Лекция

Сейчас будет смена состава. Хочу признаться, что под принуждением князя Милославского временно исполнял обязанности царя. Я пошел.

Привет, Андрей. Мы собирались с тобой читать. Доброе утро. Правда, у меня оно доброе.

Испытываю некоторую неловкость. Извините, что опоздал. Но это не та неловкость, которая может вышибить. Хотя малость может испортить многое. Мне нужно время, чтобы войти. Еще неловко, неудобно, только самое начало.

Мне тоже волнительно. Не успела позвонить, пока нашла телефон. Выходной был такой медленный, а сейчас нужно включаться, чувствовать себя в этом пространстве. Мне важно почувствовать, что со мной, чтобы вообще появился какой-то текст. Мыслей было много. Вчера был очень приятный процесс: мы сидели и разговаривали о каких-то тенденциях — Андрей, Слава, я, Наташа подходила, тренеры уходили. А сейчас я пытаюсь почувствовать, где я оказалась.

Когда выхожу из выходного, я начинаю торопиться, но точно не хочу торопиться, чтобы оказаться с вами здесь. Может быть, даже спросить: как вы провели выходной?

— Прекрасно.
— Быстро закончился.
— Если вы прекрасно провели выходной, как вам было сюда возвращаться?
— Страшно.
— Напряженно.
— Можно еще выходных?

Они будут через три дня. Можно, конечно, вообще всю жизнь сделать выходным — это не проблема.

Я сейчас стоял и думал, что у меня партнер по лекции изменился. Потом думаю: нифига себе партнер — женщина. И ощущения уже другие. Рядом со мной женщина, а не партнер. Что теперь про это говорить — или остаться партнерами? Буду делиться мыслями. Волнительно, может быть, даже чуть-чуть смутительно. У меня много таких малостей набирается, от которых можно посмущаться. Но если не сильно бояться, это становится приятным. А если избегать, то превращается в нечто прерывающее. В прошлый раз мы говорили про фасады, и сюда можно легко опять ёкнуть.

Мне комфортнее стоять с другой стороны. Ты не против поменяться? А то как-то сказали стоять — так и стоять. Мне некомфортно со стороны левого мужчины.

Нет ничего радостнее, когда женщине комфортнее. Спасибо. Особенно с утра, когда нужно быть настороженным и внимательным.

Женщина, партнер, женщина. Мы решили придать этому значение, потому что многое кажется само собой разумеющимся. Вы приходите на группу и говорите: «Мы участники». Первую трехдневку обычно очень сложно вообще видеть: там бы с собой справиться внутри. Потом это плавно переходит в момент, когда начинаем видеть, кто рядом. И тут появляются различия, в зависимости от того, какие у кого сложности. Что сложно, то и будет вылезать.

Можно проще и безопаснее видеть рядом партнера и делать вид, что все доработано. В терапии то же самое. Но сейчас вы будете приближаться, и эти нюансы станут очевидными, если открывать глаза и не сильно пугаться.

Я думал еще вернуться к чувствам, к каким-то базовым, и, может быть, больше остановиться на стыде. Лена говорила, мы обсуждали, каким способом можно обходиться со сложными чувствами и как меняется современный мир: социальные сети, что они дают и что забирают.

Мне было волнительно говорить, но сейчас, когда ты рядом, что-то начинает успокаиваться. Я могу быть в своем темпе. Есть твой текст и мой какой-то текст. Вот женщина сказала несколько слов — я не волновался. Она сказала, что ей было волнительно, когда я не подходил, и я теперь весь заволновался. А когда ты пришел, стало яснее, что мы читаем вдвоем. Волнение увеличивается. Может быть, направить его в какую-нибудь приятность.

Я могу чуть-чуть рассказать, о чем думала. Есть контекст нашего интенсива: начало второй трехдневки и переход в сторону отношений. Даже сейчас вы уже говорите о мужско-женских отношениях, и волнение с этим связано.

Но есть и больший контекст: это сообщество, в котором сейчас идет интенсив, а еще более широкий контекст — особенности современного социального развития, контактов, использования социальных сетей и связанные с этим особенности выстраивания отношений. Не знаю, удастся ли всего коснуться, но важно отметить: процессы идут, с одной стороны, внутри наших отношений, а с другой — на фоне того, что происходит вокруг нас.

