О тревоге и новизне

Сегодня будем говорить о так называемых тревогах начала, или тревогах при контакте. На каждой фазе развития разных процессов есть свои тревоги, а нас будет интересовать то, что происходит в самом начале интенсивной терапевтической группы.

Мы думали о каком-то романтическом названии для этой тревоги: это как тревога перед свиданием — первым, вторым, третьим. Тревога предвкушения: как всё будет? То есть тревога перед чем-то новым.

С каждым днём ваше состояние здесь будет меняться. Не факт, что тревога уйдёт: она может менять свой предмет. Сначала это тревога про одно, потом про другое. Но самое начало интенсива, начало нашего процесса — особенное состояние. Можно заметить, что происходило с вами перед тем, как вы сюда приехали: когда вы думали, куда едете, кто будут люди в группе, какой придёт тренер, выберут ли вас. Возможно, тревоги было даже больше вокруг того, что вас не выберут на терапию.

Приехав сюда, вы открываете чемодан, смотрите на вещи и думаете, кто был тот человек, который их туда положил: тревожное состояние иногда приводит к тому, что уже непонятно, что и как ты собирал. А потом вы оказываетесь здесь, видите тренеров, свою комнату, людей, с которыми проведёте девять дней. И это тоже может быть тревожно — или могут появиться какие-то другие чувства. Вас уже кто-то выбрал или вы кого-то выбрали, рамки уже заданы. Одна тревога отступает, и приходит следующая: что теперь будет с теми, кто пришёл ко мне, и с тем местом, куда пришёл я? Чем всё это будет наполнено? Это следующий уровень тревоги.

Часто он связан с идеей, что здесь обязательно нужно что-то проработать, и очень глубоко, чтобы все усилия, благодаря которым я здесь оказался, не были напрасными, а дали результат и смысл. Нужно эффективно что-то решить. Тогда появляется тревога предвкушаемого разочарования: а вдруг всё зря, а вдруг ничего не получится? Поэтому надо очень сильно постараться. Но такое старание, рождающееся из тревоги, обычно не самый удачный способ с ней обходиться.

Другое проявление тревоги в начале — мысль о том, что здесь можно что-то в себе открыть, «нарыть», встретиться с чем-то, что будет трудно переварить, тем более в присутствии других. Это тревога быть замеченным и увиденным. Но одновременно — тревога быть незамеченным и неувиденным. Человек вообще существо тревожное и противоречивое: тревожишься по одному поводу, вроде бы здесь всё наладилось — и тут же появляется другой. Тревожился, что тебя не увидят; теперь увидели — и непонятно, что хуже. На самом деле тревожно и то и другое.

Поэтому лучше не искать способов спастись от тревоги: они часто оказываются неподходящими и могут усиливать её. У терапевтов тревожное состояние иногда связано с задачей «держать лицо». Например, меня сейчас тревожат входящие и выходящие люди, мне трудно сконцентрироваться, но я держу лицо, делаю вид, что всё нормально, что я всё соображаю и читаю лекцию.

Жизнь вообще устроена так: если ты за что-то взялся и сказал «я выдержу», она всякий раз спрашивает: «А вот так? А вот так всё ещё выдерживаешь?» Так возникает идея образа, фасада, с которым я сюда приезжаю. У клиента тоже может быть фасад: быть хорошим клиентом, всё осознающим, а от тревоги ещё и начать заботиться о терапевте. Например: «Ты только скажи, с чем тебе лучше работать, я тебе это предоставлю». Вроде бы человек заботится о терапевте, но на самом деле справляется со своим переживанием тревоги.

У терапевта это может быть образ того, каким он должен быть: полезным, помогающим, что-то делающим и при этом не показывающим, что происходит у него внутри. Свои сомнения и тревоги он глубоко прячет, удерживает, потому что есть идея: кто из нас терапевт, а кто клиент? Но в таком отщеплённом состоянии трудно не только оставаться верным придуманной идее, но и продолжать быть живым, сохранять жизненность.

