Скука и возбуждение

Когда я начала думать про скуку и готовиться к этому семинару, я поняла, что раньше вообще ничего про скуку не думала. Какие-то вещи приходили мне в голову, потом мы разговаривали, я говорила еще с кем-то — и оказывалось, что за похожей терминологией переживаний у разных людей стоят очень разные вещи. Это само по себе стало любопытно.

Потом я решила подготовиться, посмотреть, что вообще пишут на эту тему, и наткнулась на статью философа Ларса Свенсена «Философия скуки». Она произвела на меня очень возбуждающее действие. Мне вообще сложно читать: что бы я ни взяла, через какое-то время становится скучно, и я не могу продолжать. А тут я парадоксальным образом начала читать большую статью про скуку и так увлеклась, что решила выписать несколько основных интересных кусочков: что-то прочитать, что-то пересказать своими словами. Мне кажется, это хорошо погружает в тему.

Свенсен говорит, что скука — прежде всего состояние, в котором мы пребываем, но редко о нем размышляем. Я, например, поняла, что редко обозначаю свое состояние словами «я скучаю». Еще он пишет, что чувство скуки феноменологически родственно бессоннице: «Когда я теряю идентичность в темноте, охваченная внешним бесконечным ничто». Очень красиво сказано.

Оказывается, о скуке много рассуждали философы, и мнения у них разные. Свенсен приводит, например, Йоганна Георга Хамана, которого называли возлюбленным скуки. Его друг уговаривал его работать, говоря, что подлинное безделье весьма изнурительно для человека. Это совсем другая философия.

Скука обычно возникает, когда мы не можем делать то, что хотим, или должны делать то, чего не хотим. Но бывает и так, что мы не знаем, чего хотим на самом деле: в этот момент теряются ориентиры в жизненном пространстве. Тогда мы погружаемся в скуку, напоминающую безволие: что воля, что неволя, потому что у воли в этот момент нет определенного местонахождения.

Есть интересная идея о скуке и интересе у Хайдеггера. В Новое время возникло представление, что мы не можем тяготеть к чему-либо, если это не вызывает у нас интереса. Это относительно новая идея: мы должны жить, ориентируясь на свой интерес. Но в ней есть ловушка, потому что то, что интересно, со временем всегда может стать безразличным и скучным. Интерес — вещь динамическая, и, чтобы он сохранялся, нужны усилия по его поддержанию.

Иногда люди переживают, что они «неинтересные». Но, мне кажется, это трудно назвать характеристикой человека: для кого интересно, в какой момент интересно? Это очень динамическое понятие. Впервые в конце XVIII века романтики категорически заявили, что жизнь должна быть интересной, а требование реализовать себя стало всеобщим. Получается, жизнь течет между интересом и скукой: чтобы избежать скуки, мы находим какой-то интерес, и пока он есть, скуки не чувствуем.

Скука тесно связана со смыслом, точнее — с его отсутствием или потерей. Возможно, сейчас это особенно обострено, потому что раньше были коллективные смыслы, на которые можно было опираться, делать что-то и не слишком задумываться. Сейчас больше индивидуализма: каждый человек ищет собственные смыслы, и это не всегда просто, потому что не очень понятно, на что ориентироваться. Тогда скука может быть маркером нехватки смысла.

Фром тоже говорил о скуке и выделял три категории людей. Первые — не знающие скуки, способные продуктивно реагировать на стимулирующие раздражения. Если я могу что-то находить, на что-то откликаться, то не проваливаюсь в скуку. Вторая категория — хронически скучающие, постоянно нуждающиеся в дополнительном стимулировании и вечной смене раздражителей. Третья — больные, которых невозможно ввести в состояние возбуждения нормальными раздражителями. Это было написано в 1950-х годах, и он называл их именно так.

Для хронически скучающих и больных людей скука связана с неудовлетворением жизнью. В первом случае люди обречены на хроническую скуку, но умеют ее компенсировать и поэтому не осознают. Во втором случае люди время от времени остро осознают свое душевное состояние, но часто даже не понимают, что больны. Фром считает хроническую скуку одной из патологий современного общества: многие вещи автоматизированы, многое уже не нужно делать — не надо рубить дрова и так далее. Энергии оказывается много, но непонятно, куда ее девать.

