О хороших людях

Доброе утро. Начинаем лекцию, потому что девять утра. Мы с Евгением Андреевым прочтём лекцию. Меня зовут Фёдор. Лекция посвящается хорошим людям.

Давайте начнём с небольшого мысленного эксперимента. Представьте, что вы находитесь здесь одни, в одиночестве: вокруг никого, только море, и километров на пятнадцать — ни одного человека. Что бы вы делали? Как бы себя чувствовали? Может быть, у вас изменилась бы поза? Попробуйте заметить это состояние. А теперь возвращайтесь обратно, откройте глаза, посмотрите, как много людей вокруг, и отметьте для себя, что изменилось.

Возможно, вам удалось заметить разницу. У всех она, конечно, своя, но обычно в одиночестве мы можем больше себе позволить: расслабиться, отпустить мышечное напряжение, принять удобную позу. При этом мы автоматически перестаём думать о том, как эта поза выглядит, насколько она прилична, хороша, правильна, не стесняет ли она людей рядом. Может быть, хочется занять больше пространства — и не приходится соотносить это с тем, насколько это удобно и хорошо для других.

Это очень автоматические вещи, глубоко в нас встроенные. Мы не слишком о них задумываемся, но они постоянно работают. Внимание к окружению, к людям вокруг, к тому, как они на нас смотрят и воспринимают нас, сопровождает нас всю жизнь.

Сейчас мы находимся в интересной обстановке: рядом море, в пятидесяти метрах пляж, но при этом у нас лекция. И в этом уже есть что-то необычное. Лекция будет серьёзной, хотя и не вполне академической. Поэтому непонятно, как здесь правильно одеваться: быть в шортах, плавках, брюках, рубашке? Я вижу, что все выглядят по-разному, и это прекрасно. Мне от такой неразберихи много удовольствия, я люблю некоторый сюр. Здесь смешиваются разные представления и ожидания.

Если бы мы были в однозначной ситуации — например, в конференц-зале на серьёзной конференции, — всё было бы яснее. У людей были бы более определённые представления о том, как нужно выглядеть на утренней лекции. Мы всё время ориентируемся на группу, в которой находимся. В течение жизни мы попадаем в разные группы, присматриваемся, прислушиваемся: как здесь принято, как здесь правильно.

Мы сказали, что лекция посвящается хорошим людям. Стремление вписаться, соответствовать группе в той или иной степени присуще всем нам. За ним стоит серьёзное опасение не соответствовать, не вписаться и оказаться в позиции изгоя. Раньше в племенах и первобытных сообществах существовало такое наказание: человека не мучили и не убивали, ему просто говорили: «Иди отсюда». Но для него это почти наверняка означало гибель: если тебя отогнали от костра и ты ушёл в лес, скорее всего, там тебя кто-нибудь съест.

И сейчас столкнуться с тем, что важная, ценная для меня группа не принимает меня, не хочет продолжать со мной отношения, не хочет считать меня своим, — очень страшно и неприятно. Первая группа, в которой мы оказываемся при рождении, — это семья: некоторое количество людей, связанных отношениями.

Рождаясь, мы уже оказываемся в определённой культуре. В ней что-то принято, что-то не приветствуется, что-то считается табуированным — о чём нельзя говорить или чего нельзя делать. Для ребёнка это данность, устройство мира. Только гораздо позже, иногда уже во взрослом возрасте, человек может обнаружить, оказавшись в другой семье, что там всё устроено иначе. Это может удивлять, казаться диким или, наоборот, очень трогать. Можно увидеть, что правила взаимодействия, отношений, детско-родительских отношений бывают разными, а не только такими, какими они были у нас.

Но изначально нам важно ориентироваться на правила, существующие в семье. У родителей есть хорошие способы регулировать детей. Один из них всем известен: сказать «Как тебе не стыдно? Как ты себя ведёшь?» — и дальше обозначить, как правильно себя вести. В каком-то смысле это необходимая вещь: дети в хорошем смысле совершенно безумны. Это одна из основ социализации.

Если бы у нас не было правил, в том числе общих, — например, войдя в помещение, поздороваться, — нам приходилось бы каждый раз ужасаться от того, что совершенно непонятно, как действовать в социальной ситуации. Правила создают ориентировку, дают опору и помогают лучше действовать в разных ситуациях коммуникации.

Но есть и другая сторона: то, за что нас стыдят, во многом зависит от людей, которые это делают, от того, что в их среде не примут и из-за чего не захотят иметь с нами дело.

Мне нравится ясное и удобное определение стыда: стыд — это отсутствие поддержки поля. Я нахожусь в некоторой ситуации, в некоторой среде и не ощущаю, не могу предположить, что какое-то моё проявление может быть поддержано людьми рядом со мной.

То, что сейчас описывала Женя, относится к маме, родителям, семье. Стыжение появляется не обязательно через слова, не обязательно нужно сказать ребёнку: «Как тебе не стыдно». Например, ребёнок что-то делает, а взрослый отводит глаза: ему не хочется это видеть, это сильно не соответствует его представлениям и ценностям. Ребёнок слепил из грязи прекрасный, на его взгляд, арт-объект и бежит показать его маме, которая вся в белых одеждах. А она морщится, отводит взгляд, может ничего не сказать. Но ребёнок оказывается со своим возбуждением, вдохновением — без поддержки.