Из этого состояния можно впасть в одиночество. Когда я озабочен тем, как сделать правильно, красиво, эффективно, полезно, грамотно, профессионально, а собственное волнение, сомнения и тревогу прячу, я оказываюсь очень одиноким. Одинок не только рядом с теми, кто находится со мной в одном пространстве, но и по отношению к самому себе: я себя бросаю, покидаю. Часто это происходит ещё и потому, что я не очень себе доверяю — не доверяю, что, несмотря на всё это, могу оставаться живым и быть здесь. Не говоря уже о доверии другому, который может увидеть, что я тревожен, и не пристыдить, не отвергнуть, не сказать: «Ну вообще, конечно, никуда не годится».

К самой тревоге добавляется фантазия о ней. Тревога часто бывает фантазийным процессом: мы забрасываем мысли вперёд, и там всё расцветает пышным цветом. Если позор — то абсолютный. А хочется ведь как раз обратного. В этих тревожных фантазиях я не только становлюсь одиноким, но и теряю контакт с реальностью. Я настолько озабочен тем, что со мной происходит и какой образ нужно утвердить, что перестаю замечать того, кто рядом.

С простой психиатрической точки зрения тревога всегда фантазийна. Если она не фантазийна, это уже страх. Страх предметен, он связан с конкретным объектом. Тревога же диффузна, размыта; её поддерживает тревога по поводу тревоги. Это состояние тяжёлого, неопределённого, ещё не очерченного преконтактного страха. Поэтому шаг вперёд — не ликвидировать тревогу, а понять, чего именно я пугаюсь, чего боюсь, перед чем испытываю страх. С этим уже можно что-то делать.

С тревогой можно обходиться по-разному. Можно самомотивироваться, плохо ориентироваться в происходящем или разряжаться: хохотать, устраивать тусовки, всё время быть в действии. «Мне совершенно не тревожно» — потому что просто некогда тревожиться. Постоянно находишь себе занятия: с этим поговорить, потом с тем. На такой маниакальной активности кажется, что тревоги нет. Но по сути это способ через нарастание возбуждения довести себя до утомления. Устал, уснул — и вроде бы всё забылось.

Пауза наступает, но не тогда, когда я её беру, а когда меня уже накрыло. И главное в этот момент — не начать себя обнаруживать. Можно так устать, что когда пауза приходит, мне уже ни до чего и ни до кого. Я не тревожусь — меня просто выключило. Главное утром вовремя проснуться.

Если говорить о переносимости тревоги, первый шаг — признать: «Я тревожен». А дальше обнаружить себя: как именно я тревожусь? Что происходит с моим телом? Как я дышу, как сижу, как себя ощущаю — ноги, спину, всё тело? Это и есть первый шаг: немного сориентироваться в своих ощущениях. Не убегать от себя и не торопиться искать, к чему приложить тревогу, не загонять себя ещё дальше фантазиями, а просто, по-человечески, признать это состояние и почувствовать себя.

Важно поверить, что если я дожил до этого возраста, значит, в целом как-то с этим справлялся. Не всегда красиво и прекрасно, но выжил. Хорошо: я уже как-то с этим обходился. После того как я обнаруживаю себя, можно обнаружить и другого рядом. Вообще увидеть его.

Медард Босс выделял фундаментальную данность: в этом мире есть другие люди. С одной стороны, это может напрягать и омрачать существование: всё было хорошо, пока не признал, что от этой данности никуда не деться. Другие люди есть и будут всегда. Но в некоторых ситуациях эта данность может быть ресурсной. Можно оглядеться и выбрать того, кому можно что-то сказать, рядом с кем можно немного успокоиться. Найти человека, который, как кажется, лучше ориентируется в расписании, и спросить: «Слушай, у нас что следующее?»

Этот другой, правда, тоже может от тревоги всё перепутать, и вы окажетесь в другом месте. Но неважно: произошла встреча, и вы уже немного успокоились. Пусть в другом месте и с другими людьми — это тоже жизнь. Дело не в том, чтобы убрать тревогу, а в том, чтобы она не мешала быть открытым жизни, замечать происходящее, испытывать чувства, смеяться и встречаться друг с другом.

