деньги, у тебя твои; у меня моя история, у тебя твоя. Пока не ясно. Но конфронтация — это когда мне удается обнаружить, каков ты, и обозначить, каков я. Это обязательно столкновение.

Когда развивалось движение терапевтических групп, существовали разные виды групп: тренинговые группы, Т-группы, а еще энкаунтер-группы. Энкаунтер — это встреча, но не просто встреча, а встреча-столкновение. Когда мы встречаемся энергетически, когда много волнения и возбуждения, потому что что-то в тебе непонятно. В настоящих энкаунтер-группах люди намеренно какую-то часть времени живут в ситуации неопределенности: руководитель не дает задач, не дает тренинговых упражнений. Люди пытаются как-то приспособиться, напряжения много. Нужно дифференцировать друг друга, понимать, что подходит, а что нет, дифференцировать ситуацию и конфронтировать, потому что надо появляться.

Когда говорят «групповая динамика», не надо путать ее с обязательным скандалом, хаосом и конкуренцией. Это только один из вариантов. Динамика — это процесс, динамические процессы в группе, которые позволяют разворачиваться фазам, о которых мы говорим. В частности, после преконтакта, после ориентировки начинается дифференциация, неясность, столкновение. Люди перестают быть монолитными. На тебя хорошо смотреть, а говорить я буду с другой. Для этого упражнения я выберу эту троечку, а для другого — другую. Я начинаю понимать, что для этой работы мне нужен терапевт-мужчина, а здесь — женщина. И группа начинает понимать, как хорошо, что у вас двое ведущих, потому что можно опереться на кого-то из вас. Это очень разные вещи.

Вторая часть этой динамики — формирование групповых ролей. На первой фазе в группах мы все более или менее одинаковы. А дальше начинается: кто здесь эмоциональный лидер, кто критик, кто претендует на роль серого кардинала, кто конкурирует с ведущим за захват группы, кто сексуальный стимулятор всего и вся, кто эксперт. Может появиться и неудачная роль в группе.

Важно понимать, за что мы конкурируем. Я понимаю, за что бьюсь, чем готов пожертвовать, на что готов идти. Я не обижаюсь, что ты бьешься за то же самое, потому что слышу твою идентичность.

Для меня это немного пафосный, но важный пример. Если вы чуть-чуть знакомы с самурайской культурой, то знаете понятие харакири. Когда воин понимает, что сейчас его уничтожат, он не позволяет сделать это противнику, а совершает это сам с собой. С точки зрения суицидологии это типичное самоубийство, суицид. Но здесь что-то не так, потому что на самом деле это поддержание подлинной идентичности, аутентичности. Он воин, он бьется до последнего. И если человек совершает харакири в самурайской культуре, воины армии противника воздают ему воинские почести, потому что видят аналогичную идентичность. Тогда мы можем конкурировать, но я признаю тебя своим, хотя мы бьемся за ограниченный ресурс.

И тогда в терапевтических группах, в отношениях в паре, где угодно, конкуренция перестает быть аннигиляционной. Нет задачи уничтожить тебя. Да, я буду биться, как в спорте: я буду биться за медаль, хочу стать первым, не хочу, чтобы ты была первой. Но это не значит, что тебя нужно уничтожить. Это разные вещи. Если мы действительно даем пространство дифференциации, жизни в неопределенности, конфронтации, тогда можем выйти на реальную конкурентную жизнь, которой наполнена наша жизнь, — без уничтожения друг друга и с ясным пониманием, почему и для чего я это делаю.

Я бы хотел на этом остановиться. Если есть вопросы, задавайте.

— Я сломала голову: где в каждом приказе такая вещь проводится?

— В смысле, ты имеешь в виду… Да, это же аббревиатура, если она на каждом этапе. Мы должны придумать, да? Я не буду расшифровывать, но это доверие, неопределенность и кризис. Для того чтобы человек пришел в терапию, он должен быть в некотором кризисе. Но это не по этой теме.