Важно замечать, что никто здесь не виноват. Это ситуация, в которой просто очень жаль, что так происходит. Однако затем мы и во взрослом состоянии периодически попадаем в переживание стыда. У нас есть чувства, мысли, переживания, и стыд может быть по поводу чего угодно. Мы можем испытывать какие-то эмоции и быть на сто процентов уверенными, что иметь такие переживания ужасно, стыдно и некрасиво.

Например, в группах на первой трёхдневке люди периодически сталкивались с тем, что злиться и раздражаться — некрасиво. «Почему ты такой злой мальчик, такая злая девочка? Я не хочу тебя таким видеть». И тогда это уже есть внутри.

Если у меня был опыт, что важные люди в моей жизни не хотели видеть меня таким, если я боялся, пусть не рационально и неосознанно, что меня таким не будут любить, принимать, что меня изгонят, то мне и сейчас страшно это проявить. Рядом уже другие люди, не моя семья и не родители, но я могу головой понимать, что у них, возможно, совершенно другие взгляды и представления, — и всё же думать: «Чёрт возьми, а может, и нет? Откуда я знаю?»

Например, ведущая группы или терапевт в индивидуальной терапии говорит: «Всё в порядке, я тебя поддерживаю, злиться нормально, я сам злюсь, у меня это всё время бывает». Всё это замечательно, но почему я должен сразу в это поверить? Меня тридцать лет убеждали в обратном, у меня есть неприятный, опасный, болезненный опыт. Есть люди, которые предлагают мне другую среду.

И здесь всегда возникает точка риска — риска доверия. Я могу рискнуть и попробовать проявить то, что мне всю жизнь было страшновато показывать: какую-то свою часть, злость, уязвимость, чувствительность, нежность. Например, брутальный мужчина может думать: «Как я вообще могу плакать?» У всех есть разные подобные идеи.

Это может получиться только через опыт: рискнуть, довериться, показать краешек этого и посмотреть на реакцию. Часто ведущие группы говорят загадочную, хотя очень простую фразу: «Посмотри на людей в группе». В этом и есть смысл: может быть, удастся обнаружить другой вариант реальности, не тот, к которому я привык. Увидеть, что здесь люди реагируют иначе.

Если возвращаться к стыду, в этот момент меняется ощущение поддержки в среде, поддержки в поле. Я могу заметить, что здесь она, похоже, есть. Люди могут общаться со мной таким, для них это выносимо, хорошо и, возможно, даже приятно, что я такой.

Стыд приносит много дискомфорта и напряжения, но в нём есть и ценное. Кроме прочего, он регулирует возбуждение. Если взять лёгкую форму стыда — смущение, — оно может быть и приятным: вызывает волнение, но одновременно и удовольствие. Оно может быть сигналом того, что мы немного приблизились к другому человеку.

Если я подхожу к человеку на шаг ближе, я могу обнаружить смущение. А если с разбегу прыгаю куда-то и сразу оказываюсь в его объятиях, то могу испытать сильный стыд, потому что слишком быстро приблизился. Поэтому при контакте и вхождении в отношения важно постепенное движение.

В группе можно долго сидеть рядом с человеком и иметь привычное представление о том, как он выглядит. А потом оказаться с ним в круге, выйти на сессию клиента и терапевта — и возникает совершенно другое впечатление. Может быть, другой ракурс или дистанция. Замечаешь, что у человека другое лицо, другие глаза, и это сильно впечатляет. Он в этот момент тоже видит себя иначе. Это вызывает смущение.

Когда мы приближаемся, мы начинаем видеть то, чего не видели издалека: можно рассмотреть прекрасные глаза, а можно — морщинки или кривой нос. Это нормальная ситуация. Если у нас есть жёсткое представление, что при приближении будет увидено что-то, что не понравится, мы будем стараться оставаться на дистанции, мешать человеку приблизиться и искать для этого причины.

Есть ещё одна важная вещь: стыд может быть маркером соответствия себе и собственным ценностям. У меня есть личный пример. В Starbucks, когда делают кофе, всё время спрашивают имя. Очень заманчиво назвать другое имя — не Наташа или Маша, а, например, Эсмеральда или Пенелопа. Но я никак не могу это сделать. В момент, когда я думаю, что девушка спросит меня, как меня зовут, а я отвечу: «Пенелопа», я чувствую стыд. Спасибо тем, кто так делал: вы мои герои, это вселяет надежду, что и у меня получится.

Люди могут прийти в прекрасное сообщество, где говорят, например, о свободе. И тогда возникает: «Вау, свобода, никто меня не удерживает, я буду свободным, потому что это правильно». Многие терапевты бывают такими: «Мы очень свободные, и кого хочешь загрызём за это». Появляется ещё одна идея, ещё одна норма.

