Лекции по гештальт-терапии. Отношение к симптому

Задача гештальтерапии зависит от того, в чем состоит проблема. Само по себе осознавание или неосознавание каких-то чувств вряд ли можно считать проблемой. Если говорить о гештальтическом взгляде, то психотерапия в этом подходе начинается, рождается и исходит из запроса клиента. Я специально акцентирую: из запроса клиента.

Можно спросить: а как иначе? Например, мы можем смотреть на человека, видеть, что он ведет себя каким-то определенным образом, и говорить: «Это патологическое поведение, ему надо на терапию». С точки зрения гештальт-подхода такой вариант невозможен, не работает. Гештальтическая философия и парадигма устроены иначе.

Здесь мы выходим в довольно глубокую область. Есть клиническая, психиатрическая, то есть медицинская модель. И к ней в определенном смысле примыкает психоаналитическая традиция. Почему я говорю «примыкает»? Если посмотреть на историю психоанализа, психоаналитическая, фрейдовская мысль рождалась все-таки в медицинской среде и, как писали исследователи психоанализа, маскировалась под медицинский дискурс. Это сложные тексты, диагностический подход к человеку: нужно поставить диагноз, затем выработать стратегию и работать с этим диагнозом. Эти вещи очень тесно спаяны.

Гештальтерапия развивалась и формировалась в 60-х годах XX века, а ее сильный расцвет происходил в Америке в то же время. Если представить культурный контекст этого места и времени, то это эпоха хиппи и связанной с ней культурной революции. Именно поэтому гештальт-подход называют гуманистическим. За этим стоит совершенно иной взгляд на человека и на помощь ему.

По сути, это попытка — на мой взгляд, вполне успешная — уйти от модели лечения. Гештальттерапевты пытаются уйти от взгляда на человека как на больного, которого необходимо правильно диагностировать и вылечить. И, возвращаясь к запросу клиента, важно сказать: когда гештальтерапия начинается с его запроса, за этим стоит принцип доверия человеку. Мы поддерживаем процесс его исследования себя, который он начинает.

Не мы приходим к человеку и говорим: «Ты какой-то нездоровый, тебя нужно дорастить, у тебя есть нарушения, которые надо лечить». Человек сам смотрит на себя и на свою жизнь, и что-то ему в этом не нравится, что-то болит, что-то вызывает интерес. И это важно: не только боль, хотя чаще всего приходит именно она, но и интерес к собственной жизни, любопытство к себе. Приходя к гештальттерапевту, человек говорит: «Я хочу говорить об этом».

Таким образом, перед нами две разные традиции и два разных подхода. В условной медицинской модели лечения важнейшим является понятие нормы: что нормально, а что ненормально; какое поведение, способ развития или взаимодействия нормален. Есть некие образы, по сути образы хорошего взрослого, к которым необходимо прийти.

В гештальтической, гуманистической психотерапевтической модели — и не только в гештальтерапии, но в ней в частности — речь скорее идет о поддержке процесса роста человека, а не о целенаправленном изменении. Когда у нас есть норма, появляется и целенаправленная схема работы: есть цель, и мы к ней идем. Например, отсюда возникает знаменитое понятие сопротивления из психоаналитической традиции. Сейчас его употребляют не только психоаналитики, иногда и гештальтисты, чему я всегда возражаю: «Ребята, это не наше слово — сопротивление».

Почему сопротивление? Потому что если мы ведем клиента к определенной норме, а он туда идти не хочет, то он сопротивляется и предъявляет нам разные формы сопротивления. Когда же мы говорим о росте, ситуация другая: рост не может быть целенаправленным.

Посмотрите на то, что растет: на цветок, ребенка, морковку. Странно говорить, что цветок растет к какой-то цели. Но мы можем видеть, что его рост чем-то затруднен. Например, растению тесен горшок, и это влияет на его рост. Или на пути его роста есть потолок, и оно не может расти вверх, поэтому начинает распространяться вширь.

Так же устроено и наше отношение к терапевтической практике. Если я вижу, что цветку мал горшок, и пересаживаю его, либо убираю что-то, что закрывало ему свет или служило для него потолком, я не знаю, как именно он будет расти дальше. Я знаю только, что исчезла какая-то помеха. Каким именно он станет, я не представляю. Более того, если я не цветочный маньяк, мне, в общем, все равно: он растет, не загибается — и замечательно. Три новых листочка — хорошо, четыре — прекрасно, два — тоже хорошо. Бутон — замечательно.