Если мы не находим способов быть продуктивными, то оказываемся в скуке. Можно использовать гаджеты, алкоголь, наркотики, секс, рок-н-ролл и прочее как минутные возбуждения, но это скорее позволяет не чувствовать то, что все равно остается внутри. Скука никуда не девается. Мне показалось, что то, что Фром говорит о способе с ней обходиться, похоже на то, что в психотерапии называется творческим приспособлением. Если мы можем в ситуации найти комфортный способ обращаться со своим возбуждением, чувствовать его и двигаться в сторону удовлетворения, тогда мы не скучаем.

Есть еще красивое определение Эмиля Тардье: «Скука является плодом размышления и анализа; скука субъективна. Ее испытывают те лица, которые отдают много внимания своим радостям и своему горю, создают из них целые поэмы и внимательно исследуют глубины своего сердца. Скука есть разговор с самим собой у любителей грез, которые живут внутренней жизнью и судят о мире свысока».

Я пыталась перевести это на более привычный для себя язык и подумала о нарциссических вещах. Когда у меня есть представление о себе: какой я должна быть, что должна делать, как все должно выглядеть, — я стараюсь этому следовать и все время себя отслеживаю. Требования к себе оказываются высокими. Если я им не соответствую, то могу погрузиться в скуку.

Иногда кажется: все это уже было — с кем-то другим или с этим же человеком, не так важно. Я понимаю, что в такие моменты оказываюсь в слиянии со своей терапевтической работой, с тем, как я веду терапию, и интерес начинает угасать. Например, я иду на супервизию и делаю свою терапию предметом обсуждения. Это позволяет мне отделиться, и тогда я снова чувствую внутренний интерес, мне интересно встретиться со своим стилем. А когда я в это погружаюсь без дистанции, снова начинаю уходить в скуку.

Одна из участниц сказала, что в отношениях сталкивается со скукой там, где есть опасность. Скука для нее — маркер раздражения: «Опять одно и то же». За скукой может стоять раздражение, которое невозможно выразить прямо, поэтому оно сдерживается. Возможно, при этом хочется изменить форму отношений, но сделать это невозможно.

В разговоре о детях прозвучала важная мысль. Когда ребенок приходит и говорит: «Мам, мне скучно», взрослый часто сразу начинает предлагать варианты: порисовать, повышивать крестиком, пойти гулять. Ребенок обычно отвечает: «Нет, этого не хочу, и этого не хочу». Кажется, что у мамы уже нет терпения: что же ему еще надо?

Но, возможно, в этот момент ребенку не хватает ресурса, чтобы почувствовать возбуждение и обнаружить, что ему интересно. Он устал или ему чего-то недостает. Если маленького ребенка просто взять к себе, посадить рядом, погладить, обнять, дать эмоциональное тепло, то через какое-то время, немного напитавшись, он может встать и сам найти, чем заняться. Это очень отличается от автоматического перечисления занятий, которое сразу хочется начать.

Это связано и с вопросом о смыслах в воспитании. Сейчас родители часто растеряны: если нет общего ответа на вопрос, для чего растить ребенка и как его воспитывать, то чем руководствоваться? Иногда эту неопределенность подменяют чем-то общепринятым. И на этом фоне тоже возникает скука.

Важно учитывать и собственный родительский интерес. Если я хочу учитывать себя в отношениях с ребенком, знаю, что мне самой нравится делать, то могу искать точки соприкосновения: мы делаем что-то, что люблю и я, а не только ребенок. Но если мой смысл — быть для ребенка больше, потому что я считаю это важным, тогда я могу много делать формально, без собственного интереса, хотя это и важно для ребенка. В такой ситуации меньше энергии и больше скуки.

Мне понравилась мысль о том, что требование, чтобы жизнь была интересной, возникло из романтических представлений. Через это становится понятнее другой период скуки — например, кризис сорокалетнего возраста. К этому моменту человек часто выполнил все заветы родительской семьи: школа, институт, работа, деньги и так далее. Он реализовал то, что делал, но остается большой вопрос, было ли это действительно его собственным. И это может быть точкой скучания.

У детей это тоже заметно: родительское уже не подходит, а свое еще с трудом обнаруживается. Родительское понятно и уже давно не работает, а свое пока не стало ясным. Это более яркий момент неопределенности.