Один из интересных способов обойтись с тревогой — назначить кого-то ответственным за всё происходящее. Тревожному человеку нужна фигура, в которую он сложит всё: авторитетная фигура, которая точно решит и скажет, как надо делать. С одной стороны, я жду от тренера, терапевта или супервизора, что он всё распишет, возьмёт ответственность на себя, решит — и я успокоюсь. Но проблема в том, что он наверняка сделает не так, как я хочу.

Тогда можно обойти тревогу и начать злиться на авторитетную фигуру. Сначала ждать, что тренер или терапевт всё сделает, а если он не делает или делает не так, если мне от этого не становится спокойнее, — раздражаться на него. Но тревога при этом удачно остаётся в стороне.

И всё же мы возвращаемся в пункт А: признать, что ты тревожен. От этой точки появляется выбор, как с тревогой обходиться. Между признанием того, что со мной происходит, и дальнейшими действиями можно взять хорошую паузу: не торопиться, признать, что я тревожусь, а потом уже что-то решать и делать. В этой паузе появляется возможность выбора.

Тревога начала, тревога преконтакта — не та история, которую нужно просто ликвидировать, забыть и стать спокойным. Психотерапевтам хорошо известен термин «рабочая тревога»: для того чтобы терапия происходила, необходим определённый уровень тревоги. Для развития тоже необходима тревога, потому что тревога — это встреча с новизной. Если мы вообще не испытываем тревоги, значит, мы клишируем ситуацию, не встречаемся с новым, и опыт становится невозможен. Мы остаёмся в нулевой точке. Терапия становится стерильной и импотентной, как и жизнь в группе.

Фраза «тревога — это прерванное возбуждение» многое проясняет. Если просто убирать тревогу как таковую, мы ликвидируем и возбуждение. А на чём тогда жить и продвигаться? Задача в том, чтобы тревога оставалась на рабочем уровне: не захлёстывала, не становилась токсичной, всепоглощающей, не блокировала жизненные функции и не приводила к неузнаванию себя и реальности.

Доверие формируется не из каких-то мистических соглашений, а из опыта узнавания: что ты любишь, чего не любишь, как тебе со мной. Но если я начинаю торопиться, быстрее всё прояснять и задавать ясность, потому что мне непонятно, что с тобой происходит, я могу не улучшить контакт, а, наоборот, отпугнуть человека или увеличить дистанцию. Быстрое прояснение того, что с тобой не так или, наоборот, что так, может вызвать ещё больше тревоги. Когда я сам нахожусь в тревожном нетерпении, я могу начать выяснять всё слишком быстро.

Поэтому всё, о чём мы говорим, — это всегда баланс между безопасностью и возбуждением, между приближением и отдалением, в том числе и в прояснении. С одной стороны, знание даёт мне то, на что я могу опереться. С другой — важно, не тороплюсь ли я прояснять это раньше времени.

Прояснение становится опытом только тогда, когда я не просто что-то выясняю и остаюсь совершенно слеп и глух к обратной связи. У тебя должна быть простая возможность сказать мне, что ты испытываешь, когда я лезу или, наоборот, не лезу.

Это, в общем, многолетняя история попыток определить, что такое гештальтерапия. Относительно недавно я ещё так для себя сформулировал, чем она отличается от других подходов. Есть культура передачи знаний, консультативная культура; есть культура тренинговая, когда мы отрабатываем заданный извне, стандартизированный навык. А гештальтерапия — это культура продвижения через собственный опыт. И через опыт контакта с другим человеком.

В этом смысле самое основное правило, как мне кажется, в группе: если я что-то делаю с группой, спрашиваю «как вы?», «как я вам?», обязательно должна быть обратная связь. Простая вещь. Иногда мы уходим в дебри понимания экзистенциального диалога, и это всё прекрасно. Но суть диалога — в постоянном наличии обратной связи. Я не просто сказал и ушёл: я сказал, посмотрел, что с тобой произошло, и откликнулся на то, что с тобой произошло, своим изменением. Это петли обратной связи. Очень простая вещь, о которой не стоит забывать.