Есть и история наших отношений, история этого интенсива. Имеет значение, в какой точке мы сейчас находимся. Для меня это важный момент, потому что очень много нового. Несмотря на достаточную безопасность: турбаза, где только мы и куда еще попробуй доберись, удается иметь свое пространство. Но при этом новая турбаза, много нового в команде, много людей, впервые приехавших клиентами. Для меня еще новое то, что я давно не приезжала без детей и впервые оказываюсь здесь скорее больше в паре, чем в целой семье. Мне важно, на каком фоне это происходит.

Сейчас стою и улыбаюсь: слушаю тебя, но как будто не слышу текст, а слышу свой голос. У меня другой фокус внимания, и я боюсь, что теряюсь, не смогу поддержать, продолжить или что-то начать. Очень весело.

А что с твоим волнением? Наверное, внутри есть что-то приятное. Когда поднимается возбуждение, волнение, какие у вас способы его находить и обходиться с ним? Я сейчас привычным способом решил взять заготовленный текст и сразу его выдать. Понимаю, что, с одной стороны, это было бы интересно, а с другой — стало бы моей защитой от того, чтобы мое волнение было видно.

Головой я понимаю: видят мое волнение — и ничего страшного. А внутри не хочется быть видимым. Хочется быть понятным, ровным, чтобы меня не было переживающего, а был какой-то умный, или хотя бы просто кто-то, кто что-нибудь рассказывает.

Мне тоже было волнительно. Я написала текст и даже решила прочитать его вслух, чтобы услышать, что же написала. Я его прочитала, но неважно, что-нибудь будет.

Человек двойственной природы: часть в нем идет от животного, часть — от духовного. У нас все равно остаются животные, или витальные, реакции. Если взять чувства, которые служат маркерами выживания, это страх, агрессия-злость, печаль и радость. Это базовые переживания, связанные с витальностью, жизненностью.

Можно чуть остановиться на страхе. Потом, когда мы начинаем жить среди людей, встречаемся с ними, появляются социальные чувства. В них присутствуют те же переживания: страх, злость, радость, удовлетворение. Но добавляются стыд, вина, зависть. С социальными чувствами важно разбираться, в том числе с их силой. А чтобы разбираться, на них нужно смотреть и хотя бы немного различать.

Возьмем страх. Нужен ли он вообще? Все понимают, что нужен. Но переживать его не хочется. А если не переживать, то и не отличить. Приходим в группу, и возникает такой страх, что хочется исчезнуть или вообще ничего не чувствовать. Как обходиться с сильными чувствами? Если мы не можем их переживать, они анестезируются — мы их не чувствуем.

Спортсмены знают: если что-то болит, побрызгал хлорэтилом, заморозил — и можешь два часа бегать, не чувствуя боли. Мышца работает, но не чувствует. Можно с помощью медикаментов прервать болевые переживания и от них избавиться. Но страх все равно нужен. Витальный, животный страх нужен, чтобы выжить. Бесстрашные животные и люди, сами понимаете, долго не живут: они не видят опасности, не видят края, и опасность точно уменьшает их жизненность.

Если перейти к социальным чувствам и страхам, связанным с отношениями, — например, к страху отвержения, страху приближения, — то, не отличая их от витального страха, мы переживаем их как ужас. «Я не смогу подойти, потому что могу исчезнуть. Или со мной что-то сделают». Головой я понимаю: вот люди, ничего опасного нет. А внутри это переживается как нечто очень тяжелое. Хочется уйти, побыть одному, присмотреться. Остаешься — и ничего не происходит.

Важно идентифицировать, что это именно страх. Как со страхом обходятся? Замирают, агрессируют или убегают. Когда замираешь, чувствительность как будто уходит, но остаются маркеры. Какие телесные маркеры страха вы у себя обнаруживаете? Перестает дышаться, усиливается сердцебиение, слабеют и подкашиваются ноги, они становятся ватными, подрагивают. Сжимается живот, появляется закрытое выражение лица, мурашки. Иногда трудно сказать: «Я боюсь», «Мне страшно», но можно обнаружить эти сигналы и понять: правда, я сейчас боюсь.