Или, например, идея, что чувствительность — самое важное. Это может превращаться в такие диалоги: договорились с человеком встретиться сегодня в три часа дня, он не пришёл. Потом вы разговариваете, и он говорит: «Знаешь, в 14:45 я почувствовал что-то такое и понял, что сейчас важнее не прийти, а остаться в другом месте». И чувствительность становится интроектом.

Мне кажется, интересно наблюдать, как одни внутренние правила и нормы меняются на другие, а мы попадаем в новые ловушки. Поэтому идея подлинности, настоящности для меня звучит немного иначе. Она тесно связана с понятием «здесь и сейчас», «здесь и теперь», с возможностью в каждый момент обращаться к себе, к своему состоянию, обнаруживать и заново открывать себя для себя.

Не так, что я решил: раньше был несвободным, а теперь стал свободным — и появился ещё список из восемнадцати новых пунктов. Скорее, это возможность обращать на себя внимание, замечать окружающую среду и людей рядом. Они никуда не деваются, их невозможно вычеркнуть. Но я могу заглянуть в себя, проделать ту работу, которую мы называем осознаванием. И её невозможно проделать раз и навсегда.

Нельзя однажды осознать себя, узнать, какой ты на самом деле, и дальше просто так жить. Это постоянное усилие. Хотя усилие, скорее, не в том, чтобы осознавать, а в том, чтобы отодвинуть помехи для осознавания и заметить: как сейчас? Что со мной происходит? Что я чувствую? Каково моё телесное состояние? Что для меня сейчас важнее? Какой выбор я делаю в отношениях с людьми?

Это, наверное, более сложный вариант, потому что у меня нет готового списка того, как правильно поступать. Я всё время нахожусь в поиске, по сути, занимаюсь творчеством. Из большого количества разрозненных стимулов — из окружающей среды, изнутри меня, ещё откуда-то — я пытаюсь понять, как мне сейчас поступить, как действовать, что будет для меня настоящим.

Если делать то, что предлагает Федя, важно понимать одну вещь: вы не сможете делать это хорошо, прекрасно и идеально. С этим придётся столкнуться — с собственным несовершенством. Может быть, когда-нибудь я приду к моменту, когда буду работать с клиентами и всё, что ни скажу, будет сразу заходить, подходить и приводить к невероятным изменениям. Но я надеюсь, что не приду к этому, потому что для этого, кажется, нужно мумифицироваться.

Если мы остаёмся в зоне контакта, в чём-то живом, то всё всегда немного кривое и косое. Что-то сказала — меня никто не понял. Сначала думаю: «Блин, ужасные люди, что они, тупые, что ли?» А потом понимаю: нет, надо было сказать по-другому. Это постоянная работа. Терапевт может задать клиенту вопрос, а тот скажет: «Нет, подожди, не отвечай на этот вопрос, он не подходит». И тогда можно попробовать сформулировать вопрос лучше. Это нормальный процесс.

Мы живые люди и находимся в контексте. Конечно, можно пытаться проводить идеальную сессию, но тогда нужно как будто воспарить и работать вообще вне контекста. А мы бываем в разных состояниях, у нас происходят разные события. Если терапевт находится в каком-то кризисном периоде, даже в приятном, это всё равно напряжение. Какие-то вещи ему будет легче поддерживать, какие-то — сложнее. И это не плохо. Важно, что он это знает.

Для этого, собственно, существует супервизия: чтобы обнаруживать, в чём мы сейчас можем быть более полезны, в чём более доступны. То же происходит и с клиентами. Когда мы работаем с ними, часто сталкиваемся с идеей, с которой они приходят: нужно срочно измениться. Но в этом уже заложено представление, что сейчас я какой-то неподходящий и должен стать другим.

Фокусы на изменении могут быть очень соблазнительными для терапевта. Например, терапевт придерживается ценности чувствительности, а клиент говорит: «Хочу быть чувствительным, ориентироваться на свои чувства». И кажется: прекрасно, сейчас мы будем приводить человека к его чувствам. Но это ловушка. Мы, конечно, ориентируемся на запрос человека, но сначала пытаемся обнаружить, что за ним стоит: какое переживание, какое желание и чьё это желание.

Может быть, это желание жены, чтобы он стал чувствительным, потому что она уже не может с ним разговаривать и сказала, что разведётся, если ничего не изменится. Такие запросы часто бывают. Терапевт тоже может быть увлечён идеей изменения, потому что через неё выстроена его идентичность: если у клиента есть изменения, значит, я хорошо работаю. А если клиент ходит второй год и говорит всё об одном и том же, терапевт начинает чувствовать, что с ним что-то не так и, может быть, пора уходить из профессии.

Мы можем вместе с клиентом сойтись в этой радости изменения. Но если я сразу на это соглашаюсь, то автоматически соглашаюсь и с тем, что человек такой, какой он есть, неподходящий. Здесь возникает стыд. Если говорить о том, что стыд возникает в отношениях и в отношениях живёт, то, когда стыдно одному человеку, стыдно становится и второму. Просто этот стыд будет находиться у каждого в своей зоне.

Важно исследовать эту границу контакта: как она устроена?