Получается, что нормирование и диагностика выполняют для нас второстепенную, обслуживающую функцию. Они нужны, чтобы понять, как помочь и поддержать человека; возможно, в том числе с помощью таблеток. Но при этом все, что с ним происходит и что он делает, я продолжаю рассматривать как его способ контакта со мной и с миром.

Что значит «делает»? Человек делает депрессию, делает паническую атаку, создает паническую атаку. Например, прямо во время разговора в кабинете он начинает задыхаться и впадает в панику. Я продолжаю рассматривать это как его способ контакта со мной и с миром. Это очень важный аспект.

Почему это непростая позиция? Потому что она становится вызовом для человека напротив, в частности для терапевта. Когда мы сталкиваемся с такими проявлениями, как приступ паники или телесный симптом, нам с этим трудно. Это форма коммуникации, но непривычная; она может напугать или очень сильно резонировать в нас.

Например, человек при вас начинает сильно кричать, закрывает лицо руками и говорит, что хочет покончить с собой. В таком случае вы неизбежно столкнетесь со своим эмоциональным откликом. Здесь иногда говорят о проработанности терапевта. Это важно, но, на мой взгляд, проработанность часто понимают неверно.

Когда говорят, что терапевт должен быть проработанным, иметь определенное количество часов личной терапии, иногда за этим стоит очень милая, но романтическая идея: будто у терапевта должны вообще исчезнуть человеческие, в том числе сложные, реакции. Будто он настолько проработан, что ему уже все нипочем. Я сомневаюсь и в возможности, и в необходимости такой проработки.

Для меня проработанность терапевта — это способность осознавать, что с ним происходит. Человек продолжает переживать, пугаться, чувствовать весь спектр человеческих эмоций, но может дать себе в этом отчет. Он знает, что с ним происходит, и это не уводит его в бессознательное состояние, например в аффект.

Итак, вы сталкиваетесь с непростым способом человека взаимодействовать с вами. Почему он вообще оказался у терапевта? Как говорит один из моих учителей, Елена Колитьевская, и мне очень нравится эта фраза: человек приходит к терапевту, потому что никто больше уже его не выдерживает.

Это не обязательно означает, что все ему прямо сказали: «Иди к черту, иди к терапевту». Нет. Есть масса вежливых способов не общаться с человеком или общаться с ним поверхностно. Даже в семье, даже между так называемыми близкими людьми можно сохранять фасадное общение.

Человек попадает к терапевту, потому что он сложно чувствует себя, сложно устроен, сложно взаимодействует с другими в силу своей истории и ситуации. Он не может получить от людей что-то важное тем способом, который ему известен. И, приходя к вам, пытается этим же способом вступить с вами в контакт. Например, бесконечно обвиняет вас, пугает или вместо сообщения о чувствах говорит о телесных симптомах: о том, что у него болит здесь и там, трудно дышать. И это становится почти всей формой его взаимодействия с вами.

Для терапевта это вызов — оставаться в диалоге, в попытке диалога с этим человеком. Трудность в том, что возникает серьезный соблазн избежать такого непростого диалога. Даже физически оставаясь в кабинете, можно предложить человеку что-то иное вместо себя.

Способов масса. Можно сказать: «Похоже, тебе совсем плохо. Сейчас есть прекрасные таблетки, давай принимать таблетки». Иногда это необходимо. Но, на мой взгляд, бывают ситуации, когда терапевт предлагает это скорее от собственной невыносимости и сложности: «Ты тут рыдаешь, я больше не могу, давай иди таблетки пей». «Не могу» в данном случае происходит внутри терапевта.

Можно предложить какую-нибудь хитрую психокоррекционно-техническую технику: ввести человека в транс. Очень удобно, когда с человеком стало трудно, сразу вводить его в транс, чтобы он стал тихим. Можно предложить что-то порисовать. Это не значит, что техники не нужны или плохи. Они важны и могут быть очень полезны.

Но у терапевта всегда есть выбор: оставаться в непростом диалоге, пытаться расслышать, что именно человек хочет донести таким способом, какой отклик он вызывает во мне сейчас, что я чувствую к нему, когда он делает то или иное. Могу ли я попытаться поговорить с ним об этом, хотя это может быть трудно или неприятно? Или же я могу аккуратно предложить ему что-то солидное, серьезное, красивое — новый модный психотерапевтический прием — и таким образом избежать собственного напряжения.