Ещё вчера подумалось об этом в нашей прекрасной группе, когда мы начали знакомиться. Иногда мы действительно очень готовы встретиться с другим человеком. Но сидим и ждём, когда же он проявится, обозначится, когда мы его узнаем. А пока, в общем, непонятно, кто он. Вроде люди хорошие, но хочется узнать о них больше.

Но по удивительному комплексу причин мы не пристаём к ним с простыми добрыми расспросами, как дети. Дети, когда им что-то надо, спрашивают. А взрослые умудряются устроить себе пытку догадок: голова уже трещит от версий, вместо того чтобы что-то спросить.

Есть известная история для коллег-терапевтов, хотя, думаю, клиентам это тоже полезно знать. Иногда терапевты совершенно искренне переживают за клиента и уже все мозги себе сломали: полезен я или нет? Та ли это терапия или не та? Правильно я делаю или неправильно? Я часто спрашиваю супервизантов, терапевтов под супервизией: «А что ты не спросишь у клиента?» Можно же просто поговорить: «Слушай, тебе как вообще? Я думаю о том, что ты ходишь ко мне. Расскажешь?» Надо же, терапевт узнал. А ведь он мог сидеть и думать: «Что он ко мне ходит, что он ко мне ходит?»

Это тоже принцип диалога. Знаете, что поддерживает диалог? Легализация того, что я не понимаю и не знаю. Если я понимаю и знаю, то зачем диалог? Когда я говорю человеку: «Я тебя понимаю», мне может казаться, что это поддержка. Но подумайте внимательно: отчасти это прерывание диалога. Если я сказал, как я тебя понимаю, ты можешь услышать: «Мне больше нечего Андрею сказать, он всё понимает».

А если я скажу: «Слушай, я правда вижу, что тебе что-то фигово, но не могу понять, что именно», — это, скорее, усилит диалог. Диалогичность и терапевтичность развиваются тогда, когда терапевт не спешит знать и понимать. Мне кажется, это особенно важно для преконтакта.

Но если я медленная, то в самом начале, в том, что мы называем преконтактом, для меня диалог может быть ещё рано. Я могу пока совсем не обнаруживать того, кто передо мной. И тогда мне важно, чтобы терапевт дал побольше пространства: не торопился ни говорить, что всё понимает, ни что-то прояснять. «Подожди, мне сейчас ещё нужно себя здесь нащупать».

Выход на границу контакта в преконтакте может быть преждевременным. Клиент ещё не может заметить того, кто его слушает: «Кто это?» Это как безусловная фоновая мать, которая пока просто служит, не очень понимает и не очень догадывается, но как-то присутствует рядом. Поэтому терапевту действительно важно это перепроверять.

Это хорошая корректировка, я её принимаю — и про терапию, и про группы. Когда я говорю о диалоге, это совершенно не обязательно означает, что всё должно быть проговорено. Диалогичность — это не просто вербалистика. Диалогичность — это когда я действительно замечаю, что происходит на той стороне, и создаю условия, чтобы меня тоже заметили.

Например, если я как участник что-то говорю группе, а группа молчит, и я это замечаю, спрашиваю: «Слушайте, а вы что молчите? Это я что-то не то сказал или как?» — это всё равно диалогичность. Другое дело, если я просто сказал и продолжаю: «Всё, следующий». Вот о чём речь.

И в связи с этим ещё один конструкт, который, мне кажется, хорошо бы поддерживать в себе в самом начале любого контакта: в отношениях в паре, в группе, когда мы пришли в группу. Тренеру это тоже важно поддерживать. Это то, что называется разными красивыми словами. Перлс в первой своей книге «Голод и агрессия» обозначил это как творческое предразличение. Мне нравится термин «непредопределённость».