Очень важно учиться находить и определять чувства. Не всегда мы сможем понять это головой, поэтому важно обращаться к телу. А чтобы обращаться к телу, нужно тормозить, возвращать чувствительность. Чисто физиологические реакции страха и стыда очень схожи. Но это разные переживания. Сжатие и желание исчезнуть присущи и стыду. При этом, с одной стороны, я краснею, видно мое возбуждение, а с другой — хочется спрятаться, исчезнуть, провалиться. Чтобы чувствовать эти нюансы, нужно хоть как-то безопасно проверять.

Как вы чувствуете стыд, какие его маркеры знаете по себе? Заплетается язык, речь не идет. Вроде внутри есть хорошая мысль, а снаружи — как будто ничего. Замираешь. Становится жарко. Ничего не видишь, скоро поударяешься. Хочется, чтобы исчез другой, или самому исчезнуть.

Стыд тоже получается непереносимым чувством. Зачем тогда он нужен? Вопрос вроде простой, но именно с этим мы и работаем. Если возникают такие переживания, кажется, что их нужно убрать. Если стыд — противное, неприятное чувство, то задача будто бы проста: убрать его, чтобы легче жить. Но в мире ничего не бывает просто так. Если стыд есть, значит, он для чего-то нужен.

Стыд появляется в социальной среде. Он оказывается регулятором возбуждения: от низкого к высокому. Мария Рабина в статье о стыде хорошо описывает эту часть. Стыд позволяет регулировать возбуждение. У маленького ребенка эти тормоза еще не работают: он бежит и бежит. Как его остановить, чтобы он не попал под машину, не стоял под холодной трубой? Его можно запугать или застыдить.

Запугать можно словами: «Я тебя прибью», «Утонешь — домой не возвращайся». А можно сказать: «Как тебе, Винни, не стыдно?» Ты стоишь, тебе прекрасно, на тебя льется вода из водосточной трубы. И вдруг откуда-то мамин крик: «Как тебе не стыдно?» Кажется, что стыд не нужен, но нет — он нужен, потому что регулирует возбуждение.

Когда мы имеем дело со стыдом, важен вопрос, как мы с ним обходимся. Стыд очень неприятен, он связан с переживанием, что я целиком плохой. Это уже второй аспект стыда. Первый — стыд как реакция на нарушение социальных норм.

Сейчас будет меняться дистанция. Когда вы приближаетесь или начинаете больше рассказывать о себе, можно рассказывать и не быть чувствительным. Можно рассказать то же самое, но позволить другому себя увидеть. А можно рассказывать и чувствовать. Это три разные истории.

При приближении, как только вы чуть-чуть открываетесь, возникает защитная реакция. Стыд позволяет защищаться и закрываться. Это важная функция: я не хочу быть виден всему миру, хочу, чтобы была видна только та часть, которую я могу позволить видеть или которую сам в себе принимаю. Тогда я еще могу оставаться в контакте. Если нет, возникает токсический стыд, который автоматически захлопывает все, как железный занавес. Меня уже нет: есть стенка, то самое «лицо кирпичом», непробиваемое. И это прямой путь к одиночеству — к тому одиночеству, в котором я закрываюсь от социальных контактов и остаюсь в фантазиях о том, что обо мне думает мир. Хотя вряд ли кто-то сможет подумать о нас хуже, чем мы сами: себя-то мы знаем до всех нюансов и точно знаем, что, как нам кажется, нужно скрывать. Хотя часто даже не задумываемся, почему это нужно скрывать: просто так сложилось в нашей жизни.

Еще одна функция стыда — регулирование дистанции. Когда она меняется и клиент чуть открывается, стыд испытывает не только он. Терапевт тоже может испытывать смущение, когда с ним делятся какими-то нюансами. В медицинской модели все проще: «Заходите, раздевайтесь, я в халате». Врач защищен своей ролью, пациент тоже защищен тем, что между ними есть договоренность. Но если выходить из этих ролей и оставаться живыми людьми, становится гораздо сложнее.

Это очень тонкий момент для терапевтов, супервизоров и тренеров. Нам легко передать свое смущение другому: чуть-чуть пристыдить замечанием, сказать терапевту или клиенту: «Я вот это заметил». Так можно избежать собственного стыда: гораздо легче сделать так, чтобы стыдился другой, — тогда мне становится полегче. Это неосознаваемые, но очень тонкие реакции. Ведь стыд — неприятное чувство, и мы пытаемся от него защититься. Иногда это стыд стыда: мы защищаем себя тем, что стыдимся собственного стыда.