Еще прозвучала мысль, что скука как будто часто обозначает неопределенность. Само слово «скука» сразу требует что-то делать, хотя можно просто назвать состояние и признать: да, сейчас неопределенность, и можно скучать.

Когда люди говорят, что скучают, им обычно советуют чем-нибудь заняться. Но интересно, что люди часто отдыхают не тогда, когда устали, а когда в расписании написано, что пора отдыхать. В выходной день они могут спокойно лежать и не скучать. А если лечь, например, во вторник, может появиться мысль: «Мне скучно». В переживании скуки есть часть, связанная с представлениями о том, что сейчас должно или могло бы происходить.

Возможно, скуки стало больше из-за избытка энергии, свободного времени и ресурсов. Если с утра нужно идти за водой, рубить дрова и делать множество необходимых дел, скучать просто некогда. А когда появляется энергия и непонятно, куда ее направить, скука переживается как неприятное внутреннее переполнение: силы есть, но их направление неясно.

Для меня скука отличается от депрессивного состояния. В депрессии больше мрачности и меньше энергии. А скука — это какое-то высокомерное возбуждение: высокая мера, когда то, что есть, оказывается недостаточным.

Мы живем в ситуации, когда к смыслу и цели часто относятся иронично. Если человек в интеллектуальной тусовке говорит: «Смысл моей жизни вот в этом», — на него могут иронично посмотреть и начать задавать хитрые вопросы: «А что будет, если ты этого достигнешь? А для чего это?» Такое отношение мешает всерьез относиться к чему-то, верить во что-то.

Когда думаешь о скуке, появляется понятие веры: убежденности, что нечто достойно того, чтобы посвятить ему жизнь, время, силы. Цели сейчас, кажется, люди ставят хорошо, но смысла в них часто нет. Есть цели-достижения, но они могут быть бессмысленными. Не хватает мечты — чего-то, во что верят.

Есть и вопрос обесценивания целей. Человек может находиться в какой-то среде, где существует определенный набор целей, но благодаря взаимопроникновению разных сообществ легко обнаруживает, что у другой тусовки цели совершенно иные. Одни зарабатывают деньги, другие смеются над ними: «Дураки деньги зарабатывают, а мы разговоры разговариваем». И наоборот. Из-за этого трудно удерживать собственный ценностный и смысловой набор.

Тогда скука может переживаться как перебор смыслов: мучительный вопрос, во что сейчас поверить, чему отдать часть своей жизни, времени и сил, чему доверить эту часть себя. Не хватает фанатизма, идей, страсти. Если есть идея, для которой нужно что-то делать, то ждешь, когда закончится время, занятое другими делами, чтобы к ней вернуться. Такой интерес может долго сохраняться — и в нем нет скуки, хотя в нем может быть что-то нарциссическое.

Фанатизм связан со страстью. Кажется, страстности, увлеченности, горения становится меньше, и даже немного стыдно быть романтически увлеченным. Но если человек чем-то увлечен, ему очень трудно скучать.

В разговоре о «здоровых отношениях» возникает идея, что здоровая личность может чувствовать себя комфортно и хорошо в ровном состоянии, а нездоровая — только на пике, например в пограничном переживании. Тогда, если жизнь становится ровной, возникает дискомфорт: как будто нужно обязательно выходить из зоны комфорта, потому что спокойствие воспринимается как плата или как нечто невыносимое. Люди с большим стажем могут развлекать себя конфликтами, потому что иначе не удается получить сильные эмоции.

Дети, возможно, не учатся мечтать, потому что захотели — и получили. Не образуется период напряжения, когда чего-то еще нет, но ты этого хочешь. В связи с этим вспоминаются благополучные страны, например Швеция, где много суицидов. Как будто отсутствие мечты и такая затишная скука могут становиться поводом все закончить: нет интереса, нет возбуждения, завтра будет так же хорошо — и это ужасно. Базовые потребности удовлетворены, а духовные потребности как будто не образуются.

Возможно, поэтому так много волонтерских движений: появляется возможность, например, помогать детям, и люди находят в этом смысл, начинают вкладываться. Это действительно может захватывать и давать энергию.

Непонятно, можно ли серьезно относиться к смыслам, если у человека нет идеи жизни после смерти. В христианстве она есть, а в буддизме эта тема подробно разработана: переселение, перерождение, практические техники. Нужно упорно тренироваться, развивать сознание, совершать добрые дела, чтобы потом переселиться куда нужно. Это превращается в квест длиной больше одной жизни.