Чем выше человек в иерархии, тем больше ему как будто нельзя стыдиться. Терапевт уже должен справляться с этим чувством; супервизор, который прошел девять или десять интенсивов, — тем более; а тренер, кажется, и вовсе обязан быть свободен от подобных переживаний. Но он обычный человек. У него есть определенные задачи, но чувства остаются теми же, независимо от того, какое место он занимает.

И клиенты, и терапевты, и супервизоры приходят за тем, чтобы меняться и становиться лучше. А значит, им приходится признавать свое несовершенство, и уже одно это может стыдить. Когда клиент впервые приходит к терапевту, он, по сути, приносит факт: есть что-то, с чем он не справляется. Это непростое переживание — передать другому свою уязвимость. Оно опирается на базовые установки, которые часто уходят в раннее детство.

Даже человек, который многое прошел, научился не бросать себя в стыде и может себя поддерживать, способен ненароком пристыдить другого своей свободой. Например, возникает тема мужско-женских отношений, возбуждения, и кто-то говорит: «Я с этим свободно обращаюсь». Это может прозвучать поддерживающе: смотрите, туда можно идти. Но может и пристыдить: тебе везет, ты можешь, а я не могу, значит, я какой-то не такой. И тогда возвращается переживание: такой, какой я есть, я не подхожу; я смогу выйти только тогда, когда начну подходить. Это как у гадкого утенка: невозможно сравнить себя с другими, поэтому я буду долго сидеть в зарослях и не смогу выйти. В первую очередь я не принимаю себя таким, какой я есть, и потому опасаюсь, что это увидят другие.

Если внутри есть установка, что меня принимают таким, какой я есть, мне легче справляться с токсическим стыдом и обеззараживать его, переводя в смущение. Со смущением уже можно быть, его можно различать. Эта базовая установка складывается в детстве. Первое, что необходимо ребенку, чтобы он понял, что мир для него есть, — безусловная материнская любовь. Безусловная — значит, ребенка любят не за то, что он болеет или не болеет, чихает или не чихает. Если ребенок напитан такой любовью, он сможет потом принять и требовательную любовь, когда, начиная примерно с двух-трех лет, включается социум и появляются условия того, как быть в этом мире. Если же этого не было, любое внешнее условие сразу ранит не мои поступки, а мою личность.

Важно также не путать вину и стыд. Мне когда-то помогла простая фраза: при вине — «я это сделал». То, что я сделал, можно менять. А при стыде — «я такой». И это уже будто нельзя изменить, остается только прятать. Когда я сталкиваюсь с миром, который не могу позволить себе критиковать, потому что любая критика сразу вызывает стыд, я не могу корректироваться. Это прямой путь к нарциссической личности — не как ругательство, а как способ существования: либо я весь хороший, либо из-за маленькой родинки, царапины, синяка, из-за того, что не знаю пары слов в песне, запутался или сорвался голос, я сразу никто. Тогда человек не может сам себя поддержать, у него нет этих опор. И мы здесь будем их искать.

Мне было с тобой хорошо показаться. У меня была возможность что-то говорить о себе, говорить вам, но сейчас я рассказываю это вместе с тобой. Я чувствую удовольствие, волнение и не хочется заканчивать, хотя время уже подходит к концу. Мне кажется, энергия пошла говорить: я думаю, это я хочу сказать людям или тебе? Может быть, от волнения я стал так много говорить. Я приближаюсь — и волнение увеличивается. Можно сделать вид, что этого нет, но можно и просто быть с этим.

В этом смысле интересны социальные сети, которые сейчас так стремительно развиваются. Вроде бы там много контактов, а стыда как будто нет: меня никто не видит, я могу делать, писать и спрашивать что хочу. Но в этом и парадокс: ощущение одиночества увеличивается. Я сам понимаю, что это эрзац-контакт, и бегство туда еще больше показывает мое одиночество. Люди могут долго переписываться в сети, а потом встретиться, сесть рядом — и все. Тогда жизнь остается в собственной норке, и этот процесс только усиливается.

Спасибо вам. Вы так откликались, включались, когда мы задавали вопросы, и это давало нам направление. Если вас что-то задело на этой трехдневке, посмотрите на это в другом и поищите в себе.