Если идеи продолжения после смерти нет, возможны другие опоры: гедонистическая концепция — «надо оторваться» — или вклад в тех, кто будет после тебя, прежде всего в детей. Это тоже способ продолжить себя.

Но если человек сидит в своей зоне и ему в ней комфортно, он скуку, возможно, не чувствует. Скука начинает ощущаться, когда он уже цепляется за привычное, ему там не очень, он хочет выбраться, но не выбирается из страха. Тогда это не просто комфорт, а застревание в нем, и оно переживается как скука.

Скука, возможно, связана с ориентировкой вовне. Поиск обычно обращен к внешнему: «Чем бы занять руки?» — а не к тому, что происходит со мной. Но если скучающему человеку начать задавать вопросы: «Когда ты начал скучать? В какой момент это произошло?» — он, может быть, пройдет небольшую терапию. Есть мысль, что про себя скучать невозможно: когда действительно занимаешься тем, что происходит внутри, обнаруживается слишком много всего.

Это особенно поражает в медитации. Там дают инструкцию наблюдать что-то в себе, и оказывается, что этим можно заниматься долго и что это интересно: внутри, в голове, все время что-то меняется и происходит, возникает контакт с другой частью себя. Медитация хорошо подходит людям, которые считают, что правильно всегда что-то делать: здесь им официально разрешено ничего не делать, причем это еще и приносит пользу. Можно спокойно посидеть, не стыдясь собственного бездействия. В созерцании и наблюдении уму, кажется, не скучно.

При этом скука — состояние, в котором невозможно найти удовольствие. В злости, печали, горе, страдании есть энергия; можно даже обнаружить удовольствие в том, чтобы страдать или печалиться. А в скуке удовольствия как будто негде взять. Поэтому она похожа на нулевое состояние: нет ни положительных, ни отрицательных эмоций, ни страдания, ни удовольствия. Но человек не может его принять и сопротивляется ему.

Скука еще и социально неодобряема. На человека, который скучает, легко сказать: «Заняться делом надо». В этом есть стыд: скучать вроде бы нехорошо. Возможно, если начать поддерживать скучающего, говорить ему: «Как хорошо, что ты сейчас ничего не делаешь. Это важно, это нужная часть, твоя психика отдыхает», — ему станет легче. Но скука все равно ощущается не как отдых, а как нечто неприятное.

Есть мысль, что скука — это остановленный выбор, остановленное возбуждение. Как будто возбуждение возникло, но было удержано: здесь нельзя, и оно остановилось. Именно это удержание создает дискомфорт. Тогда скука — не расслабление и не отдых.

Это связывается с идеей слияния: чтобы не образовалась фигура собственного интереса, нужно мешать себе чего-то хотеть. Хотя если ничего не делать и быть свободным, желание все равно появится. Можно хотеть и не делать, но остановка может происходить на разных этапах.

«Скучать» в смысле «скучать по кому-то» — как будто другое переживание, хотя в нем тоже есть нечто желаемое, чего сейчас нет. Когда говорят: «Я соскучилась по тебе», — возможно, скучают не только по человеку, но и по переживанию себя в его присутствии, по уникальному качеству контакта, которое невозможно получить с кем-то другим. Здесь уже есть объект, другой человек, есть направленность и желание что-то делать.

Слова похожи, и в обоих случаях можно увидеть остановленное возбуждение, некоторый запал на встречу. Но скука, возможно, больше говорит именно об остановленном возбуждении. Это видно и в терапии: человек может сильно останавливать свое возбуждение, сам на скуку не жаловаться, потому что привык к себе, но рядом с ним становится скучно, даже клонит в сон. Это может быть маркером: как будто его состояние вынесено вовне и создает вокруг себя особое поле.

У нас был преподаватель: лысенький дядя с бородкой. Он приходил, садился и полтора часа объяснял, как мы плавно переходим от естественного к безобразному, потому что естественное безобразно. Это было настолько скучно, что храп раздавался на всю аудиторию: сто тридцать человек сидели и спали. В скуке, как мне кажется, нет метафизики. Там, где есть нудная тягостность, нет доступа к жизненной энергии.

Скуку часто связывают с повторением: скучно, потому что это уже было. Например, книгу, которую уже читал, редко хочется перечитывать. Но один и тот же фильм можно пересматривать сто раз и каждый раз находить в нем что-то новое; каждый раз читаешь или смотришь по-новому. Конечно, это относится не к каждому фильму и не к каждой книге. То, что нельзя посмотреть больше одного раза, оказывается скучным, банальным.

Мне кажется, это связано со способностью к дифференциации: чем лучше я могу различать нюансы и оттенки, тем меньше скуки. Это видно по детям. Если привести их в галерею и просто поставить перед картиной, им, конечно, будет скучно. А если они начинают искать информацию об авторе или картине, если поставить их перед «Черным квадратом» и предложить посмотреть, что там происходило, прочитать табличку рядом, — появляется возможность контакта.

Получается, скука — это отсутствие контакта, а контакт возможен, если среда дифференцирована снаружи и внутри. Чем больше способность различать внешнее за счет внутреннего знания, тем больше вариантов контакта и тем меньше возможностей скучать. Если я ничего не понимаю в галерее, в которой нахожусь, мне уныло. А если у меня большой опыт посещения галерей и рассматривания картин, многое может увлечь: мысль за мыслью, процесс за процессом. На одну картину можно смотреть часа два. С книгами и литературой так же: чем больше начитанность, тем больше следующая книга вызывает возбуждение.

То есть скука — это переживание некоторой слитности, недифференцированности внутреннего и внешнего поля. Появляется что-то дифференцированное — появляется контакт и возбуждение. Чтобы не скучать, нужно многое иметь внутри, чтобы удачно проецировать это вовне, в том числе на «Черный квадрат».

Можно взять аналогию с «Войной и миром». В семнадцать лет читаешь ее и реагируешь на сцены ранней влюбленности, на первый бал. В тридцать лет интересуют совершенно другие вещи, хотя читаешь то же самое. В восемьдесят, возможно, остаются только батарея и смерть, только глубина. Ты находишься в контакте с одним и тем же текстом, но фокус смещен, потому что твоя внутренняя история уже накопила достаточно опыта.

Это связано и с подростковым, мало дифференцированным состоянием. Если между появлением потребности и ее удовлетворением очень маленький интервал, если ребенок захотел и сразу получил, то постепенно ему становится скучно. Можно представить человека с волшебной палочкой: он чего-то захотел — и это тут же появляется. Исчезает процесс фрустрации и преодоления. Вроде бы это другое, но в результате тоже скучно. Не может быть только одно удовольствие: не хватает опоры. Иногда само движение к удовольствию интереснее, чем точка после него. В контакте интересно именно движение к удовольствию, а когда удовольствие уже получено и наступает постконтакт, там может быть скучно.

Я задумалась, как так получилось, что философия — наука, которой отдавались великие люди, — превратилась в институциональную дисциплину. Что произошло с миром? Может быть, появились науки, которые стали что-то объяснять, а философия ушла на второй план. Но мне кажется, в философии, как и в психотерапии, многое зависит от личностного фактора. Одного философа я не могла читать вообще, мне было трудно воспринимать философию. А другого прочитала — он был достаточно понятно написан, и я почувствовала интерес.

Может быть, многое зависит от преподавателя. У меня преподаватель философии была ужасная, я даже помню, какая она была. А у кого-то тренер по айкидо был преподавателем философии — и это звучит логично. Но все-таки что-то должно было измениться в мире, чтобы наука, которой люди так отдавались, стала такой. Сократ, очевидно, был интересен современникам. Почему теперь это часто не так — я прямо не могу ответить.

Есть современные популяризаторы физики, литературы, математики, которые рассказывают интересно. Но список литературы на лето с детства может портить настроение. Если прочитать «Мастера и Маргариту» слишком рано, ничего не понять и решить, что это ерунда, впечатление испорчено. А в зрелом возрасте уже может быть неинтересно, потому что книга была прочитана раньше. Получается, удовольствие испортили два раза.

С философией, возможно, происходит то же самое. Когда-то она могла быть по-настоящему увлекательной, но трагедия нашего образования в том, что для этого нужны преподаватели, которые умеют не скучно преподавать, умеют заинтересовать. Это почти чудо. Когда я пошла получать второе высшее по психологии в МКПУ, я была в шоке от того, что сидела на лекции и чувствовала: мне интересно.